десять жизней Ли Минхо

      Шел на работу и вдруг понял: мой маршрут напоминает круги ада, только с проездным.

      Первая жизнь Ли Минхо подошла к своему логическому завершению в ноябре две тысячи второго. Когда он, в возрасте четырех лет, упал с письменного стола своего отца. Ничего ужасного с ним не случилось, если перелом лучевой кости правой руки можно считать пустяком. Но осадок, который он получил после не впечатляющего падения, называемый перманентной неудачей, остался с ним до сих пор.       Минхо никогда не считал себя везучим или удачливым человеком, хоть это и является синонимами, а значит – однородно. Он сам по себе был сплошной неудачей. И дело тут не в Марсе, который находился у него в стрельце. И даже не в плохой координации (но это, надо признать, тоже сыграло свою роль). Он просто был таким. К сожалению, врожденное.       Его мать, ярая поклонница популярной астрологии и эзотерики, даже водила его по гадалкам, знахаркам и ясновидящим. Но они все как одна говорили, что это временное и обязательно пройдет. Наврали.       Потому что не прошло. Свою вторую жизнь он потратил на падение с велосипеда, который на огромной скорости мчался с холма. Летнее день рождения сестры он пропустил по причине – травмпункт. Все, что он запомнил с того дня, так это холодные больничные коридоры, чувство легкого дежавю и как сильно чесалась кожа под гипсом.       В конечном итоге у него осталось восемь жизней, и по-хорошему надо было бы их потратить на что-то действительно важное. Но Минхо, движимый безрассудством, полным отсутствием инстинкта самосохранения и желанием выделиться, потратил третью жизнь на прыжок в озеро с карьера. Коряга, об которую он запнулся, когда приземлился, такого поступка не оценила, поэтому сломалась с противным хрустом и проткнула ему ногу. Полные восемь лет предзнаменовали собой жгучую боль, кровавое растекшееся пятно и крики ребят, которые отчаянно звали на помощь кого-нибудь из взрослых.       Уже в карете скорой помощи Минхо накачали сильнодействующим обезболивающим. Да таким, что он своими глазами смог разглядеть лик Иисуса Христа, который ободряюще подмигивал ему, смотря с полки с ярко-оранжевыми сумками и кислородными баллонами, намекая, что эта встреча – не последняя. Потом галлюциногенное приключение его покинуло, оставив после себя лишь детское дурацкое воспоминание. Которым ты не поделишься в подростковой компании, восседая на очередном гараже, но с удовольствием припомнишь лет эдак через двадцать в кругу семьи.       Впрочем, неудачи Ли Минхо на этом и не собирались останавливаться. В четырнадцать случилась первая любовь, которая не увенчалась успехом, оставив его одного с разбитым сердцем. Когда это случилось, то он грустно смотрел в окно на проезжающие мимо машины и слушал подобранный специально для таких случаев плейлист. Где-то между песней Бритни Спирс и саундтреком к мультфильму Золушки ему стало холодно, поэтому он слез с окна, закрыл его и решил, что страданий с него достаточно. Пора двигаться дальше.       А дальше была череда глупых влюбленностей, которые в моменте казались лучшим из испытываемых им чувств, но в итоге отозвались лишь горьким разочарованием по прошествии времени. Их, почему-то, Минхо не стремился записывать в список прожитых жизней, оставив там одну единственную – первую.       Итого десять минус три равняется семи, а прожитые годы стремились к зловещим шестнадцати.       – Тебе никогда больше не будет пятнадцать, – заявил Феликс, его лучший друг, когда они вдвоем сидели на гараже и пили фруктовое пиво из смешных разноцветных бутылок.       Минхо хмыкнул, отпил глоток из стеклянной бутылки и уставился на ярко-оранжевый закат. А ещё на пригоршню зеленых кустов, ветвей и травы. Это было за день до его дня рождения.       – Шестнадцать, – он тихонько исправил Феликса, который в ответ на эти слова рассмеялся и достал пачку сигарет из рюкзака.       – Будешь?       Четвертую жизнь он зачеркнул, но карандашом, оставив её на будущее для двусторонней пневмонии и агрессивного рака легких.       Шестнадцать ему все же исполнилось, стеклянные бутылки были выброшены под ближайший куст, а мама, учуяв запах сигарет, влепила ему крепкую затрещину. Весна должна была быть многообещающей.       Должна, но не обязана, так как с того времени он запомнил целое ничего. Помнил сбитые в кровь коленки, стертые до дыр конверсы и постоянное опьянение, которое не мучало в силу возраста, но изредка напоминало о себе непроходящим сушняком.       Тем же летом Феликс разрисовал ему черные кеды перманентным маркером, аргументируя это тем, что он закончил два класса художественной школы, а значит имеет полное право на маленькую художественную деятельность.       У Феликса вечно липкие пальцы, потому что сладкое он ест не переставая, а так же вагон глупых шуток-прибауток на любое слово или фразу. В карманах он всегда носит две абсолютно разные по размеру пуговицы, одинокий шуруп и засушенный сухарь, которым подпирает стол в своей спальне. А ещё у него вся комната пестрит плакатами Криса Эванса, а его девственность пожизненно охраняет огромный том комиксов и застиранные клетчатые рубашки.       У Минхо же под боком назойливая младшая сестра, конверсы с крошечным нарисованным членом и страсть к разрушению вселенной. Или у вселенной страсть к разрушению Минхо, тут вопрос спорный.       Он мечтает поступить на графического дизайнера, пьет литрами самый дешевый энергетик и по ночам читает эротические романы для девочек. Делит одну комнату с сестрой, навечно пропах сотней мистов для тела и иногда подкладывает ей под подушку свои грязные носки.       Они с Феликсом – пожизненные неудачники, рискующие с каждым годом залезть в петлю и обмотаться ей посильнее.       – Я все равно не понимаю, почему экранизация стала популярнее игры, – Феликс берет очередную мармеладку из упаковки и продолжает разговаривать с набитым ртом. – Это же классика! А актриса вообще дура дурная, дурнее дур просто нет.       Минхо откидывает голову на спинку кресла, крутится и пытается вспомнить, о чем они разговаривали. Потому что суть диалога (монолога) он потерял ещё минут двадцать назад.       – Тем, что ты оскорбил женщину, ты себе плюсик в карму не прибавил, – отзывается с верхнего яруса кровати его сестра, демонстративно увеличивая громкость телефона.       – Я её не оскорблял! Кто виноват в том, что она не умеет играть? – он берет в руки подушку и закидывает её куда-то наверх. Судя по пронзительному крику – попал.       Минхо закатывает глаза и смотрит на коллекцию клубничных бальзамов для губ (один он по праву забрал себе), блестящих лаков для ногтей и пучков для наращивания ресниц. Где-то со стены на него в ответ глядит очередной айдол, а старенький стул на колесиках противно скрипит от каждого движения.       Из открытого настежь окна дует слегка прохладный ветер, колышущий занавески. Календарь на телефоне отчетливо показывал конец мая. У них неделя до итогового теста, который должен решить их судьбу, а они занимаются далеко не тем, чем должны.       А когда пытается снова поймать суть спора, добрую часть которого пропустил мимо своих ушей, то понимает, что он скатился куда-то не туда.       – То есть, ты считаешь, что фильмы – пустая трата времени, хотя сам дрочишь на фотки Криса Эванса? – его сестра за это время успела слезть с кровати и теперь сидит на ступеньках, стянув один носок и пытаясь прицелиться.       – Нет! Я говорил не это! Ты просто переворачиваешь мои слова и вырываешь из контекста.       В итоге носок все же прилетает Феликсу в лоб, сестра была выгнана из комнаты за то, что лезла не в свое дело, а Минхо… Просто надеялся, что через неделю они наберут хотя бы проходной балл.       Не набирают.       И Минхо будет рыдать в плечо Чонина, вытирая сопли о его белоснежную рубашку, пока тот будет шокировано сидеть на ступеньках за школой и курить с Феликсом одну сигарету на двоих.       Феликс расстроенно пожмет плечами, наступит на божью коровку, которая ничего ему не сделала, но все равно была чудовищно раздавлена, а после закинет в рот сразу пять арбузных жвачек.       К тому времени у него уже проступит явный след от загара, а клетчатая рубашка, накинутая на плечи, упадет в лужу.       Чонин потушит сигарету о подошву ботинка, покашляет и разведет руками, намекая, что не знает, что им теперь делать.       В этот же момент по штанине Минхо будет ползать муравей, которого тот посадит на травинку и отправит восвояси. А потом зарыдает с новой силой.       – Мы сможем пересдать, – Феликс вытаскивает из кармана телефон, который ему подарили на день рождения, и нервно жмет по экрану. – В августе.       – И что прикажешь делать эти два месяца? – Чонин качает головой и смотрит вдаль на сборище таких же неудачников в белоснежных рубашках. Только вот они смеются, пьют алкоголь из бутылок, спрятанных в крафтовые пакеты, и улыбаются друг другу.       – Придумаем.       Минхо истерично смеется, чувствуя вибрацию телефона в кармане брюк. Когда достает его, то видит только одно сообщение, и то от Феликса.

«Че будем делать, если и в августе завалим?».

      На самом деле, проваленный экзамен не то событие, которое разрушает твою жизнь полностью. Неприятно? Само собой. Смертельно? Навряд ли. Только если вы преисполнились в синдроме отличника и плохой результат для вас – прямой путь к самоубийству.       Минхо не собирался убивать себя из-за пяти баллов, которых ему не хватило, чтобы перейти порог и сдать. Феликс, вроде как, тоже не планировал лезть в петлю раньше времени. Он ночью залез через окно в комнату Минхо, пользуясь тем, что из-за жары оно было открыто почти всегда. Его сестра ушла на ночевку к очередной подруге, которые сменяются у неё с периодичностью пару раз в месяц. А может, это всегда была одна единственная подруга, просто Минхо слишком плохой старший брат, который не следит за социальной жизнью своей сестры.       Феликс бесцеремонно завалился на нижний ярус кровати, раскинув руки. Рюкзак он отбросил куда-то к изголовью, наверняка там были спрятаны запасы кислого мармелада, крошек от круассанов с клубникой и литр газировки без сахара. А в маленьких карманах по бокам прятались карточки с покемонами, ментоловые леденцы от кашля и изломанная сухая пастель.       – Что планируешь делать? – Феликс вырвал книгу из его рук, прочитал пару предложений и откинул её куда подальше.       – Я не знаю, – честно признался Минхо, сверля взглядом пижамные штаны в полосочку.       – Уже лето.       – Спасибо, я заметил.       – Не-е-ет, – протянул гласную с таким акцентом, будто это должно было дать какой-то особый намек. – Лето! Л-е-т-о!       – Я не понимаю, что ты от меня хочешь.       Феликс цокнул, переворачиваясь на живот.       – То, что мы не сдали экзамен - херня. Гораздо важнее то, что сейчас лето, а это значит, что настало время всяких глупостей. Ну знаешь, новые влюбленности, заболевания, передающиеся половым путем, побеги из дома.       Минхо откинулся спиной на подушку и ударил его пяткой куда-то в ногу.       – Если ты пришел жаловаться, что тебе никто не дает, то уходи. Я не буду помогать тебе решать эту проблему.       – Фу.       – И я о том же.       Феликс разочарованно выдохнул, окинул взглядом кучу плакатов на стенах со знаменитостями и схватил с тумбочки очки для чтения, примеряя.       – Вообще-то я хотел предложить уехать в деревню к твоей бабушке. У неё же там милый бабушкинский домик, курочки и природа. Мы бы там круто вписались.       – Курицы бы общипали твою жопу, а ты бы ходил и ныл по этому поводу, – Минхо снимает с носа Феликса очки и кладет их обратно. Душки очков неприятно липли к пальцам.       – В этом же и смысл, не?       Посередине разгоряченного спора о том, смог бы Минхо сам зарубить курицу (не смог), в комнату зашла его мать. Посмотрела на них вопросительным взглядом, но ничего не сказав ушла спать, прикрыв за собой дверь. Она уже давно поняла, что они вдвоем слипшиеся-прилипшиеся. Два одиноких пельмешка, что нашли друг друга в разгоряченной воде и теперь вынуждены держаться вместе (сравнение целиком и полностью принадлежит Феликсу, а точнее его извращенному мозгу, что выдал такой кошмар).       Поэтому Минхо принимает предложение о совместной поездке взамен на отсутствие каких-либо глубокомысленных сравнений.       Спустя сутки он уже стоит перед дверьми вокзала, взволнованно сжимая в руке лямку рюкзака. Он решил не брать с собой много вещей, так как стиральную машину давно изобрели и лучше сосредоточиться на развлечениях, которыми ему придется себя занимать. Интернет и связь там были, но настолько медленные, что даже дозвониться в город было проблемой.       Через несколько минут ожидания ему на телефон приходит сообщение от Феликса, родители которого узнали про несданный экзамен и наказали. А значит, приехать сейчас он не сможет.       Минхо разочарованно выдыхает, подключает к телефону наушники и заходит внутрь вокзала. Покупает билет на ближайшую нужную ему электричку и идет на перрон.       В восемь утра понедельника людей не особо много, поэтому он прислоняется к стене и ждёт, иногда поглядывая на табличку, что запрещает курить. Рядом с ним стоит женщина с огромным пакетом красных яблок, а с другой стороны такой же, как и он, подросток, который демонстративно закурил прямо перед табличкой.       Через какой-то промежуток времени к этой разношерстной компании присоединяется милая на вид бабуля, что тащит с собой огромную сумку.       Бабушка оглядывается по сторонам и замечает Минхо, что не переставая глазел на неё. Она многозначительно хмыкает и подходит ближе.       – Внучок, клубнички спелой прикупить не желаешь?       – А по чём? – Минхо заинтересованно вынимает из уха один наушник.       – Шесть тысяч вон. Клубника-то вкусная, сладкая. То, что нужно в поездку.       В итоге в вагон метро заходит женщина с пакетом яблок, милая, разбогатевшая бабушка, бунтующий подросток и Минхо с огромным рюкзаком и лотком клубники впридачу.       Он недовольно проходится по вагону, выбирая лучшее место, и когда выбор всё-таки был сделан, садится у окошка в самом углу.       У него слегка дрожат руки, что держат билет, а в наушниках играет песня очередной к-поп группы, название которой он никогда даже не попытается запомнить за ненадобностью. Поезд трогается, оставляя за собой след из легкого разочарования, житейских неудач и несданного экзамена. Возможно, к этой куче ещё добавился Феликс, запертый в своей комнате на домашний арест.       Минхо даже успевает задремать, не понимая, в какой именно момент он провалился в сон. Но зато отчетливо ощущает, как его трясут за плечо. Он недовольно открывает один глаз, вытирает слюну в уголке губ и смотрит на парня, что сел на соседнее место. У этого парня футболка со смешным котом, растрепанная прическа и простой карандаш за ухом.       – Спишь?       – Сплю.       Парень хихикает и неловко загибает пальцы, смотря в окно. Минхо тоже смотрит в окно. Они проезжают мимо огромных полей, где иногда можно заметить коров.       – Коровы клевые, – говорит парень после непродолжительного молчания.       Минхо закатывает глаза и где-то в глубине души признает, что да, коровы действительно клевые. У них есть забавные темные пятнышки, они дают молоко, на которое у него аллергия, и в целом живут свою лучшую коровью жизнь, кушая траву.       – Ты что-то хотел? – Минхо останавливает песню, которая, оказывается, стояла на повторе последние минут сорок.       – Я Джисон, – он протягивает руку, и Минхо пожимает её, удивляясь тому, насколько же она холодная.       – Минхо.       Джисон растекается в кресле, продолжая загибать пальцы и кусать нижнюю губу.       – Ты храпишь, когда спишь.       – Неправда.       Минхо искренне не понимает, что ему нужно и с какой конкретной целью прервали его сон. На телефон приходит десять сообщений сразу. Видимо, появилась сеть.       Все сообщения от Феликса (больше ему писать некому), и примерно каждое второе о том, насколько же несправедлива жизнь, когда ты всего-навсего подросток. Который хочет ходить в кино на громкие премьеры, отдыхать в забытой всеми деревне и при этом читать постмодернисткие книги не для всех.       Джисону на вид лет шестнадцать-семнадцать, он выглядит настолько потерянным, что Минхо становится его жалко. Когда он говорит, то можно мельком заметить брекеты, а карандаш за ухом рискует упасть при каждом повороте головы.       Вдруг Джисон начинает рассказывать о видах паразитов, которых можно подцепить съев плохо обработанную говядину, и примерно в этот момент Минхо понимает, что поездка пройдет интересно.       Постепенно разговор скатывается к более обыденной теме, хотя Минхо искренне было интересно узнать, что бычий цепень может достигать в длину около двадцати пяти метров. А ещё он узнает, что Джисон так и не закончил школу, мать работает фармацевтом, а его любимый цвет – желтый.       – В слове желтый шесть букв, – Джисон снимает кроссовки и залазит на сиденье с ногами. – А шесть – мое любимое число.       – В слове черный тоже шесть букв.       – Это другое. Черный это… черный. Он такой тягучий, медленный. А желтый воздушный, незаметный. Ты совсем не разбираешься в осязаемости цветов.       – Куда уж мне, – Минхо зевает, поглядывая на часы, и с горечью осознает, что не проехал даже половину пути.       Джисон хихикает, прикрывая улыбку ладонью.       – Это клубника? – он указывает пальцем на судок, что стоит на соседнем сидении.       – Да. Хочешь?       – Хочу.       Минхо ставит судочек на небольшой столик, прикрепленный к окну, и снимает с него пищевую пленку. Джисон моментально тянется к ней и берет одну.       – Ты что, собрался есть немытую клубнику?        – Ну… да?       – Она же грязная! Там микробы всякие, – Минхо брезгливо морщится и начинает взглядом искать табличку туалета.       Джисон закатывает глаза.       – Все ясно, ты не знаешь, как правильно есть клубнику.       – Тогда посвяти меня, невдупленыша.       – Смотри! Клубнику ни в коем случае нельзя мыть, а так же перекладывать из судочка, в котором она лежала. Перед тем как есть, нужно спросить у клубники свой вопрос и хвостик отрывать по частям. Это как гадание на ромашке.       – Только на клубнике, – кивает так уверенно, будто понял хоть слово из того, что он сказал.       – Именно! Ещё можно достать четные зернышки, но это по желанию. Тебя поэтому неудачи и преследуют, потому что ты клубнику ешь неправильно!       – Зря я тебе об этом рассказал, – Минхо кривится, берет одну грязную клубнику и кусает.       Свою пятую жизнь он решает отдать этой электричке, знакомству с Джисоном и немытой клубнике. Хорошо, что он не может подцепить бычий цепень из неё. Иначе пришлось бы зачеркивать сразу две жизни.       Джисон причмокивает губами, запихивая сразу несколько ягод в рот. Минхо удивляется тому, как он не давится, а спокойно их пережевывает.       У Минхо, хоть сперва это может показаться совсем незаметным, повадки маленького графа и скромность премьер-министра. Он всегда моет руки после туалета, следит за КБЖУ продуктов и пьет два литра воды в день. У него фломастеры расставлены строго по цветам и алфавитному порядку, а клубнику он ест совсем уж аккуратно, маленькими кусочками.       Джисон заканчивает есть и вытирает руки о штаны, Минхо брезгливо морщится и достает пачку влажных салфеток из рюкзака, но тот лишь отмахивается и смотрит в окно.       – Эй! Кстати, а что будет, когда жизни закончатся? – Джисон хлопает в ладоши совсем как ребенок и даже чуть-чуть подпрыгивает на месте.       Минхо тяжко вздыхает от осознания, что этот секрет он в могилу не унесет, и решает проигнорировать вопрос. Об этом не знал даже Феликс, думая, что исчерченные листы блокнота и понурый взгляд после каждой заварушки – его личная придурь.       Но, как оказалось, с полным отсутствием интернета и надоевшим плейлистом он вполне может стать искренним человеком. Электричка, будь она неладна, с противным скрипом замедляется, а после и останавливается насовсем. Их немного покачивает назад, а старые и потрепанные спинки кресел врезаются в и так больную спину.       Минхо, не долго думая, предлагает Джисону выйти покурить на ближайшей станции, потому что скулы от желания сводит адски. Но тот, на столь соблазнительное предложение, лишь поджимает губы и отрицательно машет головой.       – Не куришь, что ли?       – Я могу рассказать тебе секрет? Ты поделился со мной тайной о своих десяти жизнях, хоть я и не понимаю, почему десять, а я в ответ расскажу тебе свой главный секрет. Идет?       Минхо удивленно поднимает голову и спотыкается об искренний, почти что детский и наивный взгляд. Подумав пару секунд, соглашается.       – Я… На самом деле, я – призрак.       И он смеется так, что закладывает уши. Зачесывает лезущие в глаза волосы назад и расслабляется. Ему казалось, что секреты, какими бы они ни были, должны быть… как минимум реальными. Да, Джисон, может, и живет своей призрачной жизнью, но и Минхо родился не прошлой ночью и вполне себе уверен в том, что никаких призраков не существует.       Вампиры? Может быть, да. По ним столько фильмов и книг создали, что его сестра не перестает их покупать ни на минуту. Они буквально исчисляются десятками. Так что если вампиры и существуют, то только ради капитализма во всем капитализме и мира во всем мире.       Но кому нужны призраки? По ним снимают фильмы ужасов и пишут страшилки, от которых маленький Минхо боялся спать с выключенным светом. Пора признать, что у призраков нет никакой цели. Они не могут существовать как минимум потому, что их существование не несет никакой выгоды.       – Ты шутишь надо мной?       – Я серьезно! – Джисон обиженно складывает руки на груди. Если честно, то правдивости это его истории не прибавляет. – Смейся сколько хочешь, но я-то знаю, что я – реальный призрак.       – Прям реальный-реальный? Тогда почему ты такой… человечный?       – Откуда мне знать?       Минхо недовольно смотрит в окно и разглядывает нескольких человек на станции. Кто-то вышел пройтись с милой собачкой, которая махала хвостиком и лаяла на каждую пролетающую мошку. Где-то внутри затянулся глупый узел обиды. Шутка, может быть, и была смешная, но все равно, почему-то, ранила. Возможно, потому что Минхо поделился настоящим секретом, а в ответ услышал байку из детского летнего лагеря.       – Десять, потому что у кошек жизней девять, а я не кошка, а человек. Значит, жизней должно быть больше на одну.       – Почему именно на одну? – Джисон неловко прокашливается и старательно отводит взгляд в сторону.       – А почему нет? Не на все должно быть объяснение.       Джисон хмурится и делает очень задумчивый вид.       – Я правда призрак. По крайней мере, мне так кажется. Я не знаю, как мне это доказать, если ты не веришь на слово, но я не вру.       Минхо вытягивает затекшие от длительной поездки ноги вперед и считает лампочки на потолке. Примерно на восьмой его озаряет.       – Допустим, это правда. Что делает тебя призраком? Ты можешь проходить сквозь стены?       – Нет…       – Летаешь? Кидаешь людей в разные стороны? Привязан к одному месту? У тебя трагичная история гибели?       – Нет и нет, – задумывается на пару секунд. – Да и нет.       – То есть, ты не можешь выйти из этой электрички? Ты типа призрак железных дорог? Капитан корешков от билетов? Президент «у меня правда есть студенческий, пробейте скидку»? – Минхо смеется, но когда замечает, что больше никому из них не смешно, замолкает.       – Пойдем к выходу из вагона, докажу, что я действительно не могу выйти! – Джисон быстро надевает кроссовки, даже не перешнуровывая их, и вскакивает со своего места.       Минхо, в который раз за час, закатывает глаза и тоже медленно встает. Колени хрустят, а поясница начинает противно ныть от долгого сидения на одном месте.       Вдвоем они преодолевают небольшое расстояние до двери. Коридорчик совсем маленький и узкий, им приходится прислониться друг к другу чуть ли не вплотную, чтобы стоять рядом.       – Ну?       Джисон растерянно хлопает глазами.       – А вдруг я сейчас спокойно выйду? Тогда в твоих глазах я покажусь не только вруном, но и идиотом.       – Если уж взялся что-то доказать, то доказывай до конца.       Его новый друг-призрак вздыхает со всей тяжестью этого бренного мира и нажимает на кнопку. Дверь с противным скрипом открывается. Джисон поднимает ногу вперед, чтобы пройти, но натыкается на невидимую стену. Бьется о неё пару раз и вопросительно смотрит.       – Быть не может… – Минхо протягивает руку и проводит ей пару раз там, где находится поднятая нога Джисона. Но его пальцы ни во что не упираются. Он спокойно рассекает воздух.       – Вот видишь! Это, конечно, грустно, но я хотя бы не лжец!       – Прости меня за то, что я сейчас сделаю.       – Чего? – он шокированно замирает и смотрит на то, как Минхо обхватывает рукой его ногу и пару раз ударяет ей о воздух. Ему приходится зацепиться пальцами за его спину, чтобы удержать равновесие.       Нога действительно как будто бьется о какой-то невидимый барьер, заставляя мозг Минхо работать на сто один процент.       – Если уж ты полапал меня за ножку, то, может, хоть на свидание позовешь? У меня все-таки есть принципы.       Он неловко отпускает его ногу и тянет Джисона за руку обратно на их место.       – Расскажи мне всё. Я должен всё знать!       Джисон плюхается на кресло и вынимает карандаш, который всё это время терпеливо лежал у него за ухом. Крутит его во все стороны.       – Что ты хочешь знать?       – Как ты стал призраком? – у Минхо в голове уже появилась картина того, как он заявит всему миру о том, что призраки реальны. Он разбогатеет, покажет родителям, что он не сплошное разочарование, и ему никогда не придется работать. И заканчивать глупую школу с глупыми экзаменами.       – История, на самом деле, очень глупая. Я решил съездить в одно место, чтобы навестить свою подругу по переписке, но… застрял здесь.       – Как?       Джисон неловко оглядывается по сторонам и наклоняется ближе, будто хочет рассказать самый-самый главный секрет.       – Мне так стыдно! Обещай, что никому не расскажешь!       Он кивает, готовясь слушать.       – Я не оплатил билет…       И Минхо снова смеется. У него от смеха сводит скулы и слезятся глаза.       – Серьезно? Билет не оплатил?       – Не смейся! – Джисон бьет его ладошкой по плечу. – Я знаю, что так нельзя, но у меня нет денег… Видимо, такова моя расплата.       За время их непродолжительного знакомства Минхо уже успел выяснить, что Джисон – сплошная наивность. Он гадает на клубнике, рисует закорючки на полях книг и верит в зубных фей. В нем намешан поистине детский взгляд на мир и взрослая, серьезная решительность.       Он собирает эти осколки как дешевые пазлы, у которых трескается рисунок, и разглядывает цветные резинки на брекетах. Перекатывает осколки звезд на языке и дышит корешками билетов.       Это случайное знакомство самое удивительное за всю его недолгую жизнь. Теперь у него есть настоящий призрачный друг.       – Если ты правда стал призраком только потому, что не оплатил билет, то давай мы дождемся проверяющего и я куплю его тебе?       – Но ты и так на меня потратился! Угостил клубникой, а теперь покупаешь билет… – Джисон расстроенно потирает рукой плечо и принципиально не поднимает взгляд.       – Как долго ты… когда ты стал призраком?       – Я не знаю… Может, пару недель назад? Я честно не помню.       Минхо вздыхает и упирается лбом в сложенные руки, как вдруг его озаряет.       – А как ты в туалет ходишь?       – Что..? – Джисон от шока все таки поднимает взгляд и забавно моргает несколько раз.       – Ты кушал, а это значит…       – Хватит! Не знаю я! Оно само куда-то девается, понятно?       Минхо смеется и достает из рюкзака маленький блокнотик и несколько цветных ручек с ароматизированными чернилами.       – Давай так, мы сыграем в крестики-нолики, и если я выиграю, то покупаю тебе билет. Если выиграешь ты, то все остается как есть, – он протягивает фиолетовую ручку Джисону, и тот берет ее.       – Моя выгода несколько сомнительна…       В ходе ожесточенной дуэли в нежно-голубом блокноте, обклеенном наклейками с котами, Минхо победно ставит последний крестик и зачеркивает их по диагонали. Колючие звездочки на нёбе впиваются в зубы мудрости, но он совсем не обращает на это внимания.       А улыбка, которую Джисон старательно прячет за ладонью, говорит о том, что его внаглую провели, но он позволяет быть одураченным.       – Значит, мы ждём билетера? – друг-призрак нетерпеливо качается туда-сюда и вновь залазит на сиденье с ногами.       Минхо кивает и убирает блокнот, перед этим погладив подушечкой большого пальца наклейку с котом в платье божьей коровки. На удачу.       Спустя минут сорок к ним подходит билетер, и Минхо показывает свой собственный билет, а после расплачивается за второй. С щекочущей гордостью протягивает чек другу-не-призраку, который от счастья топает ногами и взволнованно разглядывает каждую буковку.       – Ну что, мы развеяли твое проклятие? Чувствуешь себя человеком?       – Если честно, то сейчас я чувствую только то, что безумно хочу есть, – Джисон понуро опускает плечи и со вселенской скорбью смотрит в окно. Они как раз проезжали очередной небольшой населенный пункт. С милым вокзалом, на окнах которого красовались резные рамы, и потрескавшейся от времени плиткой.       Время не щадит никого, даже новые на первый взгляд билеты, мягкие сидения электрички и рельсы. И что уж говорить о молодости, которая кажется вечностью, но по сути – капля в море. Минхо знает, что его юность лишь этап. Небольшой островок мнимого спокойствия перед настоящей взрослой жизнью. Через пару десятков лет он навряд ли вспомнит, какой сладкой была на вкус клубника, какой именно экзамен он не сдал и какая песня была любимой у его сестры.       Из его памяти медленно сотрется воспоминание о блокноте, в котором развернулась настоящая дуэль. И назойливая модная песня из рекламы больше никогда не всплывет в его голове в самый неподходящий момент.       Он забудет этот день. Но его место займет любой другой. Возможно, даже лучше. Зато он навсегда запомнит призрака Джисона, отвратительный характер своей сестры и то, что в слове желтый шесть букв.       Когда они останавливаются для очередной остановки, то Джисон вскакивает со своего места, хватает Минхо за руку и тянет в сторону выхода. Помедлив, останавливается и перешнуровывает кроссовки. Они вдвоем стоят возле дверей, и Джисон нервно сжимает его руку в своей.       – А вдруг не помогло? – спрашивает не поворачивая головы. Только смотрит нечитаемым взглядом в маленькое окошко.       – Взросление.       – Что?       – Конец моих десяти жизней предзнаменует собой взросление, – Минхо сжимает руку в ответ и точно так же смотрит вперед.       Джисон не отвечает. Лишь нажимает на кнопку и внимательно следит за тем, как двери медленно открываются.       Минхо знает, что вырастет. Знает, что пересдаст экзамен и поступит в университет. Что его жизнь только начинается. И знает, что число десять – слишком маленькое. Хотя в нем тоже шесть букв.       Но он все равно отдает шестую жизнь Джисону, наступившему на плитку привокзального перрона.