Заманчивая грубость.

Убереги меня от излишних страданий, Просто подойди и возьми. Как однажды в пятнадцать, в самых грубых мечтаний Как однажды, когда утопали мы в грязи. Невозможно забыть тебя, тело твое и душу, Поглотил ты меня целиком, даже почти не целуя мою тушу. Мы снова увидимся здесь, когда ты будешь пьян, А я снова и снова подойду и скажу, как по тебе скучал. Но ты не вспомнишь на утро, а я уйду. Чуя-Чуя, просто забудь, что я кого-то за тебя убью, Просто забудь, что мы враги и не целуй с той грубостью, Ведь мы оба знаем, что нужно перестать жить этой гордостью. И вот, встретившись снова спустя целых семь лет, Я снова слышу твой пьяный лепет в трубке. «Дазай, я чувствую запах твой, сигарет.» А дальше и не разобрать слов, но я готов пойти на уступки. Забираю тебя вновь со старого бара, Ты вешаешься на меня и что-то шепчешь, Я не верю ни слову твоему, кусок ты гада, Ведь ими ты душу мою безрассудно греешь. А ведь потом ты будешь кричать, Что я идиот и давно пора бы мне отъебать, Но ночью все равно я помню, Ты каждое действие мое продолжал одобрять. Просто перестань играть со мной, шутя, Сегодня утром я впервые не ушел от тебя. И наверное кому-то там молил, чтобы ты не послал меня, крича. И сидел утром рядом, странно ласково шепча: «Хоть раз, хоть на ночь… Просто полюби меня…»

***

Проклятая переменчивость чувств, да и в целом сам для себя, Дазай — та еще загадка. Еще со времен конченого пубертата, который, кстати, у него так и не прошел по ощущениям, мужчина совершенно себя не понимает. А как тут поймешь? Лет семь подряд пиздишь каждому встречному о ненависти к эталону красоты агрессии и ненависти ко всем и каждому, рыжему ублюдку, а после, той же самой ночью, наяриваешь на него, вспоминая его крики и злость. И пишешь двадцать, попрошу, семь томов о его этом самом страшном проклятье — Накахаре. Тут кто угодно запутается! Даже, прости Господи, сам обладатель этой несчастной кастрюли вместо головы. Ха, вот придурок. Не зря говорят, что от себя не сбежишь. Дазай это понял почти сразу, еще лет в пятнадцать, а то и раньше. К сожалению, этот факт никогда ему не нравился, но как бы сказал Фёдор с его русскими поговорочками: «Нравится — не нравится, терпи, моя красавица!» А красивым, тот и правда, хоть лишь иногда старался быть. Может быть даже сменит бинты и, о боже! Возьмет расческу в руки и осмелится провести по голове всего пару неряшливых раз, но это только если на дню с шансом два на десять он встретится с рыжей бестией. Почему не один к десяти? Ну что вы! Осаму же не такой самоуничтожительный, чтобы вот уже почти с десяток лет гоняться за одним придуроком и надеяться на какие-то там встречи? Не такой же… Да? А да впрочем! Каждый раз, когда мысли шатена уходили в опасную бездну, похожую на ту, что описывали выше, мужчина мигом схлопывал свой мозг, заставляя его забыть об этой сомнительной зоне в его органе внутри головы. А захлопывал он как мог, часто — сигаретами, спиртным. Реже, гораздо реже, прям в совсем ужасных и печальных ситуациях — лёгкими нарко, а то дорого. И то, каждый раз себя за это даже винил, и вы не подумайте! Вина ложилась не из-за того, что он принимает, не из-за того, что он пытается перекрыть, а из-за того, что у него может появиться зависимость. Представляете какой сюр? У Дазая Осаму и нет зависимости от веществ, ха! Где же вы таких сказок начитались? Но сам шатен считал, что хватит ему главного наркотика в жизни. И к его сожалению, это не какие-то там таблеточки, спиртные напиточки и трубочки-дуделки. Это — гораздо хуже. И мужчина решил, что такой же зависимости ему не надо. К тому же, вдруг он под «кайфом» забудет выбесить Чую, обосрать его стиль, лицо и душу? Лицо и душа… Мм… Самое приятное в этом наркотике — он сам и… Так, ну вот опять! Проще никогда не думать о Накахаре, чем потом про него забыть. Абсурд!

***

Он любил дорогущее (дороже двух почек) вино, красно-бордовый цвет, свой мотоцикл, по заслугам избивать людей, одеваться в эти отвратительно соблазнительные обтягивающие брюки, глупые жилеты-корсеты и всякая такая белиберда, что на рыжем, словно издеваясь, смотрелась слишком хорошо и правильно. Аж тошно! Перед кем он вечно крутит своим телом? Он же совсем не понимает, что с его то видом ходить и размахиваться кулаками и угрожать задушить Дазая — это почти приговор для самого шатена. Как только тот вспоминал эти чарующие крики, угрозы, легкие, а иногда и не очень придушивания, удары… Внутри Осаму все пылало огнем. Словно все человеческое, что давно покинуло его, вдруг вновь возвращалось и обострилось в раз так двадцать! Все поднималось тяжелыми глотаниями, вязкой слюной, и неотводящим взглядом от своего псевдо-напарника, что мог по ходу этого переворота внутри шатена избивать кого-то на задании. Божечки, какая дурость его поразила.? Это же уму не постижимо! Столько лет в мафии, после разрыв и встреча, когда он уже в ВДА! После эти битвы и вообще прочая, глупая дичь, и вот какого-то гребанного хуя они снова напарники! Над ним и его выдержкой определённо издеваются. И ведь выдержке Дазая все всегда завидовали! Признаться, она у него работала во все отношения кроме Накахары, но это — уже как-то совершенно другой разговор. И ведь теперь чувствам не прикажешь. Запущено то, что теперь никак нельзя остановить, повернуть назад и Осаму хочется выть каждый раз, смотря на эти руки, чертовы мощные руки маленького Чуи, что сжимают не его шею! Ну почему?.. И ведь теперь, уже не получится врать как минимум себе, особенно когда столько лет подряд не можешь забыть одни и те же глаза, один и тот же взгляд полный ненависти и огня, один и тот же секс, что был у них, когда он сам был в мафии… Твою мать! Не забудешь же ведь как на зло! Ныне, спустя лет пять, после их последнего подросткового секса, Осаму хочется взвыть и хныкать. Чуя, если был активом, никогда не был нежным и именно в такие ночи шатену казалось, что он граничит на грани вознесения на небеса от удовольствия. Их половой акт в целом редко напоминал нормальный. В конце концов, они установили негласное правило — никаких лишних прикосновений. Никаких поцелуев, засосов и укусов, ничего того, что может раскрыть их бушующие чувства, которые те так отчаянно пытаются скрыть. Поэтому с тех времён шатен мечтал в самых влажных фантазиях взрослого Чую, что подойдет и сначала чуть подушит, говоря о том, как же ненавидит его, в перемешку с признаниями в любви. Затем грубо толкнет на кровать, даст может быть даже грубую пощёчину, схватит за одежду и скажет что-то такое грубое и пошлое… Обещая это обязательно выполнить, например, конкретно вытрахать его до водопада слез. Вполне хорошая идея. После нависнет сверху, не жалея губы будет их целовать и кусать, слизывать кровь с них, плавно переходя на шею, оставляя ужасно заметные засосы и укусы, совершенно за них не извиняясь. И дразня. Так страстно и отвратительно дразня… Долго не давая нужного, лишь ласкать его задницу пальцами, придушивая и шепча о том, что убьет его сразу же после секса. Это было бы лучшее, что шатен мог когда-либо желать. И ведь после, на утро, он бы не ушел, как делал это в лет пятнадцать, шестнадцать… Когда после страстной ночи он вечно сливался, невзирая на то, будь он активом или пассивом. Просто убегал и они никогда про это не говорили и делали часто только по глупой пьяне. А тогда, после этого, он останется рядом с Накахарой, обнимет и прижмется, услышит утром тихие проклятия под нос, но Осаму почувствует лишь крепкую руку на своей талии, что будет притягивать ближе поперек всем оскорблениям. Блять. Дазая точно никто не предупреждал, что его тело будет желать Чую так до смешного сильно, что никакие девушки, парни, никто так и не смогут ему помочь. Так до смешного сильно, что с появлением этого отчетного желания придётся дрочить чуть ли не каждую ночь. Мужчина хотел этого всегда. С уходом из мафии ему определённо не хватало быстрого удовлетворения, но спустя пару лет и однажды в один день, он перестал контролировать это. Теперь хоть убейся, никуда не денешься. Это было уже не желание — эта была дикая потребность, что устала сдерживаться спустя долгих три года отсутствия Накахары в его жизни. Это был ебанный пиздец.

***

Наверное, Дазай ловит чувство дежавю. Иначе он не может объяснить ощущение, когда он снова сидит с Чуей поздно ночью в баре и хлестает алкоголь только так. Сам он заливает в себя не жалея вискарь, его до отвратительно нужный собеседник пьет уже какой бокал вина, что определённо выйдет ему в кругленькую сумму. Если Осаму раб лёгких и дешевых удовольствий, то Накахара даже в таком по сути грехе находит свою элегантность. Как же раздражает. Но впрочем, сейчас не до раздражений всяких! Перед ним сидит чуть подвыпивший напарник, которого так давно желала его душа, а также тело. Было почти больно понимать, что вряд ли выдастся нужная возможность. Но кто Осаму такой, чтобы не устроить ее самому себе? — Чиби-Чу… А, Чиби-Чу.! Голос выходил вялым. Язык был почти бессвязным и мысли путались сходясь на одном единственном: «Хочу, чтобы он меня трахнул.» — Ублюдок, еще раз ты меня так назовешь, обещаю, задушу к хуям собачьим! Голос Накахары тоже не был особенно трезвым, а сердце Дазая уже пропустило пару ударов. Чуя, как же не стыдно попадать прям в самые грязные фетиши Осаму буквально каждым словом! Как метко. — Тогда я буду называть тебя так чаще… Раз мне в награду та-а-акая хорошая вещь. Мужчина ехидно смеётся, опуская очередной стакан со спиртым и бесстыдно пялясь на Накахару как маньяк-извращенец. Чуть ли не раздевая его одним чертовым взглядом. — Значит не задушу… А наоборот, живым оставлю. Тогда ты поймёшь, что не надо меня так называть? Ответил рыжий, закатывая глаза и также делая решающий глоток. Мужчина прекрасно видел жаждущий взгляд, но предпочёл его игнорировать, потому что если вдруг он решит хотя бы на секунду задуматься о смысле этого взгляда, боюсь, у него встанет мгновенно. Чуя только казался, недотрогой, но куда уж там? Слишком давно у него не было такого… Идеального в каком-то смысле партнёра по сексу, да и не только. Достойного принять его, или чтобы, о чудеса, Накахара сам лег под кого! (И подумаешь, что такое происходило только с Дазаем в редких случаях слабости. Это упустим.) Так что тело ныло от недосягаемости этого придурка, а ведь рыжий прекрасно знал о всех его грязных фетишах, что не делало ситуацию легче. Тем более пьяный мозг отказывался воспринимать привычные границы и стены, становясь слишком открытым и уязвимым во всех планах. — Ну Чу-у-уя! — Дазай почти захныкал и от этого звука внутри Накахары все перевернулось. Черт бы его побрал! — Ты не можешь быть так жесток со мной… Раз уж пообещал задушить, так сделай это… Гребанный Осаму с его гребанными словами. Чуя ненавидел его так сильно, что хотел исполнить его просьбу прям здесь и сейчас, но понимал, что бармен мягко говоря этого не оценит, поэтому мужчина лишь вздохнул. — Если хочешь, чтобы я тебя задушил, идем в другое место. Мне не надо, чтобы все видели акт убийства. Ты же суицидник хуев, считай, услугу тебе сделаю. Хмыкнул Накахара, уверенно держа лицо и вспоминая лишь то, как он приложил карточку для оплаты, не задумываясь о сумме, которую он сегодня нагло спустил. Видя воодушевление и озорной огонек в глазах шатена, тот повторяет движения рыжего, оплачивая и они выходят. И как бы шатен не пытался скрыть, рыжему все было до прелестного очевидно. — И как я просидел с тобой весь вечер? Да и поздно уже дохуя… Я, наверное, домой. Ты тоже иди домой — в канаву, например. Чуя усмехается, зная, что делает такими словами. Осаму хочется лишь одного — рыжего сверху, беспощадно кусающего и трахающего его. — Чиби, ты серьёзно сейчас?.. Какой же ты жестокий! И шатен снова жалобно захныкал, очевидно разочарованный тем, что ему не дали даже поддразниться, ведь он сам попал в сеть дразнения. — Ублюдок. К тебе или ко мне тебя душить поедем? Как бы невзначай кинул Накахара и в итоге они оба поняли, что это определённо был конец для терпения и выдержки их обоих.

***

Приехали они в итоге туда, чей адрес Чуя вспомнил первым — свой. Еле назвав таксисту то, что ему нужно и оплатив благодаря приложению, они зашли в его квартиру, лишь культурно сняв ботинки и налетая друг на друга так, словно голодные звери. Первым был поцелуй. Именно то, что они оба всегда запрещали самим себе в подростковом возрасте, так что можно было сказать, что это был их первый поцелуй. Он был рваным, горячим, а после него, почти сразу и не давая шансов на воздух, Накахара грубо схватил его челюсть и снова поцеловал, бесцеремонно проникая языком, почти впитывая в себя горячий стон Осаму. Непонятно от чего: от того, что ему критически не хватает воздуха и кружится голова, или от наконец-то грубого и такого нужного Чуи. — Что, нравится, фетишист гребанный? Нравится как легкие жжет от нехватки воздуха? Ублюдок, если я к концу этого секса убью тебя — это не моя вина. Грубо шепчет Накахара тому на ухо, пока крепко держит его шею и прижимает к стене. Дазай почти стонет от этих слов и действий. Твою мать, все именно так, как представляла его больная фантазия еще ту же пару-тройку дней назад при очередной ночной дрочке. И вот, Накахара перед ним делает тоже самое, что в его влажных мечтах. Смешно, но Осаму готов кончить только от этого. В такой странной страсти те приходят в спальню рыжего и тот кидает его на кровать, нависая сверху и снимая одежду. Распутывает также и бинты, невзирая на то, что Дазай часто говорит, что это его вторая кожа. А шатен и не сопротивляется. Фан-факт, раньше, парень занимался сексом только в бинтах, но сейчас, смотря на своего, не постесняюсь даже признать, возлюбленного пьяным взглядом и видеть, как он бесстыже сдирает с тебя всю одежду, оставляя абсолютно нагим… Это не то, чему Осаму может противиться. Ему уже совершенно плевать. Он просто знает, что рыжему плевать, что ему можно доверять, что все равно он никому кроме этого агрессора не покажется абсолютно голым без привычных бинтов. Это было гораздо интимнее чем все то, что у него было с другими бессмысленными людьми. — Чу-уя… Пожалуйста… Грубее, больше… Шептал пьяный Дазай, совершенно не контролируя ни свой тон, ни свои слова, ни умоляющие хныки. Рыжий над ним издевательски усмехнулся и снова придушил, ставя колено между его ног. — Что, Скумбрия соскучилась по хорошему сексу, да? С усмешкой спросил Накахара, одной рукой раздевая себя от ненужных вещей и видя лёгкое кивание и стоящий колом член, внутри него все переворачится. Лучше не становится от как раз таки органа шатена. Он видел его давно, лет в шестнадцать последний раз, да и не разглядывал — не дай боже Дазай подумает, что он занимается с ним сексом не только потому, что больше не с кем. И вот сейчас, снова видя его почти впервые, Чуя не может не тяжело сглотнуть, видя все изъяны и идеалы тела Осаму. Во всех местах, а внизу особенно. — Полудурок, ты так сильно меня хочешь, что твой член дёргается от каждого моего около-пошлого слова. Ха, не думал, что ты так по мне скучал. Рыжий нагло игнорировал свое не лучшее состояние и убрал руку, оставляя абсолютно первый засос на теле Дазая в принципе. — Да… На все… Твои вопросы… Да…а! На последнем слове его голос сорвался от прикосновений губ рыжего и его шеи. Осаму был чертовски девственным в этом плане. Мало того, что кроме Накахары никто не видел его оголенного тела, так отсюда его никто и не трогал вот так, как сейчас это делает Чуя, обводя языком все тело, оставляя наглые укусы и засосы, вообще не заботясь о том, как себя чувствует нижний. И именно от этого шатену становилось определённо раза в два лучше. — Хватит… Ах! Меня дразнить, ну Чу-уя.! Протянул Осаму и выгнулся под очередным поцелуем на его сосках и легком укусе. Твою мать, у мужчины перед лицом словно все плыло, сворачиваясь в какую-то непонятную воронку. Он задыхался только от каких-то там поцелуев и засосов. Кажется, когда Накахара хотя бы коснётся его члена, он кончит тут же. — Какая ты нетерпеливая тварь, Осаму. С ухмылкой произнес рыжий, отрываясь от своего вечернего лакомства и кажется, почти впервые называя своего нижнего по имени. Реакция была более чем приятной, Дазай простонал только от этого, по его телу прошел табун мурашек, а орган снова дёрнулся. — Чуя… Чуя, что ты со мной делаешь… Шатен шептал это пока задыхался в пьяном бреду, только алкоголь тут был уже и вовсе не при чем. Ему было до одури хорошо, хотелось больше, больше… Кажется, он сходит с ума. — Так понравилось свое имя, Осаму? Накахара продолжал издеваться, но после все же убрал руки и лишь слегка облизав без предупреждения вошел в шатена одним пальцем. Голос Осаму сорвался на внезапный крик, глаза сами собой закатились, а спина красиво выгнулась. Как же это было хорошо и он совершенно забыл эти божественные ощущения. Сейчас, да и не только, Чуя казался ему бого-подобным. Но даже лишь от одного пальца, мужчина был готов кончить прямо сейчас. — Мм, удивительно как ты выгибаешься. Такой поддатливый, а ведь в пятнадцать все сдержанным был, стона себе лишнего не давал. Приходилось брать грубо и много, чтобы хоть что-то сорвать с твоих губ. Прохрипел Накахара, оглядывая словно бешеная собака свою добычу тело шатена. Признаться, такой вид мужчины его заводил до того, что казалось разум его покидает. Такой открытый, такой громкий, такой нуждающийся и красивый… Блять, как же хочется быстрее войти в него… И Накахара так и сделал бы, если бы не остатки рассудка, что шатен долгое время был активом, а реальных последствий с больницей им не нужно. — Именно это мне и нравилось… Ах! Ты идеально… Брал меня… Лепетал Дазай, не контролируя тональность голоса и иногда срываясь в стонах на совсем высокие ноты. От чего его лепет и мольбы выходили еще более убедительными для самого Чуи. Размяв нижнего немного одним пальцем, тот добавил второй, так же грубо толкаясь внутрь, от чего Осаму не выдержал. В его глазах словно появились звездочки, он выгнулся как кот и с протяжным стоном кончил, задыхаясь в своих стонах. Чуе такой расклад не понравился и он стал снова чуть его душить, слизывая всю сперму с мужчины. — Придурок, никакого самообладания. Грубо говорит рыжий, но упускает тот факт, что от такого зрелища, он и сам чуть не излился. Гребанный Осаму, он слишком давно его хотел. — Прости… Чуя, больше… Еще… Абсолютно видимо не понимая своих слов и не вкладывая в них особого сожаления, Дазай продолжал умолять о большем, игнорируя легкую боль и глубже насаживаясь на пальцы. Спустя пару мгновений, у нижнего был снова каменный стояк. Тогда рыжий убрал абсолютно все руки, ухмыляясь и почти дрожащими пальцами ища в джинсовке, что кинул рядом, во внутреннем кармане презик. — У тебя презерватив есть.? Спросил шепотом, все еще задыхавшийся Дазай. Тело внутри ныло от желания и дикой, животной потребности. Было почти больно ждать, когда там этот дурак наконец наденет презик и конкретно трахнет его. — О. Ну зрение ты еще не потерял… Но не волнуйся… Скоро кроме слез удовольствия ничего видеть не будешь. Чуя в ответ снова прохрипел. Голос отказывался быть нормальным и тот, наконец надев контрацептив, снова навис над Дазаем, чуть надрачивая ему и вдруг входя сразу полностью. Шатен в очередной раз выгнулся и почти подавился воздухом. Глаза закатились и тот громко простонал, хватаясь за мощные плечи Накахары. Да как же ему удаётся каждый раз выглядеть довольно хрупко, но на деле иметь такую силу…? А эти сильные плечи, руки, что недавно его душили. Осаму кончит только от осознания столь желанного полового акта. Спустя минуту, Чуя начал двигаться, с каждым толчком набирая скорость и грубость, входя все больше и больше. Пока он его трахал, рыжий снова стал его душить, от чего Дазай еле сдержался, чтобы не кончить. Именно такой секс он хотел, именно о таком мечтал… Чтобы обязательно Накахара, не жалея его брал так, как хочет, душил и угрожал, оскорблял и кусал… Удивительно, Осаму никогда не хотел быть пассивом, но именно под Чую он готов ложиться каждый раз и каждый раз выгибаться как в первый. По мере их полового акта, Накахара хватал его волосы, приближал голову к себе и целовал, снова проникая языком, как одновременно проникал и попадал прямо по простате внутри Дазая. Правда, долго этого вознесения их обоих на небеса блаженства не могло продолжаться. Скорость была большая и когда рыжий понимал, что он на исходе, мужчина стал практически не выходить, вдалбливаясь в Осаму с бешеной скоростью, задирая одну его ногу наверх. Дазай же, почти кричал и выгибался, закатывал глаза, кусал губы до крови и из его глаз градом катились слезы удовольствия, как и обещал Чуя. Это было такое большое удоволетворение, что голова окончательно пошла кругом, и Осаму уже вовсе не воспринимал информацию. И спустя пару минут такого грубого и быстрого секса, Дазай громко простонал имя Чуи и излился себе на живот, а за ним кончил и Накахара. Мужчина сделал пару окончательных точков, последний раз укусил того в ляшку и вышел, снимая презик и плюхаясь на кровать рядом. — Как тебе, достаточно для того, чтобы удоволетворить твою скучающую по мне душу и тело? Ехидно спросил Чуя, почти отрубаясь от усталости и интенсивности. Алкоголь, усталось от рабочего дня и секса вдруг дало о себе знать и захотелсоь знатно спать. — Я… Да… Чу, я. Спать хочу. Обещаю, я никуда не уйду… Все завтра… Прошептал шатен и прижал к себе рыжего, утыкаясь носом в его волосы и закрывая глаза. — Я запомнил твое обещание, Осаму… Я тоже тебя люблю… И в итоге они оба два мгновенно отрубились, даже не потрудившись убрать весь бардак, сходить в душ или хотя бы просто накрыться одеялом. Действительно, все завтра. И на утро, Осаму действительно никуда не ушел, как делал это обычно и лишь чмокнул Накахару в губы утром, понимая, что им сейчас вместе это все убирать. Но с этим они как-нибудь разберутся, ведь этот секс был определённо интимнее всех остальных, а то самое обещание остаться утром — было гораздо дороже любых обещаний в ЗАГСах.