Твоя кровь – моё дыхание...

Чон У понимает, что медленно, но верно сходит с ума... Всюду ему мерещится странный образ: высокий черноволосый мужчина с белой кожей, тонкой и холодной, как лёд. Губы подобно бутону кровавой розы — трепетно нежные и манящие коснуться, чтобы каждой клеткой существа прочувствовать их чарующую мягкость. Они тронуты ехидной усмешкой: чуть изогнутый контур придаёт бледному лицу пугающее выражение тоски и дьявольского торжества. Тёмные глаза пристально смотрят в самую душу, и в них прячется голод, изнуряющий и древний настолько, что туман прошлых дней обратился в пыль. Незнакомец тянет руки к нему, беззвучно шепча: — Помоги…, — заставляя вздрогнуть от ледяного страха и непреодолимого желания подчиниться сокрушающей силе голоса, разносящегося эхом в сознании… — Ю, ты меня слушаешь? — раздражённый голос начальника вырывает парня из жуткого транса. Он отчаянно моргает, фокусируясь на красном от гнева лице. — Да-да… Чон У уже не пугается разъярённого крика. Выпученных глаз, вылезших из орбит от напряжения. Широко раздутых ноздрей и слюней, брызжущих изо рта. Он привык. На него постоянно вопят. Им всегда недовольны. Что бы он ни сделал — всё не так. Оставаться на работе допоздна, переделывая очередной забракованный проект — противная рутина. Парень не жалуется. Ему просто хочется… исчезнуть… Навсегда… *** Приятно идти по затихающим улицам вечернего города, попивая прохладное пиво и наслаждаясь блаженной пустотой в голове. Никто не кричит. Не дёргает. Ты предоставлен самому себе… Чон У останавливается и растерянно оглядывается по сторонам. Незнакомый район. Бродящие кошки путаются под ногами, стройным хором выклянчивая еду. А на крыльце задрипанной общажки — снова его вездесущий спутник. — Ты заблудился, Лапуля? — ухмыляется незнакомец. — Не хочешь переночевать тут? А утром домой пойдёшь. Ю Чон У знает, что должен бежать без оглядки. Всё его естество орёт об опасности. Но алкоголь, разжигающий кровь и туманящий разум, побуждает лишь безразлично кивнуть. И без капли сомнения шагнуть на порог ветхого здания… Чон У не замечает облупившихся стен, выпачканных сажей. Не слышит треск обрушившейся где-то наверху комнаты. Не задыхается от клубов пыли и грязи, поднимающихся столбами вокруг. Не теряет ровного шага на крошащейся лестнице, норовящей обвалиться. Не видит трещин на стенах, кишащих живностью всех мастей. Лишь ступает бережно и бесшумно, ища нужную комнату. Всё, что сейчас важно — кому-то он жизненно необходим. Кто-то нуждается в нём. Пустая, покрытая толстым слоем паутины и плесени, комната. Из мебели — только труха вместо кровати. И на осыпающимся покрывале — иссохшая мумия, чьи рёбра вот-вот рассыплются в прах. — Помоги мне…, — снова умоляет в голове голос. Теперь он сильнее, чётче, реальнее. Парень не осознаёт, что творит. Сейчас он поглощён чужим отчаянием, пронизывающим каждый звук голоса, что звучит повсюду. Страшно хочет стать чьей-то… нуждой. Тонкое лезвие карманного ножика плавно скользит по лихорадочно горящей коже, распарывая. Струйка крови медленно течёт, окропляя вязкими каплями высохшие губы. Алые капельки пачкают кожу, застывая в глубоких, сухих, морщинах. Несколько секунд царит гнетущее безмолвие, дышащее жгучим негодованием и самобичеванием.

«И здесь облажался!»

Но вдруг губы мумии начинают дрожать. Пульсирующая сеть мышц покрывает хрупкие кости. А их обтягивает нежно-белая кожа, бархатная, но мертвенно ледяная. Грудь расправляется для первого глубокого вздоха, вбирающего сладкий аромат крови… Парень замирает, затаив дыхание. Завораживающий образ, преследующий его по пятам, становится всё более… осязаемым. Чон У слышит судорожный глоток. Ощущает холод, исходящий от кожи. Видит взгляд, подёрнутый мертвецкой мутью, но постепенно приобретающий кристальную ясность. И дрожит от хриплого голоса, ласково произнёсшего: — Ты разбудил меня… Мужчина соскальзывает с кровати, неуловимо приближаясь к застывшему парню. Длинные пальцы мягко сжимают скованные смятением плечи, ненавязчиво вынуждая расслабиться. Тёмные глаза с играющими в их глубине красными искрами глядят с любовным любопытством, кажется, читая блуждающие в вяжущей пустоте мысли и исчезающие отголоски леденящего душу ужаса. — Ты хочешь быть… нужным, мой милый! Тобой только пользовались и никогда не ценили…. Вот почему ты услышал мою мольбу. И пришёл… Чон У прикрывает глаза. Впервые за свою короткую жизнь он чувствует… умиротворение. Наконец-то всё сделано правильно. Эти ласковые руки, обнимающие его пылающие щёки, излучают… благодарность. А прикосновения мягких губ к уху успокаивают шёпотом, в котором по-прежнему слышится остервенелая нужда. — Останься со мной, Лапуля… Позволь показать, насколько ты для меня драгоценен… Хладное дыхание обжигает пересохшие от волнения губы. Чон У теряет смущение и стыд. Просто принимает свою реальность. Ему всё равно, что, возможно, это всё игры его больного воображения. Не страшит участь быть погребённым заживо под обломками рухнувшего дома. Всё теряет значение… Важно лишь то, что сейчас Чон У чувствует в чужом голосе… нежность, принадлежащую лишь ему. Видит голод в потемневших прекрасных глазах, вызванный им. Ощущает нетерпение в осторожных касаниях, исследующих каждый его трепещущий дюйм. — Останусь…, — уверенно шепчет Чон У. И в награду за смелость получает… поцелуй. Холодные губы движутся трепетно, касаясь горячей кожей почти невесомо. Парень обнимает шею мужчины и сам углубляет поцелуй под тихий смешок. Жадно проводит языком, обводя точённый контур. Нежным мазком пересчитывает ровные зубы, заостряя внимание на удлинившихся клыках. Но не прерывает ласку, лишь аккуратно облизывает по очереди, с восхищением наслаждаясь их остротой. С неохотой отпускает полюбившиеся уста, снова теряясь в алых искрах голодных глаз. — Ты так сладок… Так вкусно твоё неистовое желание, Лапуля…, — воркует незнакомец, припадая поцелуем к влажной шее. Лижет, клеймит яркими отметинами бронзовую кожу, вырывая громкий стон. Чон У слышит, как рвётся под сильными руками его одежда. Шуршат сброшенные на пол съеденные молью лохмотья, обнажая белоснежный торс. Парень прижимается теснее к мужчине, жаждая больше ледяного жара. Обхватывает ногами талию, чувствуя ладони, вцепившиеся в напряжённые бёдра до синяков. И довольно стонет, роняя голову и зарываясь носом в смоляные пряди, с упоением вздыхая запах железа и удушающей затхлости. Задыхается, но всё равно дышит-дышит, оглушённый бешеным стуком собственного сердца. Чон У сознаёт, что… летит. Потолок всё ближе. Но высота не страшит. Его держат крепкие объятия. Руки, гладящие выгнувшееся навстречу тело, не позволят выскользнуть. Губы, вырисовывающие на груди памятные узоры, не дадут страху завладеть им. Чоу У сидит верхом, сдавливая сильнее чужие бока. Перевернутая с ног на голову комната умиляет его. Так же, как глаза незнакомца, смотрящие с хитрым прищуром. — Ты — невероятный, Лапуля! — слышит он нежный смех. И ощущает, как пальцы скользят в него, чем-то смазывая полыхающее нутро. — Не бойся. Я держу тебя! — и парень тихонько дёргает бёдрами, заполняя себя. Ещё один плавный толчок. Пальцы гладят, поворачиваясь, растопыриваются на манер ножниц, растягивая.... А потом резкий поворот, и Чон У с силой вжат в корявый потолок, глотая вскрик. Он крепче сжимает ногами любовника и перестаёт дышать, ощущая, как головка красивого члена тягуче погружается внутрь, распирая узкие стенки мелкими толчками. Войдя полностью, мужчина останавливается, нежно сцеловывая слёзы с покрасневших щёк: — Лапуля…, — молвит с придыханием, будто забывая, как говорить. В голосе — жажда и всепоглощающая нежность. — Твоя кровь — моё дыхание. Навсегда. Он движется неспешно, изящно подбирая правильный угол. Вминает в себя плотнее трясущееся от напряжения тело, лаская несдержанно кричащие губы. С каждым метким ударом проникает глубже, кажется, доставая до самого заполошного сердца. Сильно, но щемяще бережно вжимает тело Чон У в полоток, дабы тот не елозил при толчках. И жадно вздыхает стоны, переходящие в задушенные хрипы. Впивается клыками в распахнутую для него шею, всасывая живительную влагу, разгорячённую вспышкой удовольствия и страстью, отнявшей у парня душу. Слизывает капли с довольным урчанием, подхватывая дрожащее в предоргазменной муке тело. Каждый глоток слаще предыдущего... Каждый чужой выдох — отчаянная мольба:

«Ещё…»

Но Лапуля слишком сладок, чтобы осушить его так быстро. Поэтому мужчина шепчет: — Ты мой, Ю Чон У… До последней капли крови... Ценнее тебя нет никого на свете... Клянусь... Чон У видит перед глазами ослепительный взрыв. Ему так уютно в холодных объятиях. Так приятно саднит укус. Так вожделенно мягкие губы ловят загнанный выдох. Так сладко пальцы размазывают по обмякшему стволу белесое семя. Пьяный бред? Вампир? Плевать…

У каждого свои недостатки!