Золотые запонки

Если вы увидите ошибочки отметьте в ПБ. Заранее спасибо ;)

Возможно путь — это не о том, чтобы становиться кем-то другим. Может быть, это о том, чтобы отказаться от всего, что не является твоей сутью, чтобы ты смог наконец стать тем, кем тебе предназначено было быть изначально

Пауоло Коэльо

***

«Первое правило семьи Коппола – нет ничего дороже верности семье» «Второе правило: ты в семье. А семья своих не бросает.»

***

      Золотые запонки. Простые, но с изюминкой. Переплетённые листья лотоса, подчёркнутый сапфир. Безделушка, за которую лучшие ювелиры города могли бы перегрызть друг другу глотки. Антиквариат, пленяющий своей красотой. Ха!       Когда он впервые получил эти запонки, в его груди поселился страх. Не за себя, не за других. Просто страх. Почему это украшение оказалось в его руках? Какую тяжесть ему теперь предстоит нести? Стоит ли показывать их отцу? Маме? Франи?       Запонки казались такими крошечными – всего пять восьмых дюйма, а весили, будто груз судьбы.       В тринадцать лет он спрятал их в деревянной коробке, ловко выхваченной у рассеянного мужчины, и сунул под матрас. Подальше от греха. Будто Господь Бог мог заглянуть в его мысли сквозь крест, висящий над кроватью. Божий замысел или нет, но ему было стыдно. Мама говорила, что каждый поступок отражается в лике Христа. И он не хотел, чтобы Христос видел его запонки. Или его сомневающиеся глаза – такие же глубокие, как сапфир в их оправе.       В пятнадцать он почти забыл о них. У него появился друг – весёлый, немного глуповатый, но умеющий задавать ритм. Как мячик, отскакивающий от стены. Бам – и всё нипочём. Он тянулся к нему, восхищался. Семья только цокала языками и качала головами: «Принесёт тебе проблемы», – говорили они. Но он не жалел. Тот был другом. Почти братом. Его учили верности. Не бросать своих.       Но он хотел большего.       Бедность уродовала их жизнь. Отец работал в доках, зарабатывал гроши и пропивал их в барах. Их дом пах нуждой, штопаной одеждой… но ещё – вкусной пастой, которую готовила мать, и лёгкими цветочными духами Франчески. Он мечтал видеть в их глазах не уныние, а радость. Хотел, чтобы у них было что-то стоящее. Кружева, ситцевые платья, жемчуга, красивый дом.       Он стал шустрее, смекалистее. Поддался на уговоры Джо. Воровал, выбивал стёкла, забирал бусы, кольца, серьги, колье… но никогда – запонки. Их он остерегался. Удача шла за ним в ногу, но даже у нее были свои пределы. В 1943-м она отвернулась, плюнув ему в лицо, будто он оказался предателем, изменником. Он говорил Джо. Предупреждал: выбрать другой день, другое время. Но тревога уже сидела внутри, глухо билось сердце — слишком громко, будто в него впрыснули лишнюю дозу стимуляторов. Ладони вспотели. Он снова чувствовал себя так же, как в первый раз.       Еще в Сицилии старина Бенито, их сосед, частенько прищуривался и ворчал:       — Парниша, убери это виноватое лицо, а то кто-нибудь догадается, что это ты натворил.       А еще он говорил, что у него нюх, как у охотничьего пса, который чует проблемы за версту. И верность, как у того же пса. А такие долго не живут.       Их поймали. Хотя нет, только его. Он успел перебросить сумку с краденым в руки Джо — но не успел сам. Всего мгновения не хватило. Полицейские были быстрее, ловчее, сильнее. Выбор был очевиден. Лучше война, чем тюрьма.       Он еще не знал, что такое, когда тела разрывает мина, не знал что самолеты вызываются и приходиться спасать свою душу, и молиться. Еще раз молиться и просить, чтобы шальная пуля не достигла его.Он не знал что такое война. Главное — что это Европа. Родина. Родная Италия.Не тюрьма.       Лучше бы он выбрал тюрьму.       О золотых запонках он даже не вспомнил. Только заранее спрятал их за неделю до ухода — в щель между кроватью и стеной. Сердце подсказывало: еще не время. А Христос на кресте смотрел строго, будто осуждал.       Но черта с два он поддался бы.       И вот, правильно сделал. Когда их, троих оставшихся солдат, спас дон, он глубоко вздохнул, словно впервые за долгое время позволил себе воздух. Его руки тряслись – в мирное время этого было не заметить, но теперь они дрожали, и казалось, что дрожь эта впиталась в саму кожу, в кости.       Медсестра после того дня залатала все, что нужно, привычными, уверенными движениями, но он ничего не видел. Перед глазами был только пустой, белый шум. Он смотрел в никуда, как будто взгляд его потерял цель, потерял смысл.       Голова раскалывалась, а тело тянуло вниз, будто пудовые гири приковали его к земле. Хотелось вбежать обратно в родной район, споткнуться о крыльцо и прижаться к маме, зарыться лицом в ее плечо и вдохнуть этот родной запах дома. Но забыть – иногда это тяжело. Черт возьми, иногда просто невозможно. Но приходится. Потому что если не забудешь – не выберешься.       Пес внутри него всегда слушает, всегда сторожит, всегда загрызет, если надо. Но скулить он не забудет.       1945-м он вернулся домой. Февраль встретил его лютым морозом, колючий снег падал, не прекращаясь ни на секунду. Улицы Эмпайр-Бэй были укутаны в белую простыню, но город все равно казался серым. Солдатская форма, влитая в тело, как вторая кожа, отяжеляла плечи, впивалась в него, как будто это не одежда, а его собственная броня.       Холод пробирался в каждую щель, кусал за пятки, вонзался в пальцы. Хотелось чихать от непривычки, от этого сырого, пронизывающего воздуха. В Сицилии его грело солнце, оно гладило кожу, окутывало теплом. А тут – только ледяной ветер, шепчущий в ушах.       Но плевать на зиму.       Он увидел Джо.       И улыбнулся.       Он не обижался. Да какое там. Не в его характере.       Он видел перед собой друга, хотел поехать к семье – вот что имело смысл.       А потом…       Наверное, потом он пожалел. До сих пор каша в голове. Черт его знает.       На минуту он позволил себе это чувство. Позволил себе думать, что может взять из прошлого хоть что-то, что оно не рассыпалось в пыль. Прошлые мечты, действия, ловкость рук, амбиции нахлынули, затопили его с головой.       Деньги манили. Свобода тянула за поводок.       И он упал.       Идиот.       Тогда он и вспомнил про запонки.       Чёртовы талоны на бензин. Клементе — грязный ублюдок, Лука Гурино — змея, которая только и ждала удобного момента, чтобы укусить. Все говорили: если берёшься за дело, ты знаешь, что тебя ждёт. Особенно если это быстрые деньги. Ему было двадцать.       Он держался настороже.       Но если пса оставить без поводка — он засомневается.             Отвлечься было просто. Джо не терял времени, пока он два года спасал свою шкуру на войне. Генри — молчаливый, надёжный, как тогда казалось. Всё это напоминало фильмы про гангстеров: дорогие костюмы, дым сигар, звон монет. Как будто весь мир лежал у него в кармане.       Но даже тут удача отвернулась.       За день до того, как он должен был отдать долг отца, за день до того, как федералы пришли за ним, он забрал те самые золотые запонки с сапфирами. Маленькие, дорогие, с парой выгравированных цифр. Он спрятал их глубоко под одеждой — так, чтобы никто не нашёл. Он чувствовал, как беда снова крадётся к нему. И не ошибся.       26 февраля его арестовали.       27 февраля он отдал запонки Джо. Коротко, без объяснений. Сказал ему бежать. Бежать в тот самый отель на центральной улице, где когда-то отдыхал сам президент. Только цифры, только его имя.       Он ждал.       Через неделю должен был быть суд. Он не доверял Клементе. Он не доверял Луке Гурино, чья скользкая, зловонная лапа тянулась ко всему. Генри и Джо были бессильны. А адвокат — лишь красивая маска, картонная фигура, неспособная разрубить этот узел.       Но надежды он не терял. Пёс может ждать долго. Он умеет ждать.И за преданность всегда воздаётся.       Семья Капполе не бросает.       Она ждёт.       Терпеливо.