это был порыв момента (он подсказал, что у тебя на сердце)

      Хоть раз в жизни у Джонни всё идёт чертовски хорошо. С Робби отношения налаживаются, он наконец-то получил четырёхзвёздочный отзыв в Uber: «в фургоне пахло пивом, но водитель такой химбо, что мне пох». Да, часть его до сих пор не может смириться с поражением на турнире, но пауза от всей этой каратистской драмы позволила ему впервые за долгое время почувствовать себя почти спокойно.       И, конечно же, именно в этот момент на его пороге появляется горячий, дерзкий, размером с Джерси кусок той самой драмы.       Джонни неохотно признаёт, что присутствие Дэниела глушит какую-то боль, о которой он сам толком не знал. До Мексики — до турнира — у них что-то было. Не отношения, ничего серьёзного. Просто переспали пару раз. Ни один из них не осмелился подойти даже вплотную к чему-то, что можно было бы назвать чувствами, эмоциями… или хоть сколько-нибудь настоящей связью.       Какое-то время Джонни казалось, что они на пороге чего-то настоящего. И, может, всё ещё стоят там. Но каждый раз, когда между ними что-то намечается, что-то обязательно мешает. До постели они добираются легко — со всем остальным сложнее.       Сейчас Джонни чувствует укол — не то тревоги, не то беспокойства. Дэниел помят и взъерошен: волосы — как после бури, лицо покрыто щетиной, которая, по прикидкам Джонни, росла уже не первый день. Ему под шестьдесят, а растёт она у него всё так же, как у школьника — с ума сойти. Глаза распахнуты, безумные, и от него слегка тянет тем самым дорогим бурбоном, которым несло от Сида и его ушлёпков из гольф-клуба, когда Джонни был пацаном.       Они будто поменялись местами. Ещё пару месяцев назад Джонни, может, и порадовался бы втихаря. Может, и сейчас где-то внутри теплится капля злорадства. Но в основном он встревожен. И на взводе.       Он никогда раньше не видел Дэниела таким. Да, тот и раньше умел потрепать нервы — порой бывал невыносим, вёл себя как капризный мальчишка. Но таким… сбитым с толку, выбитым из колеи — Джонни его ещё не встречал. И пусть внешне это даже придаёт ему какое-то странное обаяние, Джонни чётко чувствует: за этим стоит нечто серьёзное.       Он старается подобрать слова осторожно. Но как сказать бывшему заклятому сопернику, с которым теперь их связывают куда более сложные отношения, что ты за него тревожишься — и при этом не выложить ему на блюдце все свои чувства?       — Выглядишь дерьмово, — бросает он в конце концов. Почти опасается, что Дэниел взбесится, но тот, вместо того чтобы вспылить, срывается в длинную тираду: про Терри Сильвера, про «Кобру Кай», про чёрт знает что ещё. Господи, ну можно же хоть раз просто поговорить по-человечески? Побыть собой, без всей этой войны в кимоно? Джонни ведь сумел оставить «Кобру Кай» в прошлом — почему Дэниелу это даётся так трудно?       Он пытается его унять, но этим только сильнее подливает масла в огонь.       — С каких это пор ты вообще оставляешь всё как есть? — фыркает Дэниел, джерсийский акцент становится гуще, пока он вторгается в пространство Джонни. Глаза сверкают жаром и напряжением. — Куда делся тот «бей первым, крутой парень», а? Мне что, надрать ему зад, чтобы разбудить? Или одного проигрыша на турнире хватило, чтобы ты стал слабаком?       Эти слова совсем на него не похожи — скорее уж Джонни мог бы их сказать в разгар их соперничества, чем услышать их из уст Дэниела. Но за ними стоит настоящий жар. Джонни узнаёт этот взгляд в его глазах. Только это не тот, с которым Дэниел рвётся в драку. Нет, это тот, который появляется, когда он хочет трахаться. Зрачки расширены, щёки пылают, дыхание сбивается. Джонни наконец научился различать эти выражения. И, несмотря на все усилия подавить это, он чувствует знакомое возбуждение, нарастающее глубоко внизу живота.       — Это что, у нас тут какое-то ролевое дерьмо? — тупо спрашивает он. — Не совсем по мне, но если тебе такое заходит — мог бы просто сказать, ЛаРуссо.       — Что? — Дэниел моргнул.       Джонни вздохнул.       — Что ты творишь? — пробурчал он, небрежно махнув рукой в его сторону. — Явился из ниоткуда, орёшь как псих, от тебя несёт бухлом, а теперь ещё и драться собрался?       Он сделал паузу, шагнул ближе и протянул руку, чтобы коснуться его плеча. Дыхание Дэниела едва заметно сбилось.       — Что с тобой происходит?       На секунду пылающий взгляд Дэниела потух. Он прикусил нижнюю губу, выглядя почти застенчивым, может, немного смущённым, и расслабился под его рукой.       — Я не хочу с тобой драться, — тихо сказал он.       Но уже в следующую секунду искра вспыхнула снова — жаркая, нетерпеливая. Он шагнул ближе, рука скользнула вверх, легла Джонни на шею.       — Прости. Я просто… Боже, Джон, ты такой…       Слова замирают, как только он притягивает его в поцелуй — внезапный, влажный, отчаянный. Джонни невольно стонет, обвивает рукой его талию и выдыхает, когда всё тело наполняется жаром, желанием и, прежде всего, нуждой. Жгучей, всепоглощающей — в Дэниеле, в его губах, в том иссушающем пламени, которое вспыхивает между ними каждый раз, когда они рядом. Поцелуй вовсе не нежный — резкий, грубый, неистовый. Но потрясающий. Джонни скучал по этому — сильнее, чем сам себе признавался. Но даже сейчас не может не чувствовать тревогу.       Он осторожно отрывается от его губ и мягко отталкивает. Взгляд Дэниела — одновременно бешеный и обиженный, он тут же снова тянется к нему, упрямый, как всегда. Но Джонни останавливает его на полпути.             — Какого хрена, Джонни? — фыркает Дэниел. Его губы надуты, припухшие, блестят от слюны, щёки пылают. Он хватается за бёдра Джонни, пытаясь прижаться ближе.       — Притормози, а? — говорит Джонни, стараясь быть мягким. Он сжимает ему плечи, пытаясь успокоить, но толку почти никакого. Заботиться — дело для него новое, а Дэниел бывает упрямее осла, если чего-то хочет. — У тебя сейчас жесть творится — и это нормально. Давай чуть передохнём, поговорим?       — С каких это пор ты вообще о чём-то говорить хочешь? — с жаром отвечает Дэниел. Чёрт, теперь он и правда разозлён — разозлён и возбуждён. Просто шикарно. — Все те разы — мы ведь не разговаривали, Джон. Просто делали это. А теперь, когда мне это по-настоящему нужно, ты вдруг стал слишком хорош для этого? Да что с тобой не так? Турнир размягчил тебя до соплей?       Он говорит резко, но в голосе нет настоящей злости — скорее, Дэниел выглядит почти сломленным. Впервые с его появления Джонни по-настоящему замечает, как тот вымотан. Взгляд усталый, от всего его тела словно исходит напряжение, куда сильнее привычной заносчивости и вечной скованности. Ему нужно выдохнуть. Ему нужен перерыв. Может, секс и правда не худшая идея.       Джонни вздыхает, мягко проводит большим пальцем по его челюсти, другой рукой обнимая за талию. Дэниел замирает, губы приоткрываются в беззвучном вдохе.       — Слушай, я не знаю, что с тобой творится. Но если я тебя трахну — ты, наконец, успокоишься?       Дэниел кивает. Он наконец-то выскальзывает из хватки Джонни и резко прижимается бёдрами — грубо, с жадной нуждой. Джонни едва сдерживает стон.       — Пожалуйста. Мне это чертовски нужно.       — Ладно. Иди сюда, — говорит он примиряюще, притягивая его к себе для нового поцелуя. На этот раз — мягкого, неторопливого. Джонни обнимает его крепко, с неожиданной для себя нежностью, медленно углубляя поцелуй. С этой взъерошенной, сбитой с толку версией Дэниела он обращается осторожнее, чем обычно. И с удивлением понимает, что ему даже нравится эта мягкость.       Похоже, и Дэниелу тоже. Он тихо вздыхает, выгибаясь к нему, послушный, жаждущий. Гнев и суета стихают, растворяясь в жаре их переплетённых тел. Но по мере того как секунды тянутся, Дэниел начинает терять терпение. Он возится с пуговицей на джинсах Джонни, осыпая его шею горячими поцелуями. Торопится, оттого пальцы путаются, движения выходят резкими и неловкими.       — Притормози, — уговаривал Джонни, пытаясь перехватить его руки, но Дэниел лишь отмахнулся. Он впился зубами в его ключицу, и Джонни застонал, его бёдра дёрнулись непроизвольно, когда Дэниел прижал его к стене.       — Не-а. Мне нужно прямо сейчас, — настаивал Дэниел, наконец расстёгивая джинсы. Он стянул их вместе с боксерами ровно настолько, чтобы добраться до члена. Сплюнув на ладонь, он начал работать рукой — жадно, резко, влажно. Его губы жадно тянулись к телу, а с каждым горячим движением Джонни всё труднее было держать себя в руках.       — Дэниел, — простонал он. Голова шла кругом, по жилам текла горячая кровь. Дэниел никогда раньше не был таким — таким нахрапистым, решительным. Его обычная капризность будто отлилась в сталь, подогретая тем, что бы там с ним ни происходило. Это кружило, заводило, сносило крышу. Джонни почувствовал, как внутри всё сдаёт позиции. — Ладно… Чёрт, это… ладно, дай мне…       Он принимается возиться с поясом спортивных штанов Дэниела — и не проходит и секунды, как тот сдёргивает их вместе с бельём. Его рука тут же тянется к руке Джонни, направляя её мимо твёрдого, пульсирующего члена — дальше, назад. Чёрт, он и правда не шутил.       Джонни тяжело сглатывает. Возбуждение, скапливающееся внизу живота, борется с упрямым уколом тревоги, который всё ещё не отпускает.       — Блядь, дай мне хотя бы...       Но Дэниел берёт его руку и прижимает к своему горячему, уже влажному и раскрытому входу. Стоит пальцам Джонни скользнуть ближе, как Дэниел судорожно вздыхает — с облегчением, с нетерпением, с чем-то почти безумным. Джонни глухо стонет.       — Ты что, ждал этого, ЛаРуссо?       — Ты что, прям ждал этого, ЛаРуссо?       — Заткнись уже, — выплёвывает Дэниел, щёки пылают, лицо перекошено от желания. Он ерзает, впиваясь в Джонни, и всё пытается направить его пальцы туда, где жаждет их почувствовать. — Хватит тянуть, давай уже.       Джонни не видел его таким изголодавшимся с тех самых первых раз, когда всё ещё было внове и почти болезненно. Тогда напряжение между ними дошло до точки кипения — и не осталось иного выхода. Всё было яростным, обжигающим, почти взрывоопасным: грубым, жарким, неистовым. Но вскоре это превратилось в некое подобие рутины — способ выплеснуть враждебность куда-то, кроме кулаков.       А сегодня старое пламя вспыхнуло с новой силой. Джонни перехватывает его за бёдро и разворачивает, прижимая к стене. Мягко касаясь внутренней стороны бедра, он разводит его ноги. Пальцы скользят по податливому, уже влажному входу, пока Дэниел не начинает тихо хныкать, выпрашивая большего, с полуприкрытыми, затуманенными глазами.       Джонни глухо стонет и вводит палец в это узкое, горячее скольжение, затем добавляет второй — подготовка Дэниела делает движение легче. Одна только мысль об этом разжигает что-то тёплое, глухое, почти первобытное в его животе: Дэниел, сбитый с толку, отчаянный, в спешке готовивший себя, зная, что Джонни всё равно даст ему то, чего он просит.       И, может, не стоило бы Джонни так легко на это вестись… Но, чёрт, он ведь последние две недели честно пытался быть лучше. Он заслужил передышку.       Дэниел стонет и сжимается вокруг его пальцев, будто это единственное, чего он хочет в этом мире. Стальной, напряжённый блеск, застилавший его взгляд с самого прихода, наконец уступает место удовольствию. Он извивается в руках Джонни, на губах — тихие всхлипы, он жадно тянется за большим.       — Джонни… — выдыхает он бессвязным шепотом и вскидывается, когда пальцы задевают ту самую точку глубоко внутри, от которой у него подкашиваются колени. — Чёрт… мне… нужно… пожалуйста, Джонни…       — Тшш, — Джонни прерывает его мольбы тёплым, обнадёживающим поцелуем. Он касается лбом его лба, заглядывает в тёмные, затуманенные глаза, и целует межбровье — туда, где весь день залегала морщина. И когда она разглаживается, у него будто камень с души.       — Расслабься. Я здесь.       Дэниел кивает — коротко, дрожа всем телом. Он оседает в объятиях Джонни, расслабляясь, и из его приоткрытых губ срываются тихие, рваные всхлипы, пока пальцы Джонни продолжают ласкать его изнутри. Щёки пылают, растрёпанные волосы падают на лоб, он едва заметно подаётся бёдрами вперёд, сливаясь с размеренным ритмом — отчаянный, развратный и такой чертовски красивый, что у Джонни сжимается всё внутри.       — Как ты хочешь? — шепчет он ему в ухо, хрипло, низко, почти ласково.       Дэниел вздрагивает.       — Боже… здесь. Прямо так, — тяжело дышит он, снова обхватывая член Джонни, проводя по нему горячо, резко. — Давай уже, Джон. Войди в меня.       И всё. Джонни больше не тянет. С терпением у них обоих никогда не складывалось.       Он вынимает пальцы, заглушая тихий стон Дэниела поцелуем, и мягко похлопывает по бедру. Дэниел сразу обвивает руками его шею, а когда Джонни поднимает его, ноги сомкнуты туго вокруг талии — надёжно, цепко, с полным доверием.       Они встречаются взглядами — последний немой вопрос. Дэниел кивает. И тогда Джонни прижимает его к стене и входит — медленно, глубоко. Оба стонут от этого скользкого, обжигающего соединения. Он узкий — давно не было, — но раскрывается легко, будто тело само помнит. Грешно, жарко, сводяще с ума.       Дэниел всхлипывает, когда Джонни входит до конца, и сжимает его крепче ногами, опуская голову на плечо. Джонни замирает, давая ему привыкнуть, и целует в волосы.       — Это то, что тебе нужно?       Дэниел кивает, дрожа, но вцепившись в Джонни намертво — сильный, несмотря на то, каким маленьким и хрупким кажется в его объятиях.       — Двигайся. Пожалуйста. Я справлюсь.       — Я знаю, что справишься, — говорит Джонни и стонет, когда Дэниел сжимается вокруг него. Это правда: он никогда не сомневался в его силе. Даже в детстве, когда Дэниел весил сорок кило с мокрыми штанами и больше походил на мультяшного оленёнка, чем на человека, он был упрямым и твёрдым, как гвоздь. Никогда не отступал от боя, даже когда следовало бы. Он всегда был сильнее, чем казался.       Но это не значит, что он должен быть таким.              — Не хочу причинить тебе боль, — тихо говорит Джонни. Слова слетают с губ, будто давний, скрытый секрет. Ком подступает к горлу, потому что он вдруг понимает: всё это между ними — гораздо больше, чем просто секс. Больше, чем драки. Может, так было всегда… просто оба были слишком упрямы и тупоголовы, чтобы это признать.       И хоть Джонни никогда не умел справляться с чувствами, он знал, как пользоваться своим телом. А ещё лучше — он знал тело Дэниела. Знал, куда прикоснуться, чтобы тот рассыпался на части. Он может и не понимать, что с ним происходит, но по-своему знает, как сделать легче. Поэтому касается его бережно, давая ту поддержку и утешение, на которую только способен.       Дэниел поднимает голову и смотрит на него — взгляд затуманен желанием, глаза широко раскрыты, но в них уже пробивается что-то мягкое.              — Мне нужно, чтобы было больно, — бормочет он капризно, почти неуверенно.       — Нет, не нужно, — умягко возражает Джонни. Его руки скользят под бёдра Дэниела, осторожно удерживая их вокруг своей талии. Он прижимает его к стене, почти выходит — и медленно входит снова, погружаясь в это тёплое, манящее нутро.       Дэниел срывается на тихий звук, то ли вздох, то ли стон, когда Джонни двигается внутри — глаза полузакрыты, тело податливо и спокойно. Впервые за весь день в нём нет тревоги.       Джонни ухмыляется, прижимаясь к его плечу:       — Видишь? Приятно ведь, да?       — Заткнись.       — Ни за что.       Он целует его — медленно, глубоко, с нежностью, контрастирующей с мягким, размеренным движением бёдер. Его рука скользит к затылку Дэниела, поддерживает его. Это тёплое, блаженное забытьё, в котором не существует ничего, кроме них двоих. Ни «Кобра Кай», ни Сильвера — только они, слипшиеся в жаре и дыхании. Дэниел, наконец, спокоен. Он принимает всё, что Джонни ему даёт. По крайней мере, сейчас.       — Ты хоть представляешь, — выдыхает Джонни сквозь горячие, влажные поцелуи и глубокие толчки, — насколько ты сейчас охренительно красив?       — Джонни… — хнычет Дэниел, щёки пылают, он ёрзает в его хватке, пытаясь глубже насадиться. Джонни видит, как тот снова срывается в отчаяние — дело было только во времени. Дэниел фыркает, задирает его рубашку и впивается зубами в кожу, оставляя пятнистую дорожку синяков на груди — ищет близости любым способом.       — Джонни, ну давай уже…       — Эй. Полегче, — бормочет Джонни, но Дэниел не отступает. Его язык и губы работают ловко, жадно, и жар внутри начинает закипать. А потом — с безумным и самодовольным блеском в глазах — он обхватывает его грудь, впивается зубами в сосок и в тот же миг сжимает его внутри.       Чёрт. Это уже совсем нечестно.       Джонни стонет, ругается, замирает, из последних сил удерживая себя от оргазма. Дэниел мгновенно пользуется моментом: Джонни выскальзывает из него, и в следующую секунду тот всаживает колено между его бёдер, разворачивает их — теперь Джонни прижат к стене. Дэниел подтягивается, крепко обвивая его талию ногами и плечи руками, и снова опускается на него. Джонни, ошарашенный, автоматически вцепляется в его бёдра.       Как он вообще не падает — уму непостижимо. Гибкий, упрямый мелкий засранец.       — Господи, Дэниел, — стонет Джонни. Тот яростно насаживается на него, двигая бёдрами в грубом, грязном ритме. На лице — сосредоточенность и упрямство. Джонни вцепляется в него, как может, цепляясь за любую часть тела, до которой дотянется. Он ничего не может сделать — только принимать, пока Дэниел не выжимает из них всё.       — Заткнись и смирись, Лоуренс, — шипит Дэниел. Такой пылкий, требовательный, чертовски заводной, что Джонни чуть не кончает прямо сейчас. Дэниел с силой опускается, грубо, голос срывается на стон, когда попадает в нужную точку.       — Боже, Джонни, — выдыхает он, глаза блестят от горячих, не пролитых слёз. За жёсткой внешностью проскальзывает уязвимость — он дрожит в его объятиях.       Грудь Джонни сжимается — и от нежности, и от тревоги. Он крепче хватает его за бёдра, поддерживая, пока тот весь ходуном.       — Эй. Я тут, — шепчет Джонни и прижимается к его губам в мягком, успокаивающем поцелуе. Мгновение нежности посреди этого дикого вихря. — Я прямо здесь. Я с тобой.       Глаза Дэниела распахиваются, в них — нежность. Он кивает и начинает двигаться с новой силой, насаживаясь на Джонни с упрямой целеустремлённостью. Жар и трение прожигают их обоих, разжигая пламя внизу живота Джонни, пока оно не вырывается наружу. Он кончает, дрожит всем телом, ошарашенный, заполняя его до глубины. Руки соскальзывают с бёдер, держаться помогает только мёртвая хватка ног Дэниела, сцепившихся у него за спиной.       Дэниел хнычет, чувствуя, как Джонни наполняет его, но не останавливается. Он двигается — рвано, неровно, вбивается в него жалкими, судорожными толчками. Когда Джонни приходит в себя, он снова берёт его за бёдра, толкается снизу — медленно, точно, с намерением. Он хочет, чтобы Дэниел кончил. Ему это нужно. Нужно увидеть, как его захлестнёт волна — чтобы всё напряжение в теле ушло без остатка.       — Давай, ЛаРуссо, — тихо говорит Джонни. — Отпусти.       — Я… мне нужно… — захлёбывается Дэниел, хрипло, почти с надрывом. Он смотрит на Джонни снизу вверх, глаза в слезах, уставшие, полные отчаяния. Он двигается, трётся членом о его бедро, двигаясь в такт, — Джонни, прошу… мне нужно…       Джонни заглушает его поцелуем, прижимается лбом к его лбу — короткий, тихий миг нежности посреди всего этого безумия. Он мягко сжимает его бедро и, просунув руку под колени, поднимает Дэниела, снимая с себя, несмотря на протестующий вскрик и вспышку перенапряжения, что простреливает их обоих.       — Иди сюда, — шепчет он, прижимая его дрожащую, сжатую фигуру к себе. Даже спустя все эти годы он способен удержать его. Дэниел ворчит, сопротивляется, но всё же даёт себя уложить на диван. Джонни чувствует, как в груди разливается тепло — от того, что тот ему доверился. С этим приходит и решимость. Позаботиться о нём. Заставить почувствовать. Разобрать его на части — до тех пор, пока каждый из терзающих его демонов не лишится последней опоры.       Он устраивается между разведённых бёдер Дэниела и берёт его член в руку. Движения — медленные, ласковые. Он не отрывает взгляда от его глаз — широко раскрытых, затуманенных, чертовски красивых.       — Джонни… чёрт, — простонал Дэниел, растрёпанный, отчаянный, он выгибается навстречу его руке. Джонни видит — он уже на грани. Ему просто нужно немного. Просто отпустить.       — Я… не могу…       — Можешь, — уверяет Джонни, быстро, успокаивающе целуя его, — ты просто напряжён. Отпусти, ладно?       — Я не могу…       — Это чушь, и ты это знаешь, — Джонни не отводит взгляда. В его голосе одновременно приказы и забота. — Посмотри на меня. Забудь всё, что крутится у тебя в голове. Всё, что было сегодня. Всё дерьмо, что Сильвер с тобой сделал — выкинь. Сейчас только ты и я. Всегда было только так. И всегда будет.       На миг Джонни кажется, что он перегнул — сказал лишнего. Но дыхание Дэниела срывается на влажный всхлип, затуманенные глаза расширяются, в них проступает что-то мягкое, почти обожающее. Он вот-вот сорвётся, дрожа в его руках.       Джонни чуть поворачивает запястье, большим пальцем едва касается головки, — и Дэниел кончает, вскрикнув наполовину всхлипом, наполовину рыданием. Его тело напрягается, он выгибается к Джонни, а потом наконец ослабляет хватку — никакого напряжения, только чистое, блаженное, безудержное освобождение. Самое прекрасное зрелище, что Джонни когда-либо видел.       Он держит его, продолжает медленно гладить, шепчет что-то невнятное на ухо, пока Дэниел не начинает тихо хныкать от перевозбуждения, дрожа в его руках. Джонни целует его в висок и ненадолго отстраняется. Что-то в груди тёпло отзывается, когда Дэниел бессознательно тянется к нему.       Он возвращается с влажной тряпкой, аккуратно вытирает их обоих. Укладывает Дэниела поудобнее, помогает привести в порядок обмякшее тело, потом ложится рядом. Дэниел прижимается к нему — тихий, удовлетворённый. Между ними — только тепло голой кожи и ровное дыхание, мирная передышка, не совсем объятия… но очень близко.       — Лучше, Ньюарк? — мягко спрашивает Джонни, целуя его в мочку уха. Обычно они не целуются после — негласное правило всего этого между ними. Но сейчас это кажется правильным. Безопасным.       — Да, — мурлычет Дэниел, потянувшись к нему. Джонни бросает на него выразительный взгляд, и тот вздыхает, хмурится:       — И нет.       — Хочешь поговорить? — Джонни запускает пальцы в его волосы, приглаживая выбившиеся пряди.       Дэниел прикусывает губу, опускает взгляд — становится каким-то робким, закрытым… и, если Джонни всмотрится, почти испуганным. Он, как никто, знает этот страх в его глазах. Но разве Дэниел до сих пор не понял? Ему больше не нужно бежать. Теперь он может идти к нему.       — Диван классный, — наконец тихо говорит он, и смена темы такая резкая, что Джонни невольно усмехается. — Откуда столько новой мебели?       Джонни понимает, что Дэниел уходит от разговора, но решает пока подыграть. Может, ему и правда нужно немного передышки.       — Робби остаётся у меня на лето. Решил, что пора прибраться.       Джонни понимает, что Дэниел уходит от разговора, но решает пока подыграть. Может, ему и правда нужно немного передышки.       — Это здорово, Джон.       Но проходит минута — и глаза у него округляются, в них появляется тревога, почти паника.       — Чёрт, он же не…       Джонни догадывается, к чему он клонит, и усмехается, щёлкая его по плечу:       — Расслабься. Он с друзьями. Я не настолько туп, ЛаРуссо.       — Слава богу, — выдыхает Дэниел, пряча лицо у него на плече, — не думаю, что сегодня справился бы с таким кризисом.       — И не говори.       Джонни бросает взгляд вниз. Дэниел вроде бы спокоен, но что-то всё равно не даёт покоя — будто тело всё ещё сжато изнутри, будто челюсть зажата слишком сильно. Джонни проводит большим пальцем по его подбородку, мягко, успокаивающе.       Дэниел напрягается. Поднимает взгляд, всматривается в лицо Джонни — будто ищет в нём ответ. Джонни не знает, что именно он хочет найти. Но, похоже, не находит. Потому что плечи опускаются, он вздыхает, будто сдаётся.       — Аманда.              Джонни хмурится:       — Вы же вроде разошлись?              — Разошлись. Но теперь она не хочет, чтобы я виделся с детьми. Увезла их к своей матери, в Огайо. Говорит, не хочет, чтобы они были втянуты во всё моё «каратэ-безумие».       Он начинает спокойно, но чем дальше, тем больше срывается — голос подрагивает, всё нарастает, почти паника.       — И, знаешь… я не могу её винить. Я и сам понимаю, что веду себя как псих. Но она не видит. Никто не видит, Джонни. Никто, кроме меня. Все думают, он какой-то долбаный филантроп. А он каждый день подвергает детей опасности. Каждый грёбаный день. Почему этого никто не замечает?       Джонни молчит. Слушает. Одна рука — на его пояснице, вторая неспешно скользит по боку, вверх-вниз. Голос у Дэниела — жёсткий, на нервах. Но страх за ним слышен отчётливо, как бы тот ни пытался его спрятать. Джонни это знает — хотя Дэниел до сих пор так и не рассказал, что именно случилось тогда, с Сильвером.       Он знает одно: страх этот не с потолка. И Дэниел не из тех, кто боится без причины. Он всегда был мелким, но не слабаком. И трусом он точно никогда не был.       Может, Джонни стал мягче, а может, эта дурацкая философия «не будь там» от ЛаРуссо всё-таки на него повлияла — но за последние пару недель он понял одно: иногда отступить от драки действительно бывает правильно.       — Я вижу это, — тихо говорит Джонни, — я вижу тебя. Но… а что, если она права?       Он поднимает руку в примиряющем жесте, когда взгляд Дэниела становится почти убийственным.       — Эй. Я не про то. Просто... может, и правда стоит отдать Кобра Кай Сильверу. Держаться подальше. Кто его знает, что этот ублюдок с хвостиком ещё выкинет, если мы полезем. Может, мы влезли куда не стоит.       Он глотает, голос становится тише, ломкий:              — Я не хочу, чтобы ты пострадал.       Глаза Дэниела вспыхивают — широко раскрытые, блестящие, почти нежные. Но он мотает головой.       — Неужели ты не понимаешь, Джон? Он не остановится. Куда бы я ни пошёл — ощущение, будто он следит. Я всё время оборачиваюсь. Я боюсь, что стоит мне хоть на секунду опустить щит — и он тронет моих детей. Он опасен. А никто, чёрт возьми, этого не видит, — Дэниел сбивается, его дыхание становится рваным, тяжёлым. Остатки самообладания, за которые он цеплялся, рассыпаются в прах.       — Дыши, ЛаРуссо, — спокойно говорит Джонни, прижимая его к себе и медленно, размеренно водя ладонью по спине. Постепенно дыхание Дэниела выравнивается, и Джонни чувствует, как горячие слёзы капают ему на кожу. Он поднимает большой палец, стирает мокрые дорожки с его щёк.       — Всё в порядке. Всё будет в порядке.       — Я не в порядке, — шепчет Дэниел — искренне, надрывно, ресницы слиплись от слёз. — Ничего не в порядке, Джон. Мне до усрачки страшно.       Голос ломается, полон боли, израненный, и у Джонни что-то внутри сжимается. Его захлёстывает такое сильное, незнакомое чувство, которого он никогда ни к кому не испытывал: яростное, упрямое желание больше никогда не слышать этот страх в голосе Дэниела. Заставить Терри Сильвера пожалеть о том дне, когда он вообще сунулся к нему в жизнь.       И если для этого придётся драться — то пошло оно, это «не будь там». Джонни надерет Сильверу задницу в любой день недели.       Он осторожно касается ладонью его щеки, проводит пальцами по линии челюсти — стараясь вложить в этот жест обещание и уверенность.       — Я знаю, тебе страшно. И ты имеешь на это полное право. Но теперь я рядом, ясно? И если он сунется — мы встретим его как надо.       Взгляд Дэниела мягчает, в нём появляется что-то неуверенное, но полное надежды.       — Правда?       Джонни кивает, и, прежде чем успевает передумать, целует его в висок.       — Правда.       Губы Дэниела складываются в улыбку — немного скептичную, чуть неуверенную, но всё же настоящую. Джонни улыбается в ответ.       — Спасибо, Джон, — тихо говорит он, прижимаясь к его боку. Джонни отлично осознаёт, что это самый долгий момент, когда они остаются вместе после секса, но старается не зацикливаться на этом.       — Прости за всё это, — бормочет Дэниел, уткнувшись во влажную от пота кожу его груди.       У Джонни перехватывает дыхание, он почти усмехается — без радости, в растерянности.       — Ты просишь прощения? Тебе не за что извиняться, — говорит он. — Это мне стоит извиниться, что пропадал в последнее время.       — Серьёзно? Тебе не за что, — отзывается Дэниел. — Мы ведь даже не вместе.       Джонни хмурится, глотая ту тупую, резкую боль в груди, что приходит с его словами — с напоминанием о том, сколько всего между ними до сих пор не сказано.       — Ага, — отвечает он, будто ком глотаешь. Он старается не выдать то странное, дикое дерьмо, что подступает изнутри, что вертится в голове и грозит вылезти наружу.       Но, конечно, у него не выходит. Или, может, это просто ЛаРуссо — он всегда умел видеть его насквозь, разбирать по слоям одним взглядом.       — Джонни, — мягко говорит он, в глазах блеск понимания. — А ты хочешь?       н пытается уйти в сторону, сбить на шутку, отмахнуться — но один только взгляд Дэниела, полный этой чёртовой честности, валит его с ног. Он тяжело выдыхает.       — Слушай… я не знаю, Дэниел. Всё между нами до сих пор какое-то… странное. Чёрт, я даже не знаю, что это такое. Я не умею во всё это, — он неопределённо машет рукой, но знает: Дэниел поймёт. Он всегда его понимал. — Но… я не врал. Ты мне правда не безразличен. Если он ещё раз попробует тебя тронуть — я его в порошок сотру.       На лице Дэниела сменяется целый спектр эмоций, прежде чем оно замирает в чём-то мягком, почти… тёплом? Он сжимает плечо Джонни, на губах — спокойная, почти умиротворённая улыбка.       — Думаю, ты в этом деле гораздо лучше, чем сам считаешь.       Джонни сглатывает — тугой узел в груди будто ослаб.       — Да?       — Ага, — кивает Дэниел и, почти не задумываясь, целует его в висок. У Джонни сердце делает сальто.       — Давай просто переживём всё это. А там… посмотрим, куда вырулим.       Это не признание. Не статус. Но это обещание. А Дэниел — если уж какой есть — то упрямый до чёртиков и преданный до последнего. Джонни винит во всём итальянские гены.       — Договорились, — ухмыляется он, крепко сжимая его руку. — Обещаю. Когда мы с ним покончим, он даже в воспоминаниях не останется.       Дэниел улыбается — мягко, спокойно, в нём ни капли прежнего напряжения. И Джонни точно знает: теперь он ему верит.