Правда

— Не пройтись ли нам по свежему воздуху? Доктор Моориц на секунду прикрыл глаза, явно собираясь сказать еще что-то, но был возмутительнейшим образом перебит телефонным звонком. Бездушный аппарат трясся на положенном ему месте среди стены, в полутора метрах от пола, почти так же, как совсем недавно дрожал Пент, обретая наконец долгожданную расшифровку своей "С". Механизм звенел, совсем не беспокоясь ни о прерванных разговорах, ни о том, что стрелки указывали на четвертый час утра, продолжая себе настойчиво и звонко кричать, заработав своими стараниями недовольный взгляд от пока ещё пациента и удивленный от его лекаря. Медлительно вернулась к своему привычно выпуклому состоянию подушка кресла, покинутая нелёгким телом хозяина кабинета, будто вздохнув от облегчения. Лично Пент посчитал это оскорбительным, всё же, выглядел лекарь душ со всем своим немалым количеством мышечного волокна, прикрытого здоровым, небольшим слоем подкожного жира, вполне неплохо, а, будучи честным хотя бы перед самим собой, очень даже привлекательно. Не изобрели ведь ещё машины, что смогла бы забраться в его мысли, текущие сейчас излишне смело, врозь с одобренными высшими инстанциями, и сообщить куда надо, натравив милицейский патруль на свежеобревшего себя? Вполне возможно, что, в таком случае, его бы определили в это же заведение, но уже насильно, приковали бы к койке ремнями и транквилизатором, а дальше делай с безвольным телом что хочешь.. гхм. Не самое удачное в данном контексте выражение. Но, право слово, не стал бы Карл Моориц пользоваться чужим положением и – крайне условным – согласием. Тем более что он об этом согласии вовсе не осведомлён! Доктор вовсе не такой! Пусть Пент и знает его столь крохотный обрывок времени, но Моориц всё же человек высокой морали. Не стал бы он пользоваться ситуацией. Не заблестели бы зеленоватые глаза в безнаказанном предвкушении. Не исказились бы аристократичные черты лица, накрытые полутьмой палаты, пока он сжимал бы сильные, грубоватые пальцы на тонком горле, прозрачно намекая, что звать на помощь не рекомендуется.. Из раздумий, слипшихся в груди крайне запутанным комом, переплетением змей со спагетти, куда не рискнул бы лезть разбираться ощущающий себя выбитым из колеи, ошарашенный собственным подсознательным - из ниоткуда такое не берется, а значит оно в нем уже в какой-то степени было, пусть и тайно – Пент Саксалькум вернулся в реальность под низкий и пробирающий до костей голос врача – нет, не смей об этом думать! – посылающий невольно мурашки вдоль хребта. — Карл Моориц, чем могу быть.. мужчина, прошу, давайте обойдемся без подобных, недостойных человека образованного, речевых оборотов. – лекарь душ сморщился, отодвигая трубку чуть дальше от уха, возвратив ту лишь в момент, когда чужой, мерзко скрипучий, не иначе как полувопль не затих. – Хотя бы представьтесь. Я- вы уверены? – он несколько ошеломленно поднял свои густые брови. – Нет, что вы, это- да, пожалуй, стоит признать, имеет место ошибка. И вам всего хорошего. Было видно, что последние свои слова, произнесенные скомкано и поспешно, Моориц проговорил скорее в силу привычки, чем осознанным ответом на не особо лестные эпитеты. Щëлкнула трубка, возвращенная на положенное место, и доктор застыл в нелепой позе, протянув руку. Застыло вместе с ним, будто бы, и время, маленький мир внутри уютного кабинета задержал дыхание, ожидая кульминации, и химик не смел прервать эту тишину даже излишне громким вдохом. Под не спешившую уезжать – хоть и не слишком плотно сидящую, раз её разок уже сорвало – крышу задул бодряще прохладный ветерок ощущения какого-то таинства, чего-то исключительно любопытного, предназначенного узкому кругу лиц. Пент невольно подобрался, вслушиваясь в дыхание доктора, будто бы меж вдохов сейчас проскользнет слово, обрывок мысли, покинувший нутро по нелепой случайности. Достаточный, чтобы посвятить в аппетитную тайну и его самого. Но этого не случилось. Моориц выдохнул, устало и протяжно, допил одним большим глотком свой кофе, но обратно не сел, направившись вместо этого к двери, где и остановился. Сегодня мир улыбнулся химику, если можно так сказать, всё же улыбка свойственна живым, или, по крайней мере, обладающим чертами лица в виде хотя бы губ… в любом случае, держать его во мраке неизвестности не собирались. — Идёмте, – он будто бы замялся, чуть опуская взгляд. – Мой дорогой, нас ждет разговор, что не терпит чужих ушей.. если вы, конечно, заинтересованы. Я не вправе насильно взваливать на вас ещё и это. Невольно вспомнилось обремененное симметричностью лицо маршала грибной армии, вполне способное приделанными к себе чуть наискось ушами задокументировать их диалог. Слова доктора были словно заброшенный опытным рыбаком извивающийся в агонии червяк перед оголодавшим карасём. И Пент, как пример для подражания любой рыбе, послушно проглотил наживку, подскакивая следом. Интуиция гудела где-то внутри сладким предвкушением, будто перед ним, как перед орлом, вскоре откроется истинная суть начавшего вращаться где-то у земли многоугольника, а может новая сторона, не менее любопытная. Чашка, ещё теплая, осталась на столе, когда ноги понесли двоих начинающих конспирологов вглубь лечебницы, всё дальше от пропахшего кофе и табаком кабинета. Исчезали позади двери, сестринский пост, номера палат проносились мимо подобно стае птиц, мелькнула среди них и его с одной стороны бесконечность. С двух. Или, все же, с четырех? А будет ли считаться восьмерка отраженная, с условным знаком минуса, еще одной стороной себя положительной, либо же станет совершенно новой, самостоятельной единицей? Однако вместо развития любопытной, бережно отложенной на потом мысли, Пент сосредоточился на происходящем, стоит сказать, вовремя – он чуть не влетел в спину резко остановившегося доктора. Судьба в лице Моорица, руководствующегося какой-то своей логикой, не особо ясной Пенту, привела их к процедурной. Доктор воровато оглянулся по сторонам, полоснув зелёным взглядом пустой коридор, постепенно светлеющий под натиском утра. Столь необычное поведение пробуждало внутри трепет, ощущение чего-то незаконного и будоражащего, будто они мальчишки, что решили влезть втихую в чей-то гараж и утащить пригоршню гаек себе на сомнительные юношеские нужды. Химик тоже оглянулся и признаков жизни, к счастью, не обнаружил. Было бы неловко объяснять, что они вдвоем делают здесь в такую рань, зачем крадутся, словно воры. Но не для этого ли здесь по воле судьбы оказался именно он? Пент бы точно смог сразу придумать что-то достаточно убедительное. Действительно, что же он распереживался? И из более странных ситуации приходилось выкручиваться, уж с таким жизненным опытом химик в один момент кого угодно обведёт вокруг пальца, так, что оправдываться придется уже им. Заныли петли, его поманили рукой и вот две фигуры скрылись за тяжелой дверью, тут же захлопнутой. Нос защекотал запах искусственно достигнутой чистоты, столь знакомый ещё со времен студенчества. Доктор предложил ему пока что присесть и махнул рукой на кушетку в дальнем углу, оказавшуюся вполне соответствующей обстановке - жёсткой, древней и неприятно поскрипывающей. Пока он возился с ключами, запирая их единственный путь наружу, Пент успел осмотреться насколько это было возможно. Естественного освещения, пробивающегося сквозь зарешеченное окно, не хватало для всех деталей, но основные контуры разглядеть получалось. У стены напротив находился массивный аппарат.. нет, скорее стул наподобие того, которым пользуются гинекологи – вон блестели ребра металлических крепежей и в унылом жесте разведённые подставки для ног. Чуть дальше вправо, ближе к окну, сверкали белые бока прикрученной к полу ванной, выглядящей не к месту в той же степени, как выглядел бы росток японской вишни посреди колхоза. У стены в самом углу колыхался едва заметный, поглощённый тенями силуэт, что, как только Карл Моориц щëлкнул выключателем, разгоняя ночь рыжими светильниками, оказался подвешенной к потолку бледно-кремового цвета шторкой, собранной в пучок куском бечевки. Уголок условной приватности, существующей лишь по желанию врачей. Доктор фыркнул каким-то своим мыслям, дошагал до окна, оставив за спиной массивный шкаф со столом, прижатым к тому вплотную, и задернул занавески, отрезая кабинет от любопытных глаз. — Итак, дорогой мой, – Моориц наклонился, заглядывая в тумбу под окном, чья верхушка, оказывается, откидывалась на манер крышки сундука. – До меня дошли тревожные вести. Человек, которому я однозначно верю, он, всё же, назвал неоспоримые факты, сообщил мне.. не знаю даже, с чего начать, химик, – он выпрямился и подошел к занятой кушетке с довольно объемным свëртком в руках. У Пента внутри всё сжималось от любопытства и предвкушения, ладони вспотели. – Может быть первым делом вы представитесь? Веселье вмиг улетучилось. — Простите? Доктор разочарованно вздохнул, присел на корточки и коснулся гладкой щеки тыльной стороной пальцев. С такого ракурса его глаза сверкали каким-то особенным оттенком зелёного, пропитанным бесконечным знанием и немного печалью. Завораживающе. Прикосновение обжигало, хоть его пальцы и были лишь едва теплее кожи пациента. — Мой друг, надеюсь, я ещё могу вас так называть, знаете, что я не люблю больше лжи? – Моориц встал и распутал сверток, обнажая длинные рукава и сотни застёжек. – Ложь бессмысленную. Тот звонок, химик, – последнее он произнес с усмешкой. – Совершил некий Пент. Возможно вы его знаете, если, конечно, фамилия Саксалькум вам о чем-то говорит. Ах, погодите, - он зажал смирительную рубашку в кулаке и театрально развел руки. – Это же вы. Орел опустился на землю и осмотрел пирамиду со всех сторон. Правда, а местами – её отсутствие, сложилась в истину. Долгожданный, животрепещущий момент. Так почему же у вас трясутся руки, дорогой мой, почему ослабели колени? Химик застыл взглядом на рубашке, зацепившись за ужасно затëртую пряжку одного из ремней, словно пытаясь невербально передать ей всю глубину своего отчаяния и безысходности, надеясь, что та его поймет, посочувствует и исчезнет. Он не хотел в депо, не хотел в одиночную палату, что больше напоминает тюремную камеру! До дрожи боялся там оказаться, но сильнее опасался, что теперь вся та врачебная этика, о которой они говорили, окажется забыта. — Как вас называть? Я жду ответа. — Вы уже его знаете. – он неловко, кривовато улыбнулся. — Значит нам обоим знакомый Эн Эл пожелал остаться под псевдонимом. Что же, – продолжил доктор невозмутимо. – Ваше право. Раздевайтесь. На упрямое, несколько даже боязливое бездействие Моориц выгнул бровь, с усмешкой склонив голову. Его поза не была угрожающей, не было в ней и намёка на готовность сорваться с места, дабы изловить непутëвого пациента. Оно и правильно – дверь заперта, окно прикрыто металлической решёткой. Клетка. — Не вынуждайте меня звать санитаров, снимайте ваш джентльменский наряд. Или предпочтëте, чтобы вас насильно обнажала пара немногословных мужчин? Эн Эл поджал губы и коснулся верхней пуговицы пиджака, но так её и не расстегнул. — Что, даже не отвернетесь? — Не положено. Поймите и вы меня, не хмурьтесь, ни один врач не повернётся спиной к пациенту в такой ситуации. Мне не хочется получить по затылку. От этих слов стало как-то по-детски обидно и горько. Столько всего произошло за эту пару недель, было прожито вместе, хоть и существовало оно лишь в тетрадях. И наградой ему акт вопиющего недоверия. Эн Эл принялся бороться с пуговицами с редкостным остервенением. Он бросил пиджак на пол мятым комком, но вот воротник его собственной рубашки отказывался сотрудничать, и, когда химик уже собирался просто напросто ее сорвать, его запястья обхватили грубые пальцы. Хотелось сбросить с себя этот бежевый костюм, раскинуть руки в стороны и попросить, вежливо, но настойчиво, указать, где же находится то место, что посмеет даже подумать навредить доктору. Моориц сел рядом, вполоборота, касаясь его колена своим, и заглянул пациенту в глаза. Он мягко обвёл линию жизни загрубевшей подушечкой. — Послушайте, я видел как срываются самые тихие люди, присутствовал на опознании их жертв. Простите мне эту предосторожность. Но вы для меня.. ты стал мне другом. Я доверяю тебе, пойми, – доктор коснулся его воротника, легко тот расстëгивая. – И именно поэтому мы с тобой здесь одни. Поэтому я не вызвал милицию и, поверь, не собираюсь. Его пальцы перебирали пуговицы одну за одной, парадоксальным образом успокаивая одного слабонервного химика. — Сделайте что я прошу, хорошо? Я обещаю, дорогой мой, это не продлится дольше необходимого. Один разговор. Честный. Не убегая друг от друга. Можете молчать, да, не беспокойтесь, силой отвечать на всё я вас не заставлю. Методы средневековья я не практикую. Но, пожалуйста, не врите. Хотя бы сегодня. Горячие ладони скользнули по плечам, стягивая с них тонкий хлопок, словно стаскивая позаимствлванную им личину. Эн Эл отвел взгляд, чувствуя неожиданную робость, и молча кивнул. Он может позволить себе немного правды, тем более, что никакой излишней информации не выдаст. Врач заслужил каплю того доверия, о котором только недавно кричал в мыслях не совсем амнетик. От этого решения стало немного легче. Вернувшееся ощущение таинства несло в себе уже иной окрас, прячущийся в нотах табака, пропитавших докторский халат, сыпящий мурашками на местах касания голой кожи, разливающийся по щекам горячим покалыванием. Говорить он может, даже любит, откуда же взялся этот мандраж? Может часть его посылал тот простой факт, что одежда осталась на теле лишь ниже пояса. — Вот наш душевный стриптиз и перешёл в обыкновенный, да? – химик спрятал стеснение под напускной уверенностью и слабо улыбнулся, видя отражение веселья в чужих глазах. — Желаете исполнить для меня танец? – Моориц тихо хмыкнул, забавляясь реакцией стремительно краснеющего, но не теряющего наглости пациента. Сам он, в противовес, без всяких промедлений переключился на чужую ширинку, расстегнул ту и стянул брюки с бельем чуть вниз, обнажая край взлохмаченного ворса. – Мгм, значит про цвет волос вы всё же не соврали. — Я- Вы- Карл, чëрт возьми! — Тише, тише, не кричите так. – он примирительно поднял руки, позволяя Эн Эл прикрыться собственными. – Я не имею цели как-либо критиковать или обсуждать ваши параметры, как и проявлять излишнее любопытство к столь личным местам. Но вот это, – он указал на перекинутую через колено смирительную рубашку. – Надевается исключительно на голое тело. Я, конечно, верю, что вы не собираетесь навредить себе чем-нибудь припрятанным в карманах, но носить её поверх штанов будет попросту неудобно. Эн Эл пару раз сжал кулаки, успокаивая себя повторяющимся действием. Решили ли ему устроить встряску шоком, или так совпало, только результат получился однозначный – страх исчез. Может где-то далеко и существовал такой же он, но только со знаком минус, ударившийся в истерику при виде тканых оков, а может тот Эн Эл даже и не встречал никогда никакого доктора Моорица. Если так – принял он решение – антимир воистину мерзкое место, заслуженно отрицательное. Скучное. И вот, вроде должно быть жутко, как же, его ведь собираются заковать в хлопок, будто настоящего психа! Но химик улыбается. Озорной чёртик бросил камешек, что вызвал камнепад. Весь мир – театр, так не бойтесь играть. Он показательно медленно зацепил край брюк, встал и потянул вниз, отправляя их в свободное падение. Пояс тяжело ухнул о кафель, а сам химик, глубоко вдохнув, одним движением стянул с себя бельё, гордо распрямившись под обжигающе острым взглядом. Он заставил себя расправить плечи и повернуться чуть боком, уперев руки в талию, несмотря на горящие от стыда кончики ушей. — Ну как вам? Произвожу впечатление? — Несомненно, дорогой мой, – Моориц расправил какие-то лямки, что были приделаны к низу рубашки, и протянул их вперёд, чуть растягивая. – А теперь, будьте добры, просуньте ноги в петли. Эн Эл повиновался, недовольно надув щëки, на что доктор понимающе улыбнулся. — Мой эгоцентрист желает услышать похвалу. — Вовсе нет. – как-то совсем по-детски ответил он. Хотелось ещё добавить, что этот конкретный эгоцентрист никому не принадлежит, но слушать, как Моориц называет его своим, было все-же приятнее мимолетной колкости. Да и привык он за эту пару недель, что скрывать. Лямки обхватили бёдра, затянутые умелыми руками. Они надежно удерживали рубашку на месте, оставляя при этом абсолютно неприкрытыми места интимные, создавая ощущение того, что он был ещё более раздетым, чем если бы стоял вовсе без одежды. Мысли скребло ощущение, что в этом Эн Эл похож на торгующих телом дам, а рядом с ним, получается, сидит не лекарь душ, а сутенёр. — Не стану приукрашивать и утверждать, будто вы атлет, либо модель, – как ни в чем не бывало продолжил доктор. – Но определенным изяществом всё-же обладаете. У вас крайне привлекательные пропорции и приятный цвет глаз. По моему субъективному мнению, конечно же. Руки, пожалуйста. Эн Эл словно готовился сделать шаг в пропасть, где не видно дна. Игра в наперстки с Судьбой, но стаканчики заменили собой его решения, и под каждым скрывалась фишка последствий. Драться, пытаться сбежать, торговаться.. что врать, уже поздно сопротивляться. Химик выбрал, чувствуя, как по предплечьям скользит чистая ткань. Так страшно и будоражаще было предоставить власть над собой человеку, что по собственной прихоти может отобрать его сны, но до нелепого приятно осознавать, что тот этого не сделает. Мягкие, длинные рукава прижали руки к телу, сложив их на груди крест накрест. — Застёжки у вас на спине.. Какая-то нелепая прелюдия к допросу, достойная бульварных романов не самого приличного содержания. Жар укусил скулы новой волной, пощипывая щëки, словно стужа. Не ему одному должно быть неловко. По крайней мере этим Эн Эл оправдал то, что решил усесться на чужих коленях. — Так достанете? – всё, подумалось ему, конец. Такой наглости не простят, что он вообще себе позволяет? Влез на женатого человека, ещё и ждет теперь чего-то хорошего. Думать, какое конкретно "хорошее" он желает получить в такой позе было определённо лишним, только вот от порождаемого его ëрзаньем ощущения потирающегося о чужие бёдра члена отделаться было практически невозможно. Внизу стало появляться крайне нежелательное тепло, рекомендующее Эн Эл замереть, пока не поздно. Доктора оседлавший его пациент не удивил – тот только укоризненно качнул головой, понимающе улыбаясь, и сгорбился, прижался к нему, протянув руки к застёжкам. Он был горячим даже сквозь одежду, прислонившийся к груди, согревающий ту своим дыханием, обнявший талию, неспешно затягивая ремни, что сжимали рубашку вокруг тела. По голым ногам побежали мурашки. Внутри самого химика ясно и нерушимо цвëл факт того, что он своих действий не понимает и был бы не против узнать о мотивах у профессионала. Разобраться в себе как было так и оставалось задачей из разряда сверхсложных. Так может со стороны действительно виднее? Эн Эл нахмурился, глядя сверху вниз на спокойного доктора, разглядывая, как тёмные волосы на макушке чуть шевелятся от его дыхания. Почему-то хотелось их коснуться, проверить, насколько те мягкие, чем пахнут – Эн Эл даже вдохнул глубже, ловя сквозь горечь табака и едва заметную ноту кофе собственный запах доктора. По внутренностям прошлась жутковатая судорога. Как же, он ранее не замечал за собой порывов такого внимания к мужчинам! А сейчас сидит у одного на коленях и допускает столь странные мысли в свою, как он смеял надеяться, здоровую голову. — Что же, дорогой мой, я буду краток. Смею предположить, вам хочется закончить с этим побыстрее. – пока он витал в своих мыслях, Моориц закончил фиксировать смирительную рубашку и мягко положил широкие ладони на бока, придерживая, будто боялся, что химик может упасть. – Скажите, у вас есть дом? Эн Эл подавился воздухом, возмущенно вопрошая, в каком месте он похож на бездомного, на что доктор чуть сжал пальцы, своим мягким голосом, тем тоном, которым детей уговаривают выпить горький сироп, поясняя, что он имел в виду не абстрактную жилплощадь, а место, в котором химик чувствовал бы себя в безопасности. Куда хотелось вернуться. И, раз уж зашла речь, он был в безопасности? Там, откуда он пришёл, не было никого, желающего навредить временами излишне болтливой личности? С каждым новым вопросом и ответом – да, у него имеется квартира, хоть в ней и несколько тоскливо находиться в одиночестве, врагов нет, друзей.. настоящих нет – под рёбрами становилось капельку теснее. Доктор не пытался выведать адреса или иную конкретику, по которой можно было бы вычислить точку проживания, зато он успел спросить даже то, как часто и чем питается одинокий пациент. — И работа у вас, несомненно, тоже имеется? — Верно. – Эн Эл был не в силах бороться с любопытством. – Что, даже не попытаетесь выяснить, какая именно? — А вы скажете? Родной, я не раскрыть вас пытаюсь. Простите уж такую настойчивость, но я себе не прощу, если отпущу вас в какое-то опасное место. Это мой долг как врача и, тем более, как друга, если вы разрешите мне таковым считаться. – он улыбнулся мягко, по-доброму. – Я знаю, что мне не удержать вас здесь насильно, да и смысла как такового в этом не вижу. Просто хочу быть уверенным, что с вами всё будет в порядке. Забота, искренняя и честная, кольнула под сердцем иголкой совести. Его запланированный побег сейчас казался ходом малодушным и подлым, глупым, тем, что ранил бы их обоих. Эн Эл сглотнул, смачивая пересохшее горло, неотрывно глядя в таинственно блестящий при светильниках изумруд родных глаз. Трепещущий внутри жар заскулил раненым зверем, умоляя ни в коем случае не уходить, а схватиться за эту направленную на него ласку и держать крепко-крепко, не отпускать больше никогда. — Знаете, я буду скучать по нашим разговорам и шахматным партиям. Пожалуйста, помните, что здесь для вас всегда найдется место, не обязательно в качестве пациента. – осторожная просьба навещать хоть иногда. Внутри что-то наконец переломилось, предсмертно взвизгнуло, вынуждая химика приблизиться к чужому лицу. В этот момент проскользнуло между ними что-то особенное, настолько неправильное, что единственно верное. Эн Эл заглянул в бездну расширенных зрачков и понял, что пропал. Окрылённый моментом, вдыхая горячий воздух, что только покинул чужие лёгкие, он прикрыл глаза и подался вперед, прижался к сухим губам, вздрагивая, когда в ответ сжались руки на пояснице. Моориц был подобен книжному идеалу врача, невозмутимому, будто всегда готовому к следующему шагу своего пациента, даже если тот сам его ещё не знает. В одно мгновение сделалось страшно – он ведь в первую очередь доктор. Может сейчас он просто подыгрывает возомнившему слишком многое о себе притворщику, собирает причины и оправдания, чтобы из этой смирительной рубашки его больше не выпускать? Эту жуткую мысль развеяло робкое, словно сомневающееся касание языка, скользнувшего меж приоткрытых губ. Моориц двигался пока ещё несмело, но будто набирал уверенность с каждой прошедшей секундой их противоречащего всем правилам поцелуя, постепенно его углубляя. Колени захватила слабость, обещающая, что химик не сможет встать при всём желании, которого, собственно, и не было – целоваться с доктором оказалось до нелепого приятно. Эн Эл отстранился, резко вдыхая, когда ладони сдвинулись вниз, на упругий зад. — Признаться честно, – тихо сказал доктор после небольшой паузы, едва заметно покрасневший и дышащий через рот. – Я бы никогда не предположил, что мы с вами разделим между собой такую девиацию. Эн Эл облизнул порозовевшие губы и поинтересовался, можно ли теперь их обоих считать ненормальными, на что Моориц ответил почти оскорбленно. Девиантность это, по его словам, отклонение от обычного, не обязательно в негативном ключе. А если вспомнить рассуждения самого химика, тот тут налицо действие с двумя знаками плюс, подтверждение чему можно узреть лично, если опустить взгляд, что Эн Эл тут же и сделал, ощущая как жар с щёк неспешно расползается по всему телу. Внизу, финальным аргументом, выдающим его наслаждение с головой, возвышался пришедший в готовность орган размножения, вряд ли догадывающийся, что именно к продолжению рода его усилия ну никак не приведут. Если отбросить высокое повествование – у него встал. И в этом, судя по топорщащейся ширинке, он был не одинок. Карл Моориц мягко погладил тёплые бёдра, словно происходящее было для него обыденным делом. — И часто вы встречали людей с такой вот, – Эн Эл чуть замялся. – девиацией? — Чаще, чем вам думается, уж поверьте. – он провёл ладонями до колен и двинул те обратно, по внутренней стороне бёдер, довольно щурясь на прерывистый вдох. – Обычно те, кто громче всех кричит о своей нормальности, и оказываются в ситуациях наподобие наших. Был у меня, представьте, один почти легендарный персонаж, – руки доктора остановились в сантиметрах от паха, заставляя сознание разрываться между желанием бежать подальше от ненормальности происходящего и соблазном раскинуть ноги шире, подставляясь под крайне приятные прикосновения. Последнее, пока что, побеждало. – Его мне передали из рук в руки работники скорой. Тот мужчина, по его словам, поскользнулся в душе и упал на пустую бутылку шампуня. И, вроде, зачем вести его сюда? Но, как выяснилось, вот так падал он уже третий раз за неделю, ещё и, кхм, эякулировал, когда емкость из него доставали. — И что же с ним стало? - Эн Эл неотрывно следил за поглаживающими нежную кожу пальцами. — Я подсказал ему пару альтернатив, подержал здесь несколько дней, записав в карточку нервный срыв от переработки. Не хотелось, знаете, портить ему жизнь неприятной обществу правдой. Сейчас он вполне счастлив, нашёл себя во флористике, обустроил на нашей территории пару клумб в знак благодарности. Скажу вам по секрету, только постарайтесь не ревновать, он даже предлагал мне отношения. Эн Эл резко поднял голову, не в силах задать вопрос, на что Моориц закатил глаза. — Химик, не глупите, мы с вами не обжимались бы сейчас, если бы я тогда согласился. — А как же ваша жена? – слова вырвались наружу быстрее, чем Эн Эл успел их обдумать, говорить об этом казалось неправильным, но промолчать ещё хуже. Улыбка доктора дрогнула. Он сделал глубокий вдох, придвинул своего эгоцентриста ближе, вернув руки на пояс, и поцеловал кончик носа. — Эн, не портите нам утро. - Моориц прижал к себе худое тело, с удовольствием ловя слабое постанывание. Вид беспомощно кусающего губы химика, чей член оказался зажат между ними, пробуждал в нем необычайно игривое настроение. – То, что я люблю её, не мешает мне любить вас. Переживания утонули в новом поцелуе, более настойчивом, оставляющем Эн Эл роль ведомого. Он даже и не подозревал, что настолько желал подобных ощущений, послушно разрешая чужому языку хозяйничать у себя во рту. На этот раз первым отстранился доктор, натягивая между ними тонкие нити слюны. — Прежде чем мы продолжим, я обязан спросить, хотите ли вы этого. Последний шанс отказаться, дорогой мой. – от привычного обращения, звучащего теперь совсем по-новому, внутри всё будто перевернулось. – Я не стану вас принуждать или же брать силой. Хотя, если судить по вашему лицу, вы сейчас и не на такое согласны. Эн Эл вспыхнул, ярко представляя это "и не такое", потянулся к остаткам своей смелости и заëрзал на месте, выпутываясь из объятий. — Если вы позволите, – Моориц выглядел по-глупому ошарашено, когда химик слез с него, будто собирающийся отойти, но вместо этого опустился на колени прямо на пол. – Я бы предпочел продолжить отсюда. — Дорогой, вы меня напугали. – доктор впутал пальцы в его волосы, чуть потянул, вынуждая запрокинуть голову, отпустил и заправил за ухо непослушную прядь, что упала на лоб. – Думал, убежите. Но и предположить не мог, что вы столь открыто выразите свои, кхм, предпочтения. — О чем вы? - Эн Эл наклонился, облокотившись виском на бедро. — Смело было предполагать, что я не замечу, как вы концентрируйтесь на описаниях внешности в своей, – он весело хмыкнул – биографии. Ну как, поделитесь впечатлениями? Нравятся вам вблизи мои ножки или так себе? Эн Эл потребовалась позорно долгая пара секунд, чтобы понять. Он бы закрыл лицо руками, если бы те не были обездвижены, скрестил бы их на груди, но рубашка исчезать не спешила, оставляя химика один на один со своим стыдом. — Подло, Карл. – он опустил взгляд, упрямо отказываясь смотреть в лицо затронувшему болезненную тему. Мысли побежали с удвоенной скоростью, подбирая оправдания. Во время одной шахматной партии они уже касались темы людских фетишей, заставившей пациента краснеть за двоих. Тот разговор, хоть и оказался прерван, заставил задуматься о некоторых вещах. И всë-таки, черт возьми, ему действительно нравятся ноги.. в этом плане? Не эстетически? Ради эксперимента Эн Эл нарисовал в воображении небольшую ситуацию – что если доктор сейчас проведёт своей облачëнной в черный, лакированный ботинок ножкой по его голой коже, вдоль бедра? Нажмëт на пах, придавит член к низу живота толстой подошвой, словно наслаждаясь издëвкой? Член – не воображаемый в той гипотетической ситуации, а самый настоящий, его – дёрнулся, поблëскивая капелькой смазки. Наверное, люди должны злиться или пугаться, когда про них узнают что-то такое, отрицать, но Эн Эл даже проникся ещё большим уважением к профессионалу, что за столь короткий срок распутал недосказанность, преследовавшую химика всю жизнь. — Ну не расстраивайтесь, Эн, я ведь не высмеиваю вас, ни в коем случае! Если вам от этого станет легче, – доктор перешёл на заговорщицкий шёпот. – Вы облачены в такой наряд отчасти по схожей причине. Вам очень идут ремни. Теперь уже и сам Моориц засмущался, чуть отвернувшись и коснувшись губ согнутым пальцем. Он положил ладонь на колено, глубоко вдохнул и пробормотал пару слов о том, что ему, всё же, не следовало так поступать, с профессиональной точки зрения. Но он совершенно по-глупому обиделся на ложь, вот и отомстил первым пришедшим в голову образом. Эн Эл же поспешил заверить, что вовсе не сердится, просто события взяли жуткий темп, пугающий своей поспешностью простого человека, что никогда раньше подобным не занимался и даже не предполагал, что когда-нибудь будет. А доктор улыбнулся, легко коснулся щеки химика и сказал, что тоже от себя такого не ожидал, но подозревать начал после первого их разговора, когда красивый, ухоженный пациент явился ему мимолëтным образом в обрывке сна крайне специфического содержания. Человеческий мозг удивителен. Именно это скопление клеток, объединенных электрическими импульсами, что по какой-то нелепой случайности обрело самосознание, способность мыслить, оно из всей речи выловило даже не слово, а идею. Он привлекательный. Он привлекательный по мнению Моорица, он возбуждающий для человека, что увидел не только внешность, созданный образ, но не испугался, заглянув внутрь. Не то, что заинтересованность доктора была не очевидна для кого-то проведшего рядом с ним немало времени, но одно дело предполагать, а другое – слышать подтверждение. Эн Эл чувствовал, как рот наполняется слюной, а по местам сокровенным тёплой пульсацией растекается сладковатое предвкушение. У доктора были буквально неограниченные возможности – с его навыками обольстить можно любого, что уж и говорить про всевозможные препараты! Но Карл Моориц не был подлецом, ни в коем случае он не поступил бы столь мерзко. Настолько честный, хороший, что кружилась голова. И этот прекрасный человек, замечательный собеседник и просто красивый мужчина с удивительно редким цветом глаз смотрел сейчас на искусавшего губы, потерянного, взъерошенного химика с такой нежностью и вожделением, что хотелось мурчать. Этого он не умел, очевидно, но вполне мог сделать.. кое-что. — Доктор, я бы хотел, если вы позволите, – Эн Эл подполз ближе к кушетке, будто сжигая последний мост. Голос приобрёл легкую хрипотцу от волнения. – Но, боюсь, я не одолею эту пуговицу самостоятельно. — О чем вы.. ох. Секунду. Моориц смущался мило до одурения, мотивируя сделать ещё что-нибудь эдакое, способное зацепить видавшего многое лекаря, подталкивая на смелость. Он сдвинулся к самому краю, расстегнул брюки твёрдой рукой, словно и не испытывал на самом деле никакого стеснения, и потянул, нарочно неспешно обнажая темную полосу волос, идущую от пупка, явно забавляясь чужим нетерпением. Величественно расположившийся прямо перед носом химика член распространял вокруг себя ощутимое тепло и насыщенный запах тела, бьющий возбуждением по рецепторам. Эн Эл с ноткой веселой обиды отметил, что сам явно уступает толщиной, но вот по поводу длины уверен не был. Не проскользнуло внутри даже обрывка мысли, связанной с отвращением. Словно под действием гипноза, наложенного им на самого себя, робея внутренне, он гордо распрямил плечи, высунул язык и провел им по стволу вверх, прижался губами к головке, чуть её посасывая, горячую и солоноватую. Дурманящее чувство запретного, воистину безумного в своей нелепости действа разбавило влажные звуки едва слышным, прошедшим по горлу вибрацией мычанием. В голову прокралась идея, образы того, что когда-то обещала проделать с ним одна подпитая мадам, пока ее не увели доблестные милиционеры. Эн Эл, подстëгнутый тихим постаныванием застигнутого врасплох такой смелостью доктора, искренне надеялся, что энтузиазм покроет отсутствие навыка, вбирая член в рот. Как бы ему не хотелось пойти ещё дальше и заглотить ствол целиком, горло было категорически против, пренеприятнейшим образом сокращаясь, когда тот упирался в мягкое нëбо. Тонкая, нежная кожа терлась о губы, возбуждая только сильнее. Химик, забыв о рубашке, попытался вытянуть руку, дотронуться, ощутить этот бархат на кончиках пальцев, но смог только разочарованно всхлипнуть, продолжая неумелую ласку. — А вы неплохо владеете языком. Даже боюсь представить, какие ещë таланты вы от меня прячете. Моориц блаженно запрокинул голову, прикладывая немалые усилия, чтобы не двинуть бёдрами, толкаясь глубже, очевидно по сжатым кулакам. Часть химика даже, поверить только, хотела этого, наверное та же часть, что когда-то давно восхищалась потрошительницей угрей. В голове было необычно легко, спокойно и безумно перемешано турбулентным потоком мыслей одновременно. Быть рядом с доктором, стоять перед ним на коленях, делать ему, черт возьми, минет! Мог бы Эн Эл подумать, что такое случится? До их с Карлом Моорицем знакомства он бы плюнул в лицо любому посмевшему даже предположить его заинтересованность в мужеложстве. — Что же, и у меня для вас есть кое-что приятное. Доктор мягко надавил на плечи и оттолкнул его от себя, член с влажным, удивительно пошлым звуком выскользнул из приоткрытых губ, оставляя волнующий привкус. Голова немного кружилась, рассеивая внимание – Эн Эл даже почти пропустил тот момент, когда ему махнули рукой. Он встал, повинуясь жесту, качнулся на непослушных ногах, с благодарностью принимая лёгшую на талию руку, пошел и без сопротивления уткнулся носом в указанную стену возле шкафа, уставившись на кривоватый стык, не прикладывая ни единого усилия для попытки предсказания дальнейшей своей судьбы. Плитка разливала по коже прохладу, приятную и успокаивающую, такую, что отодвигаться и смотреть, что же происходит вокруг, совсем не хотелось. Это некрасиво, словно заглядывать под обёртку обнаруженных раньше времени подарков. Моориц ненадолго отвлёкся, распахнул застеклённые дверцы и через десяток секунд ласково, словно извиняясь за ожидание, погладил бедро. — Скажите если для вас это будет слишком. Не успел Эн Эл спросить, как на спину надавила рука. Он как-то интуитивно понял, что от него хотят, чуть отклячив зад. И вроде бы очевидно, что сейчас произойдет, но химик всё равно вздрогнул, когда всё та же рука сжала ягодицу, слегка оттягивая, а к беззащитному анусу приставили обмазанные чем-то холодным пальцы. Моориц шутливо сказал ему глубоко вдохнуть и без предупреждения вогнал их на всю длину одним плавным движением. Сначала появилось ощущение давящего, распирающего изнутри присутствия, медленно стало расползаться легкое жжение, и только после пришло понимание. Доктор засунул в него свои пальцы- и согнул! Очень, очень удачно согнул, к слову, невольный вскрик исказился, превращаясь в полустон-полускулëж, подозрительно похожий на одно слово. Они как-то нелепо замерли оба одновременно, Эн Эл дышал через рот, опираясь щекой на прохладную плитку, а Моориц чуть склонил голову, потянул пальцы наружу и резко вогнал обратно, получая наградой собственное имя, растянутое в сладком придыхании. Это словно послужило сигналом, импульсом к действию, поглаживанию в изводяще медлительном темпе, разгоняющем жар по непослушному телу. Новое ощущение бежало мурашками вдоль хребта, расползалось горячими волнами в такт движению. Кто-то определённо сказал бы, что в непредназначенном для такого отверстии, но, если так, почему же это было столь приятно? — Мой друг, уверяю вас, то, что вы сейчас чувствуете, не составляет и малой доли от возможного спектра ощущений, что я мог бы вам организовать в этой комнате. Но, пожалуй, на сегодня мы остановимся на классике, вы не против? – пальцы внутри, оба, согнулись, ударяя по злополучной точке, что посылала непривычно яркие сигналы удовольствия. Такие, о своей способности испытывать которые хозяин тела и не подозревал. Эн Эл жалобно всхлипнул, выгибаясь сильнее, словно в попытке выпросить себе больше действия. Желаемое он получил. Моориц добавил палец, натягивая узкую дырочку до новых пределов, незаметно для химика хмурясь на неприлично громкие стоны. Эн Эл удивительно быстро смирился со своей ролью и задвинул переживания под воображаемый коврик, освободив место наполнившему вены наслаждению. — Ах, доктор! – на плитке расползалось мутноватое пятно конденсата, оставленное горячим дыханием. – Карл, прошу, сильне- ай! — Контролируйте себя, – ладонь Моорица осталась на саднящей ягодице, куда её привел болезненный шлепок. – Тише. Иначе мне придется принять меры. Эн Эл в ответ улыбнулся – пускай видела это только стена – и, бессовестно толкнувшись задом навстречу замершим пальцам, сладко застонал во весь голос. Он почти промурчал вопрос о том, что же доктор собирается делать с таким непослушным пациентом, и совершенно растерянно запнулся, когда Моориц просто отошел. Сделал шаг в сторону. Ушёл, когда перед ним такой разгоряченный – им же самим между прочим – готовый на всë химик. Шаги за спиной отдалились и приблизились, словно доктор сделал круг по кабинету ради успокоения. Нет, его не собирались бросать, совсем напротив. Эн Эл испуганно пискнул, когда грубоватые пальцы сжались вокруг шеи и надавили, вынуждая отклониться назад. — Пора бы вам узнать, что у действий есть последствия. Перед носом колыхнулась зажатая в кулак тряпка, с небольшим запозданием опознанная химиком, как его собственные трусы. Моориц сжал пальцы сильнее, без промедления заталкивая ткань в приоткрывшийся рот, с легкостью преодолевая сопротивление – сказывался опыт обращения с не такими уж мирными психами. — Я предупреждал. – он прижался всем телом к извивающемуся пациенту, удерживая ладонь поверх рта. Эн Эл, считая происходящее сугубо несправедливым, вкладывал в бессистемное дëрганье все силы, но его пленитель был непоколебим. Твёрдая хватка и не думала ослабевать, напротив, она стала лишь крепче. Моориц обхватил свободной рукой низ живота, вдавливая пальцы в небольшой участок не прикрытый тканью, провел ими по коротким волосам и обхватил ствол, обрывая попытки сопротивления парой грубоватых движений. – Если вы так хотите покричать, у вас будет возможность позже, у меня дома. Что за выражение лица? Вас не устраивает перспектива секса на удобной кровати? Эн Эл, кажется, начинал сходить с ума по-настоящему. И ведь какая подлость – причиной был тот самый человек, что должен был сумасшествие лечить, а никак не вызывать! Но, он не мог отрицать, такое безумие было приятным до дрожи в коленях. Пальцы доктора ощущались намного ярче собственных, неплохо скользя по члену на остатках того, что Моориц использовал в качестве смазки. Ровный темп вгонял сознание в расслабленную негу, химик даже не заметил, как исчезла рука, зажимавшая рот, встрепенувшись только в тот момент, когда в зад что-то уперлось. Незачем, конечно, притворяться излишне глупым и наводить мистику, он прекрасно знал, что именно сейчас притиралось между упругих ягодиц. Выдох сорвался на жалобный скулёж, Эн Эл выгнул спину, не в силах решить, дёрнуть бедрами навстречу плотно охватывающим ствол пальцам или же наоборот, податься назад, ускоряя своё грехопадение. Только, как и бывает во взрослой, несправедливой жизни, всё решили за него. Доктор взялся за лямки смирительной рубашки как за упряжку, оставив член химика без внимания, и плавно толкнулся вперёд, не оставив возможности отодвинуться. Хватка у него была действительно стальная – Эн Эл чуть не потерял равновесие, когда его потащили и буквально надели в одно движение. Внутри стало тесно, жутко горячо и необычно заполненно. Эн Эл бы не сказал, что все эти чувства были полноценно приятными, но некоторый дискомфорт даже придавал наслаждению остроты. Он приглушённо замычал и запрокинул голову, чувствуя, как по подбородку стекает слюна. Тряпка – которая его трусы, но думать о нахождении этого элемента одежды у себя во рту слишком странно – шершаво тëрлась о язык и нëбо, не позволяла закрыть рот, уже вся пропиталась слюной и пошло чавкала, когда химик всё же пытался сомкнуть челюсти. Сзади тоже послышался крайне неприличный звук. Сначала влажное хлюпанье, с которым Моориц вытянул член наружу, а после звонкий шлепок кожи о кожу, завершившийся тихим поскуливанием от болезненного проникновения. Доктор прижался к тонкой шее губами, шепча что-то успокаивающее между поцелуями, и взял более плавный темп, неспешно его набирая. Он перехватился, удерживая пациента на месте за один из ремней на рубашке, самый нижний, пока левая рука легла на грудь, стиснула затвердевший сосок сквозь ткань и спустилась к члену. Эн Эл дышал как загнанная на ипподроме лошадка, гулко сглатывал густую слюну, всхлипывая и постанывая между рваными вдохами, теряясь в захлестнувшем сознание удовольствии, не в силах терпеть хоть секундой дольше. Он жалобно заскулил, толкаясь навстречу, вскрикивая от ставшего излишне резким движения, вытянулся, встав на носочки, и излился в кулак, запачкав попутно часть стены. Химик не мог отдышаться, слабо извиваясь и постанывая в лёгком неверии – Моориц не остановился. Он продолжил с упоением вытрахивать из обессиленного пациента душу, довëл его до невозможности мыслить ясно, едва слышно зарычал, вжался в него и уткнулся носом в висок. Горячее дыхание щекотно касалось кожи. Моориц с заметным усилием отодвинулся, позволяя Эн Эл сползти по всё той же стенке и усесться на полу, кое-как развернувшись к ней спиной. Доктор упёрся в плитку рукой, нависая над химиком, уставившимся на блестящий от смазки напряженный член, застонал сквозь плотно сжатые губы и размашистыми движениями довёл себя до оргазма, изливаясь тому на лицо. Эн Эл зажмурился, чувствуя, как по нему стекают густые капли и утонул в растянувшемся во времени моменте, наслаждаясь остатками жара. Он слушал, как бешеный пульс постепенно приходит в норму, тихо млея от поднимающейся по голому заду прохлады кафельного пола. По короткой просьбе он запрокинул голову, покорно пропуская в рот пальцы, и облегчённо вздохнул, закрывая наконец уставшую челюсть. Моориц помог ему пересесть на кушетку, опять куда-то отошёл, столь же быстро вернулся и опустился рядом. Лба коснулось мокрое полотенце. Доктор бережно придерживал своего амнетика за подбородок, стирая с его лица собственные следы и лишнюю влагу – Эн Эл только сейчас понял, что вспотел, чувствуя, как неприятно к телу липнет смирительная рубашка. — Ну что же, дорогой мой, предложение ещё в силе. – Моориц мягко приобнял химика за талию, улыбнувшись, когда тот положил голову ему на плечо. – Не желаете отправиться ко мне домой? Я, конечно, не могу гарантировать того, что меня хватит на второй раунд прямо сейчас, но вот утром… кстати, вы любите полусладкое? У меня где-то завалялась бутылка неплохого вина. Эн Эл окончательно расслабился, наслаждаясь чужим теплом. — Только если на ваших полках найдётся место для моей, как вы выразились, биографии. Доктор кивнул, подтвердив своё согласие короткой фразой, и выжидательно замер, прищуренным взглядом замерев на химике. Эн Эл сначала сделал вид, что сказал всё, что хотел, не понимает и вообще являет собой святую и непорочную личность, но сдался под натиском собственных смущения с предвкушением. — Мы.. – он облизнул яркие губы, чувствуя, как щëки заливает краска. – Можем взять с собой рубашку? В ответ Моориц только посмотрел обещающе, таким взглядом, что у химика внутри что-то перевернулось. Он не мог сказать точно, на что же сейчас подписался, но готов был поклясться, что ему будет хорошо. Им обоим.