Один из многих

Поворот, приворот, за… ворот рассудка. За ворота скок! За, за, за… За… щита. Ворота – защита, ворот – не защитит. А за… чем тогда за ворота?

Скок, скок, ско… лько времени прошло? За… блудился. За… метался. Или так: мотался-мотался, да никак? За-пу-тал-ся. Ско… рее, за ворота! Это за… говор!

Со… брать себя. Брать себя в руки. Со… брат. Брат, брат.

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Что-то глубоко внутри подсказывает – шёпотом на выдохе, – про двери, коридоры и лестницу с чепятью ступенями. Но расстояния – сложно. Это прямая, непрерывная линия, за которой нужно следовать. Ни крапинок, ни звёзд и разноцветных пунктиров. Не за что цепляться.       Голова болит. Улицы – ещё сложнее, чем линии. Все дороги куда-то ведут, но никогда не знаешь, куда именно, а ещё они петляют, переплетаются. Нужно вкладывать всего себя, чтобы куда-то прийти… А если ты не целый, не «весь», как заарканить себя к одному пути? Ведь их тысячи, тысячи тысяч, тысячи тысяч тысяч, если не смотреть на каменную кладку. По диагонали направо – где все умрут. Если три раза пропрыгать на одной ноге вокруг себя, окажешься в мире, где вместо солнца огромный клубок червей. Но только если будешь прыгать вокруг себя, а не просто крутиться – тогда ничего не изменится, кроме того, что торговца яблоками, который приходит на площадь по праздникам, будут звать не Фарихад, а Хустаба. Самое важное ответвление древа судеб и возможностей, самое важное.

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Наверное, он должен был отдёрнуть ткань, выйти из ниши, повернуть, пройти по коридору, открыть дверь, ещё пройти, ещё пройти, ещё пройти, ещё пройти, ещё пройти, ещё пройти

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Наверное, он должен был отдёрнуть ткань – шершавую, отвлекающую от мыслей ткань… как руки её касаются? Не его, чужие. От неё же ладони чешутся. На ней пыль, и она липнет к пальцам, и потом, когда кусаешь заусенец, на зубах что-то крошится, но не сами зубы. Такие сны иногда снятся Алмазу: как изо рта один за другим падают зубы, отскакивают в разные стороны, бьются о пол и разбегаются, отрастив лапки, как у пауков. В храме есть пауки? Алмаз не видел. Но они же должны быть? Иначе в храме было бы полно мух. А гудят только жрецы.

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Наверное, проскочил по коридорам храма, не попавшись никому на глаза. Но Алмаз в упор не мог вспомнить ни как отдёрнул ткань занавески, ни как медленно открывал одну за другой двери, ни как спускался по лестнице и не считал все шесемь ступеней. Расстояния – сложно. Он ведь никогда не здесь. А где он тогда? Нет, не тогда, он же сейчас. Это не храм, в храме есть стены. Тут тоже есть стены, но они не принадлежат «тут». Их много, и у них есть уши. И глаза. Это было в учебнике: рисунок стены в разрезе, с глазным яблоком, которое спрятано между кирпичами, а поры в них – слуховой аппарат, уходящий вглубь. Рисунок был выполнен в деталях, но это была красивая чернильная графика, как в томике старых сказок. Вроде как художник был не из Ше… Шех…нет, Шел… а как

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Должно быть, пробрался незамеченным. Зачем? Нет же, не-замеч-енным, а не «не-зачем-енным». Смешное слово…

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Должно быть, пробрался незамеченным. Говорят, у стен есть глаза и уши, но это говорят не сами стены, потому что рта у них нет…

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Должно быть, пробрался незамеченным – будет плохо, если жрецы его поймают.       Как болит голова… Он словно только что таскал мешки с гравием. Бессмысленно. Но больно.       Гравий – это камень. Под ногами тоже камень. А ещё из камня сделаны стены. Стены, у которых есть глаза и

По нет, хватит!

      Стены, у которых есть глаза и уши. Как та, совсем вдали. Чёрная такая. Она так возвышается, наверное, значит что-нибудь важное.       У неё не только глаза и уши. Глаза, уши, а также нос и рот прилеплены к лицу, лицо – на голове, голова сидит на шее, от шеи расходятся дуги-плечи, а вниз идёт торс. Руки и брюхо утопают в стене. Кожа серая и покрыта чем-то склизким. Тело худо-о-ое… Лицо знакомое. Где Алмаз такое видел? Не у жрецов, не у жриц, не у служек, не у гостей, не у прохожих, не у проходимцев, не у бродяг, не у господ не у

П я сказал – нет! Я справлюсь

      Где Алмаз мог видеть такое лицо, если не на других? А видел ли? Нет, он уверен, что его глаза спотыкались об это лицо, но это нельзя назвать «видел». Что же… А… Потому что… взгляд падал не на само лицо, а на холодную плоскую поверхность. Она называется зер-ка-лом…       В зеркале жило такое лицо. Тук-тук, кто в зеркале живёт? Нет, в зеркале не живут. Это обманка. Оно не по-настоящему.       … Как. Же. Больно! Невозможно терпеть эту усталость…       Оно отражает то, что реально. От-ра-же-ние…       Алмаз видел себя в отражении?! Что за вздор, кого ему ещё видеть, если он стоит у зеркала? Но… это значит…       На стене было его лицо. В стену был вжат огромный, серый, влажный от слизи Алмаз. Спаян со стеной. Одно целое…

Побег

      Алмаз не помнит, как оказался на улице. Должно быть, пробрался незамеченным. Ему порой сложно вспомнить места, в которых он был. Даже только что.       Он еле-еле волочит ноги, припадает к стенам, отталкивается спотыкается за-а-аворачивает устоял на ногах! Перед глазами всё плывёт, земля бугрится, стены лопаются. Шаг. Ещё шаг.       К той величавой чёрной стене. Она одна не меняется. Постоянство. Значит, это – цель.       Если бы… только… не было… так… тяжело. Шаг… не шаг. Тьма.

Побег не удался

      Алмаз просыпается в храме. Как и каждое утро, и по-другому не бывает. Он не выходил ночью на улицу, минуя коридоры с пауками, которые ели мух, он не бродил по проулкам, он не видел чёрную стену с огромным липким собой, впаянным в неё. Тело болит, потому что он всего этого не делал.