О вере

Они правда любили вечеринки. Посещали каждую, которую устраивали МОТН, искали друг друга глазами и робко улыбались. Каждый раз здесь играла громкая музыка, заглушающая собственные тревожные мысли и беспокоящиеся о будущем перешёптывания других гостей. Каждый день они были поглощены только этими разговорами, каждый день боролись с желанием от них скрыться и убежать куда-то далеко-далеко, к примеру, вернуться домой. И поэтому на этих вечеринках они любили громко смеяться и обо всём забывать, даже о том, какая это была привилегия, танцевать в смятых, но всё же дорогих костюмах и улыбаться друг другу, пока снаружи всё вокруг уничтожала война. Это досталось им вместе с высокими должностями МОТН, вместе с работой без выходных если не на передовой, то в больнице. Ему всегда хотелось спросить, имеют ли они хоть какое-то право на такие вечеринки, но каждый раз забывал это сделать, вслушиваясь в её звонкий смех. Но забывать о происходящем вокруг становилось всё труднее и труднее, особенно сложно это давалось при взгляде на себя в зеркало. Милая девушка надевала любимое загрязнившееся в некоторых местах белое платье, у которого своими же руками подрезала подол. Оно было ей слишком велико, точно раньше принадлежало высокой и красивой женщине. Как бы она не старалась, она не могла вспомнить, кто именно его ей подарил, но была уверена, это было единственное платье, оставшееся ей с родного Владивостока. О маленькой и хрупкой девочке с исхудавшим сильно лицом и совсем не милыми, совсем не красивыми глубокими мешками под глазами, в этом прелестном городе заботилось столько прекрасных людей... Они давали ей пробовать самые вкусные блюда, делились самыми красивыми вещами. И она всегда была благодарна им во всём. Но если ей быть честной, то вещи были не такими уж и красивыми, блюда не такими уж и вкусными, и всё равно Элизия не видела ничего прекраснее, чем искреннее желание приютивших её людей делиться с ней самым последним. И она была уверена, что это простенькое платьишко из белой ткани ей подарила очень благородная и потрясающая женщина. —...пусть Твоя мудрость будет их компасом, заставляя быстро прощать, глубоко любить и громко смеяться… — девочка с уставшим видом подмигивает своему отражению, ярко улыбаясь. Сегодня в главном корпусе МОТН вырубили свет. Утром сокрушительная сила войны отключила всему городу электроподстанцию, и хоть у ведущей оборонительной базы и был свой личный запасной источник электричества, администрация решила не рисковать. Но вечеринку отменять не стали. Не они с Кевином. И поэтому она тихонько вышла из комнаты, передвигаясь по громаздному зданию с помощью искусственного света фонарика. Он так забавно прыгал от поверхности к поверхности, почти как солнечный зайчик. А солнца они не видели уже слишком давно. Нет, солнце никуда не делось, просто на него никто не обращал внимания, постоянно концентрируясь на страдающих криках солдат и на собственном желании выжить. Вернуться на базу и отчитаться перед их милой, но требующей Главой… А после утонуть в объятьях тонкого матраса и неприятного на ощупь полотенца, накинутого поверх вместо одеяла. Всё своё постельное бельё сотрудники МОТН уже давно отнесли в больницу. Элизия неторопливо дошла до столовой, которая в такой час была уже закрыта. Их повара давно ушли из главного корпуса, чтобы обеспечить пропитанием других работников и постараться помочь чем-то героям, работающим в полевых условиях. Продуктов было не так много, чтобы выполнить всё это в полной мере. Но никто не мог даже пожаловаться. Все всё понимали. На одной из скамеек сидел сгорбленный силуэт. Его всегда было так легко приметить, благодаря необычного цвета белоснежным волосам, из-за которых Элизия была уверена, если она выключит фонарик, у них всё равно останется источник света. Всё это, конечно, было глупостью, и силуэт мальчика Кевина остался угольно чёрным. Элизия сняла истрёпанные босоножки и дошла до лавочки босиком, чтобы ничем не пугать друга. Села рядом. Она всегда ждала, когда он первый начнёт разговор. Элизия точно знала причины, по которым он теперь был немногословен, но пообещала себе никогда не подыгрывать с каждым днём всё больше и больше закрывающейся от них натуре Кевина. —Мей сегодня совсем не спала… — глухо начал Кевин, робко повернувшись к девочке, —Я так долго пытался её успокоить, что всю оставшуюся ночь мне самому снились кошмары. —Мне тоже они снятся, — тихо выдохнула Элизия, вглядываясь в лицо друга, улыбнулась, — но всё в них всегда заканчивается хорошо… —... Мальчик тихо всхлипнул, закрывая лицо руками. На самом деле, он очень много плакал. Он был в разы измученнее самой Элизии, у него были некрасиво тощие запястья с шеей, а красивое когда-то лицо как будто застыло в гримасе скорби и печали. От этого у Кевина нередко можно было заметить отёки на лице и начинающие формироваться некрасивые складочки “слёз”. Из его взгляда совершенно пропал блеск, а белоснежные волосы какого-нибудь великого и благородного принца начинали походить больше на унылое гнездо. Он хромал, не сразу реагировал на своё имя и всё меньше и меньше принаряжался на их любимые вечеринки в свой деловой костюм. Именно в тот, в котором она встретила его в самый первый раз. Стоящего рядом с умной Мей, робкого и красивого джентльмена, скромно реагирующего на её попытки подружиться. Но потом он шутил с энтузиазмом богатого и наглого мальчика, просил у неё советов, как впечатлить и завоевать даму своего сердца. Словно пират, что стремится украсть самое дорогое сокровище. И каждая его идея и мысль были настолько далеки от реальности, что Элизия не могла перестать смеяться над ними, словно он рассказывает ей какую-то чудную и странную сказку. Мей не любила танцполы и вечеринки. Она никогда на них не приходила, а Кевин нередко оказывался в центре внимания, и очень любил купаться в лучах славы, при этом никак не прекращая оставаться всё таким же робким джентльменом. Они любили наливать себе дорогое шампанское за барной стойкой, боясь, что кто-нибудь из зала их увидит - детей, балующихся взрослым алкоголем. И никто из них совершенно не умел танцевать, но двигаться не переставал до самого конца вечеринок, теряясь в ярких цветах и громких-громких-громких, окружающих со всех сторон, звуках. Кевин никогда не рассказывал о своей семье и о том, какой прекрасной была жизнь в Европе. Пока Элизия любила делиться всем-всем, что происходило в её любимом Владивостоке, хоть эта жизнь и была окрашена бедностью и безвыходностью. Но даже в них она видела только любовь. В её жизни было слишком много любви. Кевин был из богатой семьи, она была в этом уверена, поскольку он говорил как-то по-особенному и вёл себя совершенно не так, как позволяют вести себя дети её города. И она была уверена, он по этой жизни скучает. Однажды она увидела его на вокзале, который ещё не до конца успели перекрыть. В тот день отправлялись последние поезда, все вагоны были переполнены желающими скрыться от войны людьми. Они верили, что настигнувший их врасплох хаос не уйдёт дальше одного города. Даже когда новостные слоганы твердили о результатах продуктивной работы аналитиков МОТН: губительная катастрофа распространится на весь мир уже через месяц… Но какой объективный факт имеет право лишать людей верить? Вокзал тогда был переполнен, доходило чуть ли не до давки. Ей тогда было поручено помочь проводникам, всем, чем можно было помочь. Она протискивалась сквозь толпы, чувствуя, как чьи-то локти врезаются в её бока, а чьи-то полные тревоги взгляды обжигают спину. В руках у неё были одеяла, предназначенные для тех, кто не смог найти себе места в переполненных вагонах. После этого дня Элизия с неделю приходилась в тяжёлых чувствах, хотя всегда старалась оставаться позитивной. Она знала, что это такое - покидать свой дом в спешке и суматохе, не замечая ничего и никого вокруг. И тогда его силуэт в особенности выделялся среди бесконечных масс. На перроне она увидела знакомые белоснежные волосы. Они мягко развивались на ветру, а сам он не шевелился. Застыл и смотрел на бегающих туда-сюда пассажиров. Его толкали, пытаясь прорваться вперёд, движения людей были такими резкими неразборчивыми, что надетая на нём лёгкая чёрная куртка с десяток раз была близка к тому, чтобы оказаться под грязной подошвой ботинок паникующих. “...наполни наши сердца Твоим миром, чтобы даже в суматохе мы могли твердо стоять на ногах, зная, что никогда не останемся одни…” Даже если Кевин и хотел быть одним из пассажиров, Элизия точно знала, что это вокзал, с которого он точно не сможет сорваться. Потому как в весёлом мальчике, которого она встретила тогда, было слишком много смелости и готовности пожертвовать всем ради любимых. Никакой солдат, подавшийся в ряды обороны МОТН из-за того, чтобы никогда не оставлять свою девушку, не сможет не обернуться, покидая всё, для чего он борется. —Мей получила одобрение на мою операцию… послезавтра я стану…супер-солдатом, или, как она это называет… —Кевин, ты хотел бы тогда сбежать? Но семнадцатилетний мальчик тогда сделал один единственный шаг вперёд, увидев, как перед ним закрываются последние двери лживой надежды. —... — Кевин наклонил голову вниз, скрывая от стыда взгляд, — если бы только… если бы только все остальные смогли сбежать вместе со мной, я бы никогда сюда не вернулся. И пустую столовую наполнили тихие звуки чужих слёз, которые чаще всего не могла перебить никакая музыка. Элизии каждый раз было очень больно их слышать, потому что она понимала, что, на самом деле, ей вряд ли удастся снова услышать тот полный радости смех и улыбающиеся милые голубые глаза. Никто из них на самом деле не верил, что когда-нибудь сможет стать легче. Особенно когда даже во сне их продолжают преследовать чужие голоса, наполненные только мучением и болью, молящие о смерти и милосердии врачей. Особенно когда отчёт перед Мобиус о погибших становится всё больше и больше, а им остаётся лишь смириться и принять тот факт, что они совершенно ничего не могут с этим поделать. Вступившие в ряды солдаты на самом деле никого не могли спасти. Они были бессильны, и везунчик тот, кто мог продолжать вставать по утрам и мчаться на передовую благодаря вере в лучшее. “Господи, даруй мир Твой людям Твоим…” Шёпотом перед сном повторяет Элизия, надеясь, что её собственный голос отвлечёт её от ходящей по городу денно и ночно сирены. Им не станет легче, но пока на этот путь их направила только лишь любовь, у них, может быть, и был хотя-бы крошечный шанс одержать победу в этой войне. —Знаешь, я совсем… солдаты, они должны выглядеть по-другому. Они смелые, сильные. Я трус. Все это понимают. Я боюсь собственных снов… Боюсь засыпать без Мей… я боюсь верить, потому что за каждой моей надеждой следует очередной взрыв… —Ты ошибаешься, — Элизия мельком потрепала неубранные волосы, — мне рассказывали много историй про солдат, и каждый из них был таким же, как мы, подростком, совершенно ничего не понимающим и не знающим жизни. —Господи… — Кевин скрючился, обхватывая себя руками, — Господи, прости… И Элизия в который раз подаёт Кевину руку, без лишних слов приглашая его на центр импровизированного большого зала. У них не было музыки. Не было даже света. Они плохо различали стоящие здесь силуэты мебели и точно знали, что будут наступать друг другу на и так уже стоптанные ноги. Здесь больше не было людей. И Кевин поддаётся вперёд, не пытаясь остановить лёгкую дрожь. Он никогда не осмелиться спросить, имеют ли они хоть какое-то право на такие вечеринки, но в её нежной улыбке видел, что даже во время войны люди заслуживают веселья и счастья, шикарных балов и достойных одежд. Заслуживают этого сильнее всего во время жестоких реалиях войны. “...руководи моею волею и научи меня каяться, требовать, искренне хотеть и молить, верить, надеяться, терпеть и прощать, благодарить и любить всех…” Они наслаждались безмолвным танцем, от которого не исходило ни единого звука, в пустом помещении, в котором на самом деле было сразу так много людей, ради которых они обязаны были продолжать встречать новый полный разрушения день раз за разом, до тех пор, пока не смогут с уверенностью сказать собственным измученным отражениям в зеркале: “Мною правда было совершено всё, что было в моих силах и на что хватило моей любви и веры моей…” Молчаливое обещание, которое они давали всем людям, чьи судьбы были переплетены с их собственной. Ведь рано или поздно, даже в их чёрно-белом мире, мог наступить рассвет.