Гномы (и их упрямство)

Залы Эребора были невероятны. Поначалу Леголас боялся, что стены будут давить на него — да, залы отца находились по большей части под землей, но их пронизывал солнечный свет (или тонкие пластинки янтаря, имитирующие его) и украшали цветы и деревья, близкие сердцу лесного эльфа. Эребор же был освещен факелами и огнём кузниц. Сплошь строгие прямые линии — и он не купался в теплых красках; только в холодном блеске золота и изумрудов. И все же, несмотря ни на что, Леголас не считал эти залы негостеприимными. Сначала дом Гимли нравился ему из-за того, кто в нём жил. Даже его происхождение не помешало гномам хвалиться гостеприимством, и залы оглашал смех, застольные песни и тёплые истории. Потом, постепенно, по мере того, как больше узнавал о культуре, о которой прежде ему только рассказывали, Леголас начал смотреть на всё… ну, по-гномьи. Он ничего не мог с собой поделать. Леголас так долго путешествовал с Гимли, его друзьями и родственниками-шахтерами и каменотесами, что мог по достоинству оценить усилия, затрачиваемые на обработку камня, и понять, из чего рождалась красота. Собственные вкусы Леголаса (как ему неоднократно говорили) все еще были безнадежно эльфийскими, но в окружении обитателей Одинокой Горы теперь ему было комфортно. На самом деле, из-за того, что мало спал, он часто бродил по залам в отсутствие хозяев, наблюдая, изучая и размышляя. Мне здесь нравится, — с болью подумал Леголас однажды ночью. Ему нравилось здесь так же сильно, как в доме, в котором он вырос, и его тянуло сюда с той силой, которую он ощущал лишь в двух местах: в лесу Фангорн и в Блистающих пещерах Агдаронда. От внимания Леголаса не ускользнуло, что только одно связывало все эти места, и что из всех трех он предпочитал Блистающие пещеры. Леголасу достаточно было лишь вернуться мыслями назад, и он мог вспомнить каждое слово похвалы, с любовью произнесенное Гимли, и каждый план, который тот описывал с надеждой в голосе. — Там и для тебя найдется комната, мастер эльф, — говорил его друг. — Я заметил её во время битвы. Она высоко, у самого неба, и вся в прожилках какого-то драгоценного зелёного самоцвета, которому я не могу дать название, не взглянув поближе, и в камнях, блестящих золотом и серебром. Это настолько эльфийское место, насколько только может быть каменная пещера, и она будет готова, когда ты об этом попросишь. Леголас нахмурился, бродя по Эребору в темноте. Это было щедрое предложение, и оно лишило его дара речи даже больше, чем чудо пещер, — и все же его сердце жаждало большего. Он остановился, прервав свои размышления, наткнувшись на комнату с дверью, распахнувшейся со скрипом, когда в коридор хлынул свет. Само по себе это не было чем-то необычным; любопытство пробуждала относительная тишина. Даже острый слух Леголаса не различал ни стука молотка, ни вжиков напильника, ни приглушенных проклятий, хрипов или лязга, ни грохота или шарканья, которые издавали пирующие или работающие гномы. Все, что он слышал, — это медленное царапанье пера и приглушенный кхуздул. Леголас очень, очень мало знал о тайном языке гномов. Даже здесь, на родине их предков, большинство из них, очевидно, знали, что поблизости бродит эльф, и хранили молчание. Вопреки своему желанию, он наклонился ближе, и скребущий звук прекратился. — Я знаю, что ты там, парень. Леголас инстинктивно напряг плечи, а потом тихо рассмеялся. В точности то же самое тысячу раз слышал от собственного отца, — хотя и не с этим гномьим «парень» в конце и сильным акцентом. Отец был бы очень расстроен, что простой гном достиг его уровня строгости. — Я прошу прощения, — произнес Леголас тихо на случай, если где-то поблизости спали гномы. — Мне просто было любопытно, каким ремеслом можно заниматься так тихо и так поздно ночью. — Тогда входи. Леголас вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Голос был знакомым; он не удивился, увидев Двалина, сидящего в центре комнаты за деревянным столом. Но то, как он выглядел, поражало — впервые за все время знакомства на нем не было доспехов — ни поножей, ни кольчуги. Он был в поношенных темных брюках, плаще, отороченном мехом, и (к восторгу Леголаса) вязаном зеленом свитере. Его борода стала длиннее, чем была много лет назад, теперь полностью белоснежная. Татуировки на его черепе несколько поблекли, но на лбу и висках появились новые. Но глаза его были всё такими же проницательными и недоверчивыми, как всегда. — Так что? — хрипло произнёс он. Леголас помедлил, а затем плавно опустился на свободный стул. — Что вы пишете? Двалин, явно ожидавший куда более смелого вопроса, фыркнул и вернулся к бумагам. — Истории. Легенды. Я старый человек, если ты не заметил, и скоро я умру, а со мной и все мои истории, — он поморщился, отложил ручку и потер переносицу. — Я не… у меня никогда не выходило с писательством, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. — Я всегда сбегал, чтобы заняться чем-то опасным и захватывающим с Торином — эта участь должна была по праву принадлежать Балину или Ори, но каким-то образом они умудрились погибнуть, а я выжил, так что теперь это моя задача. Брови Леголаса поползли вверх. За последние шесть десятилетий он встречался со старым гномом семь или восемь раз, и сейчас тот произнёс больше слов, чем за всё время их знакомства. Леголас заметил, как ссутулились плечи Двалина, и решил, что воспоминания и их запись, должно быть, сильно на него давят. На углу стола стояла почти пустая кружка. Значит, воспоминания и эль. — Слышал, Бильбо Бэггинс написал книгу о поисках Одинокой Горы, — беспечно сказал он и получил в ответ сердитый взгляд. — Да, и она вполне подойдет эльфам и хоббитам, но это гномья история, которую будут петь гномьи голоса для гномьих ушей, так что не придирайся, мастер Зоркий Глаз! Леголас подавил улыбку. Гимли, возможно, рассказывал всем слишком много историй о врагах вдалеке, пораженных его стрелами. — Я бы не посмел. Вы пишете песни? — Да. И мне следовало бы добавить отрывок для арфы, — задумчиво сказал он. — Иначе Торин рассердится. Он наклонился и сделал пометку на клочке пергамента, чтобы напомнить себе, и на мгновение улыбка Леголаса застыла. Он слышал, что у пожилых смертных разум может слабеть — смешивать факты и вымысел, прошлое и настоящее. Ему это всегда казалось ужасно жестоким, даже в молодости, и мысль, что это может случиться с этим седым старым воином, почему-то казалась неправильной. Двалин тяжело вздохнул и закрыл глаза, и эльф расслабился. Нет, гном не думал, что его друг еще жив; он обращался к его призраку. — Вы играете, мастер Двалин? — На скрипке. И не надо мне этого твоего «мастер». — Так тебя называет Гимли. — Гимли на сто лет моложе меня, а ты — нет. И много лет назад я был его учителем; половиной своих навыков владения топором он обязан мне, и лучше ему об этом не забывать. — Да, — рассеянно отозвался Леголас. Его взгляд упал на пол — гладкую поверхность с забитыми пылью бороздками в местах, где скольжение стула к одному и тому же столу процарапало камень. Ему было интересно, была ли эта комната кабинетом отца Двалина — или его отца до него. — Он всегда с гордостью говорит о Компании. И знает наизусть каждую деталь вашего путешествия, — Леголас остановился. — Кстати, об этом, — медленно произнес он. — Я должен извиниться за то, что встал на твою голову. Двалин бросил на него свирепый взгляд, и Леголас вздрогнул. — И одновременно напомнить тебе, что так мне удалось спасти жизнь Торину Дубощиту. — Чистая правда, — проворчал гном. — Хотя вскоре он вернул долг. Леголас отшатнулся. — Неужели? — Да. У тебя за спиной был орк, в которого Торин метнул свой топор. Мастерский приём. — Я… не понял, что это был он, — медленно произнес Леголас. Он помнил битву смутно — слишком быстрой она была и происходила на слишком большой территории, так что детали, как правило, быстро ускользали, но это он помнил — всё могло закончиться плохо, подумал тогда он. Хорошо, что Тауриэль рядом. Но всё это время это был король гномов. Леголас покачал головой. — Боюсь, я перед ним в долгу. — И если бы ты попытался ему отплатить, он бы снова потянулся за своим топором, — усмехнулся Двалин. — Несколько лет назад Бильбо прислал мне письмо со страницами, посвященными нападению дракона, — хотел убедиться, что все в порядке. Он очень гордился тем, что написал специально для Торина: «он никогда не забывал — и никогда не прощал». Мне эти слова показались весьма правильными, — он повернулся обратно к столу и обмакнул перо в чернильницу. — Ну что ж, я, во всяком случае, выпил достаточно эля, чтобы сказать, что прощаю тебя. У гномов крепкие головы. — Я заметил, — пробормотал Леголас. Невольно его мысли вернулись к тому времени, когда он в последний раз пытался ухаживать за Гимли — когда они были по дороге на север, и Леголас надеялся показать свой голос и довольно сильно намекнуть, спев для Гимли. Это была прекрасная песня, написанная давным-давно одним эльфом, восхищающимся пылкой страстью смертных. Гимли счёл ее снисходительной, и следующие несколько миль они проехали в мрачном молчании. Снова вспомнив об этом, Леголас тяжело вздохнул. Скрип пера снова прекратился, и плечи Двалина напряглись. Медленно он отложил перо и повернулся к Леголасу, скрестив руки на груди. — И из-за чего это было? — хмыкнул он. Леголас уставился на него в ответ, чувствуя себя испуганным оленем, которого загнал в угол волк. — У меня были… причины сетовать на упрямство Гимли — и много. Во время наших путешествий. — В самом деле? Поведай же мне о них. Мгновенно все проявления гномьего упрямства вылетели у Леголаса из головы. Единственное, о чём он мог думать, это о том, как Гимли критиковал его выбор песни, или как не обращал внимания на то, что Леголас расчесывал волосы прямо перед ним, или как он кивал с нежной и отстраненной улыбкой на губах, когда Леголас пытался показать ему самые красивые деревья, которые находил в лесу Фангорн. На мгновение он застыл, как рыба без воды, в отчаянных поисках подходящего примера, который можно было бы рассказать Двалину, но так ничего и не придумал. Он захлопнул рот, и горячий румянец залил его лицо и уши. Двалин выругался. — Нет, — твердо сказал он, неодобрительно подняв палец. — Нет, парень, ты не можешь… нет. Я не собираюсь иметь ничего общего с этой глупостью, ни за что! — Я… люблю его, — ответил Леголас страдальческим шепотом и понял, что никогда не произносил этого вслух. — Он понятия не имеет, что я… — Нет! — перебил его Двалин. — Разве я не сказал, что не стану слушать? — он попытался вернуться к своим бумагам, но потом передумал и резко развернулся. — Глоин с тебя шкуру сдерёт. — Я знаю, — сказал Леголас несчастным голосом. — Благословенная борода Махала, ты помнишь, кто твой отец? Ты знаешь, что сказал ему Торин? Потому что я — да, парень, и мы с братцем не раз от души смеялись над этим, и Гимли может сколько угодно называть себя другом эльфов, но это не делает твою родню нашими друзьями, о, нет. Ничего не забыто, ничего не прощено и… чёрт побери, — он развел руками. — Я стар. Я и близко не должен связываться с любовной чепухой — о, да черт всё побери. Его слова были… неудивительными. На самом деле, Двалин выразился добрее, чем много раз Леголас представлял в тёмных уголках своего сознания, но все равно он с трудом сглотнул и прикрыл глаза. В голосе Двалина не было собственной злобы, и стоило быть благодарным хотя бы за это. В его голосе не было отвращения. Не похоже было, что он хотел изгнать Леголаса из Эребора или, не дай бог, рассказать Гимли. Он просто был потрясён, шокирован и крайне раздражен. Леголас хотел пройтись по комнате, но она была слишком мала, хотел подышать свежим ночным воздухом, но не мог уйти, пока не убедится, что Двалин сохранит его тайну. Гном потянулся за своим элем и допил его одним глотком, хотя там и оставалось всего несколько капель. Леголас опустился перед ним на колени в мольбе. — Не рассказывай, я умоляю тебя, — начал он, и Двалин усмехнулся. — Не рассказывать? Я не хочу об этом даже слышать. — Спасибо. Спасибо. Это ничего не значит. Почти ничего, — Леголас махнул рукой. — Я бы не хотел беспокоить хозяев. Ни им, ни ему знать об этом необязательно. — М-хм. Леголас встал, направляясь к двери. Ему следовало уйти. Едва избежав смерти, он должен был уйти и отправиться спать, а утром принять это воспоминание за сон наяву. И всё же… Он остановился, взявшись за дверную ручку, и обернулся. Одна вещь, сказанная Двалином, обеспокоила его. — Гимли не называет себя другом эльфов. Двалин смотрел в никуда, погруженный в свои мысли, и вздрогнул при звуке его голоса. — Что? — Друг эльфов. Это не просто дань вежливости, это титул, который пользуется большим уважением среди моего вида. Гимли назвала так Владычица Золотого леса, потому что он говорил с ней честно и искренне — и потому что она увидела добро в его сердце. Я тоже называл так его, со всей честью Зелёного леса, потому что… Леголас замолчал и пожал плечами, и его волосы рассыпались по ним. Однажды ночью в Фангорне он назвал Гимли другом эльфов и пообещал сделать это снова перед судом своего отца, если им выпадет такая возможность. Это был почти бессмысленный жест, поскольку Леди уже сделала то же самое, и Леголас никоим образом не был важнее неё. И всё же он чувствовал себя обязанным сделать это, потому что этот титул даже близко не охватывал всё то, что они пережили вместе, все сражения, в которых Гимли участвовал с ним бок о бок, все долгие бессонные ночи, когда они молча делили страхи и надежды. Уединение и тихая сила Фангорна казались более подходящей обстановкой, но даже «друг эльфов» не передал всего, что ему хотелось. Единственным подходящим титулом было звание мужа, партнера, вечной преданной любви, но Леголас не хотел признаваться в этом перед суровым подозрительным гномом. — Продолжай, — прогрохотал Двалин. — Потому что — почему? Леголас снова медленно сел. Двалин пристально смотрел на него; тёмные глаза сузились и горели любопытством. Внезапно Леголас вспомнил, что Двалин был родственником Гимли — троюродным братом по отцовской линии — и имел полное право защищать его. Он заслуживал честного ответа. Леголас отвел взгляд и уставился на пламя свечи, наблюдая за его танцем, тщательно обдумывая свои слова. — Потому что всё, что не абсолютная преданность, он считает отсутствием веры. Если он вынужден ползти, истекая кровью, чтобы исполнить свой долг, он сделает это, не задумавшись ни на секунду. Он сражается, как могучие герои древности, и поёт, как сама душа горы. Он упрямее любого существа, которого я встречал, но всё же способен научиться доверять эльфу у себя за спиной. Он смеётся, плачет и кричит всем своим существом. Он… Я не знаю слов ни на одном языке, которые могли бы выразить всё то хорошее, что есть в нем. — Хватит, парень, — тихо сказал Двалин. Он вздохнул и устало потер лицо. — С меня Глоин тоже сдерёт шкуру, — пробормотал он. — Гимли не знает? — Нет. — Он должен знать. Нет, не смотри так на меня, я ничего ему не скажу. Это должен быть ты. Леголас изумленно уставился на него. — Я не… Всего пять минут назад ты хотел больше ничего об этом не слышать — никогда. — Пять минут назад я не знал, насколько ясно ты его видишь, — огрызнулся Двалин. — Не думай, что ты первый, кто полюбил Гимли, эльф; вся линия этой семьи известна своей красотой, а умение Гимли обращаться со словами и клинком снискало для него множество поклонников. Леголас подумал, что могли бы сказать о красоте Гимли его товарищи — или, не дай Валар, о красоте его отца и дяди, — и постарался сдержать улыбку. Да, он считал своего друга несравненно красивым, но потребовалось некоторое время, чтобы прийти к такому выводу. Двалин ничего не заметил. — Несколько человек пытались ухаживать за ним, но он всем отказывал. Они восхищались им за то или иное качество.… Не за каждое из них, — внезапно Двалин наклонился ближе, сжав кулаки, и Леголас понял, почему он был генералом и телохранителем трех королей — немногие могли предстать перед Двалином, сыном Фундина, когда он защищал кого-то, и не испытать страха. Стар он или нет. — Не обольщайся, принц. Нелегко полюбить гнома, и к этому не стоит относиться легкомысленно. Мы любим однажды и навсегда. Если он откажет тебе, второго шанса не будет; если он ответит, не будет и пути назад. В комнате вдруг стало очень душно и темно, и Леголас кивнул. Двалин устало откинулся на спинку стула, и тихо Леголас снова заговорил. — У эльфов тоже только один супруг на всю жизнь. Это настоящая связь, душевная связь, и… Я в ужасе от того, что решаюсь на такой шаг, — признался он, проводя рукой по волосам. — Но я не могу представить себе никого, будь то человек, эльф, гном или хоббит, кого я мог бы полюбить сильнее, чем люблю его сейчас. А он все равно этого не видит! — выдохнул он, и в его голосе послышалось разочарование. Двалин откинулся назад, и Леголасу показалось, что уголки его губ за бородой дернулись. — А. Что ж, Гимли называли благородным, верным и храбрым, — но, возможно, он не слишком наблюдателен. Значит, ты пытался ухаживать за ним? — Вот уже несколько месяцев, как это принято у моего народа. Он ничего не заметил. — Ха. Ты что-нибудь знаешь о гномьих ритуалах ухаживания? Леголас нахмурился. — Нет. Для эльфов ухаживание — довольно простое занятие. — Для гномов это не так. Определенные вещи всегда должны выполняться в определенном порядке. Это прекрасное искусство, которое совершенствовалось многие годы с одной единственной целью — помочь нашему не слишком внимательному народу. — Ты расскажешь мне? Глоин не спустит с тебя шкуру, — быстро продолжил Леголас, подняв руку, когда Двалин начал был протестовать, — если не узнает, кто мне рассказал. Двалин на мгновение задумался. — Бофур, — сказал он наконец. — Он поверит, что это был Бофур, у того всегда было странное чувство юмора. — Согласен, — кивнул Леголас. — А теперь, пожалуйста, — ухаживания гномов. — Торин сбросил бы меня за это с горы, — пробормотал Двалин. — Ну что ж, впереди у меня ещё несколько хороших лет, прежде чем он сможет расквитаться со мной. Первое, что следует в ухаживании… хотя думаю, у всех по-разному. Кто-то идёт на это, кто-то нет. Но у гномов, которые нашли своего избранника, есть обычай заплетать бороду иным способом. Две косички, которые соединяются в одну. Думаю, твои волосы тоже подойдут. Рука Леголаса взметнулась к маленьким косичкам над ушами, и жар снова залил его щеки. — Это бы был… довольно скандальный поступок среди моего народа. Двалин на мгновение растерялся, но потом его осенило. Он громко расхохотался. — Ха! У вас это больше похоже на заявление о браке, чем на ухаживание? — Да. — Как я уже сказал, это делают не всегда. Такие вещи то входят в моду, то выходят из нее. В таком случае первое, что тебе следует сделать, — это придумать подарок. Что-то маленькое, связанное с твоим ремеслом, если только ты не занимаешься ювелирным делом. Не то чтобы ты им занимался, но золото — для брака, имей это в виду. Чем ты занимаешься? Повисла долгая неловкая пауза. — Я стреляю из лука, — наконец сказал Леголас. Двалин смерил его невпечатленным взглядом. — Вырезаю наконечники для стрел и делаю оперение для древка, — хмуро продолжил он. — Занимаюсь садоводством, охотой, уничтожением пауков и пением. Я не знаю, мастер гном. Разве у меня должно быть ремесло? — Для гномов — да, — торжественно произнес Двалин. Он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — И если ты ещё не понял, принц, тебе придется учиться. Какое имя вы дали нашему Создателю? — Ауле, — пробормотал Леголас. Он прекрасно понимал, что его отчитывают, и его голос прозвучал непривычно кротко для собственных ушей. Он вцепился пальцами в табурет, проводя по древесине. — Ауле. Не выбирай мы ремесло, он не был бы рад. Даже такие старые солдаты, как я, даже те, у кого много навыков, как у Гимли, — мы творим, потому что так положено. Учителя создают слова, музыканты — свои инструменты, воины — всегда кузнецы. Так уж всё устроено. — Только не среди эльфов, — вздохнул Леголас. — Мы созданы для того, чтобы наблюдать за миром и защищать его, а не строить. Некоторые из нас — художники и ремесленники, но это выбор, а не призвание. Возможно, наши народы слишком разные… — пробормотал он во внезапном приступе пессимизма. — Конечно, так оно и есть, если ты так легко сдаешься! — возмущенно пророкотал Двалин. Леголас сверкнул глазами. — Я пытался ухаживать за Гимли по-своему, и это не сработало, — холодно произнёс он. — Если я не могу ухаживать за ним и по-вашему, тогда я не знаю, что мне делать. Двалин хмыкнул, явно признавая, что это был непростой вопрос, и потянулся, почёсывая бороду. Леголас поймал себя на том, что с любопытством разглядывает выцветшие чернильные линии на его пальцах и гадает, что они значили. Не то чтобы он был склонен спрашивать, конечно, — и не то чтобы думал, что получит ответ. — В чем заключается твое ремесло, Двалин? — спросил он вместо этого. — Гравюра. Это странно, знаю. У меня есть навыки кузнечного дела и резьбы по дереву, но лучше всего я управлялся с гравировкой мелких кусочков металлов и драгоценных камней. Неважно, что это было странно; я в любом случае зарабатывал на жизнь своими топорами. Помню свой подарок на день ухаживания… Я сделал железную заколку для волос. Я не верил, что смогу выковать её, но тонкая работа мне удалась. Леголас уставился на него широко раскрытыми глазами. Он попытался представить Двалина молодым, влюбленным, заигрывающим, но не смог. Этот образ казался… смешным. — Я не знал, что ты женат. — Это не так, — сухо ответил гном, и Леголас поморщился. — Объект ухаживаний отказал тебе? — Умер. — Прими мои соболезнования… как бы мало они ни стоили. — Это было давно, парень. Леголас подумал о своем отце, который долгие часы проводил в молчании, подставив лицо западному ветру, и хранил в своей спальне срезанные любимые цветы жены, какое бы ни было время года, и терпеть не мог, когда при дворе исполняли определенные песни. — Это не та рана, которую легко залечить временем, — тихо пробормотал он. — Она убила многих эльфов. — Ну, гномы сделаны из более прочного материала, — проворчал Двалин, не скрывая раздражения. — В любом случае, косички и подарки. Даришь подарок, потом ждешь. Если его принимают, переходишь к следующему шагу. Приглашаешь его провести день или вечер в доме твоей семьи. Родственникам, знаешь ли, положено узнавать, за кем ты ухаживаешь, раньше других. Леголас снова подумал о своем отце и кашлянул. — Это… может оказаться трудным. — Придётся попробовать. После этого даришь другой подарок, на этот раз более изысканный. Гимли — сын лорда гномов, а ты — сын короля эльфов; если он понимает своё достоинство, то откажется от всего, в чём нет драгоценных камней, хотя их может компенсировать достаточное мастерство. Когда будешь дарить подарки, ты должен будешь дать понять, что ухаживаешь. Мы упрямы, и не один гном замыкался в себе настолько, что даже не замечал, что за ним ухаживают. Весьма неловко. — Полагаю, так оно и есть, — сухо ответил Леголас. — Второй подарок мне не обязательно делать самому? — Да. — Хорошо. Думаю, я смогу сделать всё, что ты сказал. На мгновение Леголас задумался, какой подарок мог бы сделать Гимли, и выбор показался простым — бусы для волос, метательные топоры, новый плащ взамен испорченного в дороге, серьги в тон броши с листьями, обруч, который он наденет, когда станет лордом Сверкающих пещер. Да, это не составит труда. Леголас подумал о выражении, которое мелькало на лице Гимли, когда он был по-настоящему счастлив, и непрошеная улыбка появилась у него на губах. Двалин, ничего не заметив, продолжил говорить. — После этого принято сообщить всем о своем ухаживании. Существуют споры о том, как это делать, но самый простой способ — продемонстрировать подарки в знак ухаживания, а затем пройтись там, где вас смогут видеть другие, с счастливым видом и, возможно, держась за руки, или еще что-нибудь в этом роде, и так далее, и тому подобное, — Двалин сделал паузу. — Если так подумать, половина Эребора и так может думать, что ты ухаживаешь за ним. Так было с… Он захлопнул рот, и Леголас приподнял брови. — С твоим возлюбленным, — закончил он. — Да. — Торином Дубощитом. Глаза Двалина расширились, и он плотнее закутался в плащ. Леголас задумался, не перегнул ли палку, потому что его глаза сузились от гнева и долго сдерживаемой боли. — Откуда?.. — Эльфы никогда не дают прямых ответов, мастер гном, а потому нельзя жить среди моего народа, не научившись слышать невысказанное. Отсюда до самого Удела известно, что ты жил и дышал бок о бок с ним. Двалин медленно кивнул и тяжело вздохнул. — Я подарил ему железную заколку для волос, — задумчиво произнес старый воин, глядя вдаль. — А еще арфу из красного дерева с инкрустацией из слоновой кости.… не такую прекрасную, как заслуживал король, но мы были в изгнании, и я не мог позволить себе ничего лучше. По крайней мере, она была красивой. Он подарил мне нож, а потом плащ с изумрудной брошью. Я никогда не носил эту проклятую булавку, она казалась слишком дорогой, чтобы рисковать потерять её, — он покачал головой. — А, зачем утруждаться этими рассказами? Тогда я был молод, а сейчас уже стар. — Неужели люди… — Леголас колебался. — Для эльфов это не имеет значения, потому что мы долгожители. Но, полагаю, король гномов должен заботиться о наследниках, независимо от того, к кому лежит его сердце. — Я не ухаживал за ним до тех пор, пока не родился Кили. Большинство гномов вступают в брак незадолго до того, как им исполняется сто лет. Торина это не волновало — у него было два здоровых сильных племянника, которых он обожал; он ясно дал понять, что ждёт, что один из них займет трон, — на его губах промелькнула улыбка. — Позже мы узнали, что многие думали, что мы были тайно обручены с самого рождения Фили, а некоторые, что даже раньше! Дис покатилась со смеху, когда я спросил ее, примет ли, по её мнению, Торин помолвку. Я нервничал, как только что объезженный пони. Леголас улыбнулся. Он и представить себе не мог, что от седого воина может исходить такая нежность, но час назад он не мог и представить, что застанет его за сочинением песен для арфы в вязаном свитере. Простая история любви очаровала его; может, она и закончилась печально, но началась совсем не так, и он понял, что не может жалеть Двалина за то, какое удовольствие он находил в прошлом. В конце концов, он не сомневался, что гном находил счастье и в настоящем — нет, ему слишком нравилось дразнить Леголаса, чтобы быть одним из тех, кто отказался от всего, кроме воспоминаний. — В любом случае, — продолжил Двалин, прочистив горло. — Вернемся к ухаживаниям. Спустя некоторое время больше нельзя дарить материальные подарки. Красивые вещи нужны в хорошие времена и когда достаточно золота, но не всегда. Дальше следует делиться историями, — особенно песнями. Сначала расскажи о своей семье, если она у тебя есть, — у гномов она есть всегда, иногда и несколько. Затем о самых близких и дорогих твоему сердцу людях. — Эльфы тоже так делают, — весело отозвался Леголас. Затем его губы скривились в недовольной гримасе. — А что, если он подумает, что песня, дорогая твоему сердцу, звучит… покровительственно? — Спроси, почему. Обсудите это. Поспорьте об этом. Споры — давняя традиция гномов, и они должны быть частью процесса ухаживания. Что особенно легко, если ты собираешься ухаживать за Длиннобородым. — Споры. Это мы можем сделать. Легко. — Я знаю Гимли с тех пор, как он был мальчишкой, — сочувственно отозвался Двалин, и они обменялись дружелюбными взглядами. — Последний подарок — что-то, что можно носить в волосах, бороде или, возможно, в ушах. Что-то с твоим знаком, — он постучал по кольцам в ухе. — Это подарок на помолвку, если её примут. — Эльфы обмениваются серебряными кольцами при обручении и золотыми, когда вступают в брак. Это подойдёт? — Возможно, — Двалин задумчиво постучал пальцем по подбородку и покачал головой. — Я сомневаюсь, что Гимли отказался бы от кольца — то есть, если ты вообще зайдешь так далеко, в чем я не уверен. — Очень обнадеживающе, Двалин, спасибо, — протянул Леголас и получил в ответ злую усмешку. — …но тебе правда стоит добавить что-нибудь подходящее к его волосам или бороде, если ты не хочешь, чтобы другие гномы начали шептаться. Ты должен получить признание. Гномы собственники и ревнивцы и гордятся этим. Ты хочешь, чтобы все сразу поняли, что он твой Единственный, и в этом не было никаких сомнений. Кольца можно спрятать под перчатками или снять для работы, а для помолвки это не годится. Мы дарим кольца на свадьбу, но это другое дело. — Почему?.. — начал спрашивать Леголас, затем остановился и отступил, прислоняясь к прохладной каменной стене. — Думаю, мне лучше не спрашивать о свадьбах. Кто-то может посчитать, что я пытаюсь сглазить. Уголок рта Двалина изогнулся, и Леголас запоздало вспомнил, что у старого гнома не было свадьбы. Ему очень хотелось спросить, почему — он знал имена Фили и Кили и знал, что оба покойных принца были старше Гимли на несколько лет, когда умерли. Семь десятилетий казались невероятно долгим сроком для помолвки, даже для долгоживущих существ. Тем не менее, он сомневался, что его вопрос доставит Двалину хоть какую-то радость, — не то что воспоминания о подарках в честь ухаживания, — и прикусил язык. — Сколько тебе лет, парень? По твоим подсчётам? — внезапно спросил Двалин. — Трудно сказать… Некоторые всё ещё считают меня молодым, в том числе и мой отец. Он родился в Первую эпоху. Эльфы обычно женятся в возрасте от пятидесяти до ста лет, а я уже немного старше. — Я спрашиваю, потому что у тебя тот же самый чёртов взгляд, который всегда появлялся у Кили, когда у него было что-то на уме, и я всегда буду думать о нем как о мальчишке, как бы он ни спорил. В чем дело? Леголас колебался, но его воля дрогнула, когда пламя свечей замерцало, отбросив длинные тени на стену. Он сдался и попытался придать своему голосу мягкость. — Возможно, ты считал его мальчишкой, но Кили был взрослым гномом к тому времени, когда Эребор был взят. Почему вы так долго были помолвлены? Ты говорил, что гномы тоже женятся в сто лет. — А Торину было около двухсот, — пробормотал Двалин. — Да. Это потому, что… Когда гномы женятся, у них должен быть дом, куда можно вернуться. Так было с тех пор, как… ах, я не могу припомнить. Спроси Глоина, он знает историю. С тех пор, как гномы впервые стали изгнанниками. Мы можем скитаться по разным местам, если нужно, но у нас всегда есть дом, и поэтому брак должен быть заключён в нем. У Торина был дом, который он делил с Дис и ее детьми, и Дис счастливо вышла замуж, но она была всего лишь ребёнком, когда мы потеряли Одинокую Гору. Эребор всегда был домом Торина. Он говорил, что нам не нужно ждать, но на самом деле так не думал, а я… был молодым, — еле слышно повторил он. — Мы договорились, что поженимся в Эреборе или не поженимся вообще. Леголас мог представить себе любое количество слов, которые Двалин хотел бы сказать вместо «молодым» — «слепым», «глупым», «ничего не подозревающим», «преданным» — и все они вызывали в его сердце боль вины. Однажды он пытался помешать гномам вернуть их дом. Он уже давно сожалел об этом решении по сотне разных причин, и эта была не самой главной из них. Но почему-то она казалась ему одной из самых жестоких. Не задумываясь, он протянул руку и положил ее на покрытые татуировками костяшки пальцев Двалина, предлагая утешение. Гном не отреагировал. — А твой отец позволил бы тебе выйти замуж не в Лихолесье? — пророкотал он после долгого молчания. — Я на это надеюсь, — тихо отозвался Леголас. — Но Гимли хочет жить в Блистающих пещерах. Он говорит… говорит, что там, у самого неба, есть комната, украшенная зелеными самоцветами и камнями, которые блестят золотом и серебром. Если бы закрыл глаза, Леголас смог бы увидеть ее — и золотисто-каштановые волосы Гимли, мерцающие в теплом свете единственной свечи. — Гимли это подойдёт, — кивнул Двалин. — Он хороший парень, преданный своему роду и королю, но Эребор всегда был для него слишком тесным. Он станет настоящим лордом гномов в своей собственной колонии. — Я никогда не видел его таким счастливым, как когда он говорит о ней, — сказал Леголас со слабой улыбкой. — Для меня было бы честью и радостью пожениться там, — он неуверенно замолчал, а затем продолжил. — Думаешь, он откажет мне? — Откуда, во имя Дурина, мне знать? — спросил Двалин, хотя Леголас подумал — или понадеялся — что в его глазах снова появился лукавый блеск. — Ты знаешь его с младенчества! — Очень хорошо, тогда, основываясь на ста тридцати девяти годах его жизни, я заявляю, что Гимли зарубит топором любого эльфа, который придет к нему с предложением руки и сердца. — Сейчас ему сто сорок. — В самом деле? Хм. Что ж, стосорокалетний Гимли кажется мне весьма странным. Возможно, тебе стоит спросить его самому. Леголас вздохнул и встал. — Возможно, так я и сделаю. Спасибо, Двалин, за твои советы и рассказы. Прости, что оторвал тебя от работы, но тебе правда следовало сменить стол на постель ещё несколько часов назад. — В тот день, когда я буду сидеть смирно и выслушивать нотации от остроухого эльфийского принца… — угрожающе прорычал гном, но в его тоне не было злости. Леголас весело рассмеялся и наклонился, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на лысине Двалина, а затем увернулся, чтобы избежать удара. — Ну же, мастер гном, мы станем кузенами, если у меня всё получится. — Если. Леголас вышел из комнаты с большей радостью на сердце, чем когда заходил. Он оглянулся через плечо и мог поклясться, что старый гном улыбался, когда снова склонился над своим пергаментом. *** Три дня спустя Леголас подошел к мастерской Гимли с подарком в руках. Его сердце колотилось так же быстро и размеренно, как удары молотков, эхом отдававшиеся в пещерах Эребора, но он глубоко вздохнул и толкнул дверь. Гимли склонился над столом, и Леголас слышал скрежет инструментов о камень. Он что-то напевал себе под нос и кивал головой в знакомом ритме. — Я не помешал? Услышав его голос, гном замер, а затем потянулся за темной тканью, лежащей на углу стола. Он бросил взгляд на свою работу, прежде чем повернуться и поприветствовать Леголаса теплой улыбкой. — Никогда, друг мой, хотя иногда мне бы хотелось, чтобы поступь у тебя была потяжелее. Ты ходишь легко, как хоббит! — В следующий раз я надену туфли с железными носами, — пообещал Леголас. — Может, с колокольчиками на шнурках. — Да, этого будет достаточно. Что у тебя с собой? — Это подарок, — просто сказал Леголас и протянул его Гимли, чтобы он мог разглядеть его получше. — Корона из листьев бука, красных ягод и золотых роз. Боюсь, это плохой подарок, потому что на ней нет резьбы по камню, и я бы хотел, чтобы это были растения, которые я вырастил собственными руками, но… Гимли взял корону из его рук и повертел её, восхищаясь тщательным переплетением стеблей. Леголас потратил много часов, пытаясь усовершенствовать узор, и очень гордился ею, хотя все еще беспокоился, что это неподходящий подарок для ухаживания. Слишком по-эльфийски, как ему казалось, но он заметил розы на утренней прогулке и не мог отделаться от мысли о них в волосах Гимли. — Плохой подарок! — воскликнул Гимли. — Не говори так! Я был свидетелем мастерства твоих рук в работе с ножом и луком, но никогда — в столь тонком ремесле. Это прекрасная работа, и я буду беречь её так долго, как только смогу. — К ней прилагается приглашение, если ты его примешь, — сказал Леголас, и сердце его забилось быстрее. — Я… приглашаю тебя отправиться со мной в Зелёный лес и провести вечер среди моей родни, чтобы мой отец, мои братья и сёстры могли познакомиться с тобой. Пальцы Гимли замерли, исследуя лозы, и он посмотрел Леголасу в лицо. Его глаза (его прекрасные глаза, карие и чистые, как веселый лесной ручей), удивлённые и полные надежды, изучали его, явно пытаясь понять, осознавал ли Леголас значение своего предложения. Эльф беспечно улыбнулся, стараясь не выдать себя. О, может, это было подло, но Гимли это заслужил. Баллада об огненном народе, а он назвал её покровительственной! — Да, я принимаю. И подарок, и приглашение. Для меня было бы честью познакомиться с твоей благородной семьёй. — Я рад, — мягко улыбнулся Леголас. На мгновение он отвёл взгляд, и тот остановился на черной ткани, покрывавшей рабочий стол Гимли. Ему было любопытно, на самом деле, очень любопытно. — Возможно, мне стоит оставить тебя наедине с твоей работой? Наступила пауза, и Гимли задумчиво провел пальцами по ткани. — Нет, — сказал он наконец. — Нет, я покажу тебе то, что требует моего внимания, потому что это тоже подарок, хотя и незаконченный. Он откинул ткань, поднял грубый серый камень размером со свою ладонь и показал его Леголасу. По краям камня он вырезал узоры из виноградных лоз и листьев — простые, изящные и очень похожие на те, что украшали дорожную одежду Леголаса. Затем Гимли повернул камень, и эльф ахнул. Искусный молоток расколол его пополам, и середина светилась от острых кристаллов, почти прозрачных, с белыми и желтыми прожилками. Он наклонился ближе, обводя кристаллы взглядом, и узнал узоры. — Листья Лориена! — выдохнул он. — Гимли, о, Гимли, как смеешь ты хвалить меня за мое так называемое мастерство? Это невероятная работа! — Я надеялся, что тебе понравится, — засиял Гимли. — Золотой лес всегда будет дорог мне, потому что там я впервые увидел доброту в сердцах эльфов и честно поговорил с другом, которого буду лелеять до конца своих дней. Гимли осторожно обхватил камень рукой и положил его на свой рабочий стол рядом с короной. — Сколько времени у тебя на него ушло? — спросил Леголас. — Надеюсь закончить за этот вечер — я не могу позволить тебе принять незаконченный подарок! Камень я нашёл уже какое-то время назад, но хранил его до позавчерашнего дня, когда получил… одобрение. Из очень неожиданного источника. Мысли Леголаса немедленно обратились к Двалину. Он тихо рассмеялся и протянул руку. Раньше он не замечал, что борода Гимли была уложена иначе, чем обычно. Две косички, заплетенные в одну. Он потер ее кончик между пальцами и подумал о серебряных бусинках. Да, возможно, серебряные с гранатами. Скоро придется заказать их. Он встретился взглядом с Гимли и увидел в нем отражение собственных эмоций: радости, удивления и неожиданного восторга. Ярко улыбнувшись, он наклонился для поцелуя.