Шрамированная

      Джинни больше не могла смотреть на себя в зеркало. То есть, могла мимолётно и желательно в присутствии других людей, ведь она была слишком упряма, чтобы показывать свои слабости, но всё же рассматривать внимательно свое отражение — нет, никак.       Как и своё изуродованное тело.       Она знала каждый шрам на теле, постоянно очерчивая их перед сном пальцами, чтобы напомнить себе о… что она несчастна? Или же наоборот, сильна духом не смотря ни на что?       Неизвестно.       Нет, конечно, Джинни никогда не была привязана к своей внешности: выросшая среди шести братьев, как-то не хотелось зацикливаться на таком. Ей в первую очередь всегда нравились сильные духом люди, а потом уже всё остальное. Она научилась быть принципиальной и целеустремленной, пусть немного темпераментной, но вместе с этим Джинни всегда знала, что хотела от жизни. Да, её многие не любили за жёсткий характер, и если честно, не каждый парень мог смириться с ним. Да и ей не нужны были другие парни, ведь у неё был Гарри. Вот, кто действительно подходил под её параметры: сильный, волевой герой, умел быстро принимать решения, никогда не опускал руки, не сдавался, — мечта любой девушки. В том числе и Джинни.       И Гарри полюбил её в ответ. Взял в жены. Они мечтали о детях и строили планы на будущее. У них был дом, была работа, была жизнь, о которой многие мечтали. Самая яркая пара Британии: газеты даже писали, что Джинни Уизли — единственная из женщин, кто смогла бы справиться с героем. Что ж, доля правда всё же была: ни одна женщина не смогла бы усмирить Поттера.       Они и правда были счастливы, — ну по крайней мере ей так казалось.       Сейчас, каждый раз лёжа в пустой кровати, пока она очерчивала шрамы, Джинни горько сожалела о том, что не могла дотянуться до своей души, чтобы ощутить пальцами и посчитать, сколько шрамов осталось там. Они были куда глубже и до сих пор кровоточили, но ни дотронуться, ни залечить она не позволяла ни себе, ни другим, — пусть это будет ей уроком.       Наверное, многие считали, что Джинни горевала о том, что Гарри ей изменил, что, не глядя, выбросил столько совместной жизни на ветер, что теперь она не сможет иметь детей, и что теперь на неё без слез не взглянешь, — конечно, как же иначе, — но самое большое и безутешное горе было в другом: она потеряла себя.       Пусть родные и близкие могли жалеть бесконечно, — это всё равно ничего не изменит.       Терять саму себя было невыносимо.       Джинни не могла сказать точно, когда это случилось: когда она впервые узнала об измене? Или когда согласилась переехать в Италию? Или может, тогда, когда они взяли из приюта эту проклятую дрянь Кей? А может, ещё тогда, когда каждый раз Джин ложилась под Гарри, изображая, что ей невероятно хорошо из-за близости с ним? Или раньше? Ещё раньше? Когда она сказала «да» во время свадебной церемонии?       Когда, черт возьми, она была собой? В погоне за идеальной картинкой в голове, она забыла про себя, про свои мечты, цели, таланты… она забыла, что такое вообще быть не то, что бы женщиной, — просто человеком.       Шрамы под пальцами горели, напоминая ей о собственных ошибках, приносили фантомную боль, но Джинни не могла перестать касаться их снова и снова, снова и снова, — терапия вместо пустых слез.       Она устала плакать.       Слезы были тогда, когда она очнулась в больнице, в серой и опустелой, и поняла, что совершенно одна. Слезы были тогда, когда колдомедикам наконец-то получилось до неё достучаться и донести мысль, что скомканные простыни в её руках — это не её рождённый ребёнок, и детский плач — ее больная фантазия. Слезы были тогда, когда Гарри смотрел на неё своими этими проникновенными зелеными глазами, а в них не было ни капли вины, одна лишь гнусная ложь. Слезы были тогда, когда она осознала, что её придуманной картинки об идеальной жизни никогда и не будет.       Но она истинная гриффиндорка, даже если она была сломлена, даже если уже казалось, что уже нет какого-то смысла двигаться дальше, Джинни всё равно действовала: выписалась из больницы, подала на развод, с гордо поднятой головой отшучивалась, что она со всем справится, успокаивала родных и близких, и даже решилась помочь Поттеру, который, на самом деле, был сломлен куда хуже, чем она. Это были сухие, голые действия, на автомате, потому что надо.       Надо и всё.       Никак иначе.       Кристиано Гуццоло, главный аврор Итальянского Аврората, который ухаживал за ней все эти дни, был милым и очень даже искренним, развёлся с женой, открылся ей душой и мыслями, и действительно, кажется, полюбил ее. И Джинни очень хотелось бы проникнуться чувствами по-настоящему, но на самом деле она понимала, что попросту не может: чувств больше не осталось.       Она когда-то любила. Преданно, сильно, без остатка. И куда привела ее любовь? С неё хватит. Если Кристиано хотел ее любить — пожалуйста. Так даже проще. Возможно цинично, но кому она ещё нужна, шрамированная и пустая?       Она-то самой себе уже не нужна.       Шрамы, шрамы, шрамы, — Джинни просто не могла оставить их в покое, трогая их до бесконечности и оттягивая время сна. Ну и плевать, что она вновь не выспится, это разве имело хоть какое-то значение? Это гораздо лучше, чем падать в иллюзорный мир, где всё было хорошо, и на её руках был прелестный малыш, у которого были проклятые зелёные глаза Гарри. Джинни смогла бы привыкнуть к кошмарам, она женщина не из робкого десятка, но видеть не исполненную мечту — выше её сил.       Потому что она уже любила этого ребёнка. И она даже с ним не попрощалась. Наверное, он был единственным, кого Джинни всё ещё могла любить, но это было совершено неразумно. Да, она больная на всю голову, ну и плевать! Это был самый огромный, но вместе тем самый любимый шрам, от которого она никогда не сможет отказаться.       Пролетело целых семь лет. Семь, гребаных, лет, а она всё оставалась такой же: с вежливой полуулыбкой, избегающая зеркал и дрожащая над своими шрамами, как ненормальная.       Наверное, с этим надо было заканчивать.       План был до ужаса прост: обратиться к тому, кто был истинным знатоком в шрамах с самого детства. Крис, как всегда милый и готовый выполнить любую её прихоть, сразу достал порт-ключ до Англии, поверив на слово, что она просто соскучилась по своей семье, хотя, на самом-то деле, Джинни старалась избегать их. Они все, абсолютно каждый из них, был так или иначе безотрывно связаны с её прошлой жизнью. И… она просто не могла.       Попасть в дом на Гриммо не было для неё проблемой: даже спустя столько времени, даже несмотря на их тяжёлые отношения, Поттер оставил доступ открытым. Просто тупая привычка, ничего более. Обстановка в доме совершенно не поменялась, она неспешно села в когда-то её любимое кресло, снимая с себя широкополую шляпу, большие тёмные очки, и завязала волосы в высокий хвост. Сняла с себя серый плащ, аккуратно кладя на подлокотник кресла. Глубоко вдохнула и поежилась, оставаясь в одном лёгком платьице: в Англии же в это время, как всегда, были дожди. Прикрыла глаза, откидываясь на спинку кресла и закинула ногу на ногу, закуривая сигарету.       Иронично, а она ведь ненавидела, когда Гарри курил.       Серый дым растворялся в воздухе, время было уже почти восемь часов, и Поттер её не подвёл, возвращаясь домой вовремя: может быть, лёгкий день, а может быть, сама судьба хотела, чтобы они наконец-то поговорили. Джинни прекрасно знала, что для Гарри этот разговор был совершенно не важен, но он был важен для неё.       — Джин? — глухим надломленным голосом произнёс Гарри, застывая на месте.       И может быть, однажды у нас получится стать хотя бы приятелями, — когда-то пообещала она.       Джинни лениво скользнула по нему взглядом, осматривая с головы до ног, и сухо улыбнулась, затягиваясь сигаретой:       — Привет.       Поттер сконфузился. Он неловко прошёл к дивану, садясь напротив неё, сцепляя руки в замок, и поднял на неё уставший взгляд:       — Привет.       Неозвученные вопросы повисли в воздухе, но Джинни не спешила на них ответить, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол. Гарри проследил опустошенным взглядом за ним, гулко сглатывая. Джинни прикрыла глаза и выдохнула.       — Мне нужна помощь, Гарри, — тихо произнесла она.       — Да, конечно, без проблем. Что случилось? Ты же знаешь, что я… — сразу же затараторил Гарри, и Джинни остановила его поток жестом, ещё раз тяжело вздыхая.       Она не просила помощи. Почти никогда. Что тогда, что сейчас, Джинни всегда старалась быть сильной, принципиальной, жёсткой и к самой себе, и к окружающим. В этом и они с Поттером были абсолютно похожи. Она уткнулась в ладони, чувствуя, что впервые за долгое время грозился вылиться настоящий водопад слез, и ей не хотелось его останавливать.       — Посмотри со мной в зеркало, — сдавленно попросила Джинни, задыхаясь от слез и злобно потирая своё уродливое лицо ладонями. — Просто… посмотри.       Пусть отражение заберёт её шрамы себе, пусть этот груз с души наконец исчезнет, пусть она уже перестанет ковыряться в своих ранах снова и снова.       Гарри молчал: наверняка подбирал правильные слова, чтобы успокоить. Но слов не нашлось, и это уже был не тот Поттер, который мог выпалить всё, что думает. Он подошёл к ней, садясь на корточки, и взял её за тонкие запястья, убирая руки с лица, а затем встал и повёл её в ванную, где висело зеркало во весь рост.       Он ничего не спрашивал: зачем ей это было нужно, как она себя чувствует или ещё куча подобных вопросов, а просто обхватил её тонкие плечи, слегка сжимая, пока Джинни плакала навзрыд с закрытыми глазами и жадно хватала ртом воздух.       Счета времени не было, как и внутренней боли, но Гарри её не торопил, ласково гладя по её плечам, напоминая, что она когда-то была маленькой прекрасной девочкой, которая мечтала о таком простом жесте.       — Нет, я не смогу, — она отвернулась, утыкаясь лицом в плечо Гарри. — Я ещё не готова.       — Я тоже до сих пор… не готов, — чтобы это ни значило, но было приятно, что они всё равно были похожи духом.       Больные и сломленные. Ненормальные и уставшие от жизни. Разбитые и потасканные. Уроды. Оба — натуральные уроды: Джинни внешне, Гарри внутренне.       — Джин, мы сделаем это вместе, ладно? — проговорил Гарри тихо. — Твои шрамы — мои шрамы. Я заберу их себе.       И новый приступ истерики охватил её с головой, посылая по телу неконтролируемую дрожь, но именно в этот момент она наконец-то очнулась. Очнулась по-настоящему с того самого времени, как Кей натравила на неё свою ящерицу. Очнулась спустя семь лет.       Она почувствовала себя живой, согреваемая объятьями её Гарри.       — Обещаешь? — спросила она сиплым голосом, наивно, глупо, по-детски.       — Обещаю, — заверил её Гарри и оставил на её макушке невесомый поцелуй.       Джинни могла ненавидеть Поттера сколько угодно, всем сердцем и вполне заслуженно, но какой в этом смысл, что именно из-за этой ненависти она теряла себя. Вся её чертова жизнь состояла из любви к Гарри, именно эта любовь её делала сильной, и именно эта любовь заставляла её мечтать.       Она медленно повернулась к зеркалу, всё ещё всхлипывая от слез, и еле раскрыла опухшие глаза, сталкиваясь с собой: уродливая, уродливая, уродливая, черт возьми! Левый глаз был перекошен, а белесые рубцы расползлись почти по всему лицу. Покрасневшие от слез глаза, потрескавшиеся, иссохшие губы, тёмные круги на фоне бледной кожи делали её чуть ли не настоящим живым трупом. Джин слизнула солёные слезы и проговорила:       — Сними платье.       Сердце застыло, как и Поттер в зеркале. Лишь только через минуту он осознал просьбу, пока Джинни рассматривала себя, и Гарри послушно кивнул, а затем закинул рыжие волосы на плечо, чтобы не мешались. Звук молнии резал слух, казался иррациональным и несуществующим, и легким движением руки Поттера платье упало на пол.       Может, это было неправильно — просить своего бывшего мужа о таком, тем более когда в то время её ждал Крис, который искренне любил и доверял ей, но Джин было плевать на это. Она осталась в одном лишь белом бельё, и Гарри в зеркале скользнул по её телу виноватым взглядом. Жгучие слезы прорвались наружу, пока Джин несмело дотронулась до своих шрамов дрожащими пальцами. Конечно, она помнила их на ощупь, несомненно, но сейчас всё было по-другому.       Крепкая и тёплая ладонь Гарри легла поверх её, останавливая, и он прошептал:       — Я заберу их себе. Я обещал.       Он аккуратно убрал руку с её тела, и Джинни оставалось только наблюдать в зеркале, как Гарри проводит пальцами по её шрамам, почти невесомо, трепетно, почти любовно. Каждое его касание на её теле ощущалось как что-то правильное, логичное, не смотря на всю абсурдность ситуации. Ведь они не виделись так давно. Ведь они уже давно чужие люди.       И Гарри касался не только видимых шрамов по телу, но ему удавалось залезть туда, куда Джинни сама не могла добраться, — до её израненной души. Гарри не говорил ни слова, но она слышала его мысли, громкие и навязчивые, где он умолял ее простить его, простить себя, а она жадно вглядывалась в своё отражение, привыкая к самой себе. И Джин смело перевела взгляд на Гарри в отражении.       — Закрой глаза, — прошептал он ей на ухо, и она послушалась с тяжёлым вздохом. — Представь, что нам ещё по девятнадцать. Мы только сюда переехали. Помнишь?       Помнила ли она это? Конечно!       По щеке опять сползла непослушная слеза, а в горле застрял жгучий комок.       — Мы с тобой стоим здесь, в ванной, и обсуждаем наше будущее, — он целует её в плечо, совсем как тогда, и Джинни дёрнулась от этого поцелуя. — Всё хорошо. Это нормально. Просто вспомни свой образ.       Гарри прошёлся пальцами по спине, а потом опустился вниз, чтобы поднять платье, одевая её и застегивая молнию.       — Джиневра Уизли, я, Гарри Поттер, обещаю, что сделаю всё, чтобы ты была счастливой, — тогда Гарри звучал весело, а сейчас голос был надломленный, сухой, безжизненный. Он наклонился к её уху. — Доверься мне.       Джинни тогда доверилась, но что она получила в ответ?! И всё же, она вспомнила, как тогда в её груди замерло сердце, как она кинулась обнимать Гарри, целуя в губы, как она прокручивала в голове, какая у них будет прекрасная жизнь.       — Я… верю тебе, — всё же произнесла она, потому что это было правдой.       Будто ей сейчас и правда девятнадцать, как и Гарри, а тогда вся жизнь была впереди. Огонёк надежды вспыхнул в её душе, и она позволила себе мимолетную улыбку.       — Ты прекрасна, Джин, — он обнял её со спины. — Самая лучшая девушка на свете. У тебя всё ещё впереди.       Гарри повернул её к себе, и Джинни посмотрела на него, всматриваясь в когда-то любимые зелёные глаза. Да, Гарри изменился, но его глаза — нет. Он вытер остатки слез с холодных щёк и измученно улыбнулся:       — Я восхищён тобой, правда. Ты просто невероятна. Ну так, что, Джин, — он похлопал её по плечу, — только вперёд, да?       — Только вперёд, — усиленно покачала головой она, прерывисто дыша.       — Вот, это моя девочка.       На самом деле, конечно, это была откровенная ложь, наглая и просто душераздирающая, но ей хотелось в неё поверить хотя бы на один чёртов вечер и просто помечтать. Помечтать ни о чем и в то же время обо всём.       — Так точно, — искренне прошептала она и вышла из ванной, сразу направляясь к креслу, чтобы забрать свой плащ, а затем надевая всю маскировку в виде шляпы и дурацких тёмных очков.       Поттер последовал за ней, сосредоточенно наблюдая за каждым её движением.       — Мне пора. И… — Джинни повернулась к нему в пол-оборота и дёрнула уголками губ, несмело проговаривая. — Я больше не держу на тебя зла. Спасибо… спасибо за всё.       И она поспешно вышла из дома, пока снова не начала плакать, но всё безуспешно. Её ждала длинная, дождливая ночь, одинокая, но вместе с этим полная надежд. Она придёт в гостиничный номер, потому что ей не хотелось никого видеть, примет горячую ванную с морской солью и взглянет на себя в зеркало, а потом просто уснёт.       Ведь шрамов больше нет.