Я так скучаю

И это так странно. Инк знает, он – родной. Он свой, он, может, потерянная частичка когда-то давно – когда он душу себе разорвал, наверное –, и ему нельзя отнекиваться. Он же ведет себя также, говорит, живет, дышит. Существует, как он – другой он –, а Инку... Неправильно. Будто так не должно быть. Будто тот, кто гладит – ненастоящий, искаженный, ложный, и это так сильно рвет. Он видит разницу, он видит ее, почему никто его не слушает? Он же видит, он чувствует, почему Эррор – не его, а чужой, совершенно чужой. До боли чужой. Хотя выглядит также. Пахнет также. Объятия у него даже крепче, касается он осторожнее, и все это должно быть... (не-) Правильным. Это должно быть обыденным – рисовать его, говорить с ним, гладить его – чтобы после шипел –, говорить, о Звезды, на любую тему. А Инку с этого странно. Он не чувствует родное, не чувствует его дыхания больше, не слышит, не видит, не понимает – Эррор не он. Это не его Эррор. Он знает своего. И знает, как он пахнет, как он касается, и как обнимает крепко-крепко, ритм дыхания наизусть знает. Этот Эррор – чужой. Не его. Ложный. Неестественный. Будто бы кукольный, вот правда, которых он вяжет. Ненастоящий, словно диагноз у доктора. И ему никто не верит. Совсем никто не верит. Никто не понимает трагедии и интуиции, шестого чувства, которое работает на все 110 – мол, выдумываешь. Так не бывает, мол, не могут просто-напросто подменить на чужого – "Инк, все в порядке? Ты пьешь краски?" Да пьет он эти чертовы краски, пьет, при чем тут они? Если разговор об Эрроре и о нем самом, если это Инк чувствует неясную тревогу? Если проблема совсем в другом, да послушайте вы его наконец! Он, на самом деле, никогда не говорил с ним об этом. Сам не знает, почему. Просто... Это же покажется странным, когда он предъявит: ты не мой Эррор, куда ты дел моего? Верни мне его. Я скучаю. Инк очень скучает. До одури и затяжной, неестественной бессонницы. Его Эррор знает, как помочь ему уснуть. Этот – нет. Пожалуйста. Верни мне его. И пусть этот Эррор дает ему даже больше внимания, это... Не то. Совсем. Различия такие слабые и такие едва заметные, что Инк правда начинает сомневаться: а правда ли это его чувства, а не очередная навязчивая мысль? Или идея. Что-то такое, что не отпускает и держит такой стальной хваткой, что воздуха перестает хватать. Захлебываешься. А еще начинает трещать шея, и голова, и грудная клетка. Верни мне моего Эррора. Инк так скучает. Это как скучать по дому, которого у него никогда не было в общем понимании монстров; как смотреть на звезды и понимать, что он ни одной не принадлежит. И ни одна не принадлежит ему. Это как смотреть на бесчисленные АУ, а ни одна не принадлежит ему. И он им ни одной не принадлежит. Ни одной. Так тоскливо. Инку необычайно тоскливо. Пусть даже под краской, мысль засела в основании шеи паразитом с острыми зубами и совсем не отпускает. Вечно шуршит, журчит, скребет там, к низу черепа, даже под целой склянкой. Покоя не дает ни на секунду; это больно, это страшно, Инк больше не может, чтобы этот Эррор его касался. Инку так тоскливо, что он не хочет даже смотреть на Эррора. На того Эррора, что ему подложили – кукушка решила, что это гнездо будет ему домом, и забрала самое ценное в обмен. Они одинаковые. Внешне. Запахом – в третий раз, потому что Инк любит его запах –, касаниями, улыбкой, ворчанием одинаковые, но разные до боли и сведенных бровей к переносице. До тоскливых царапин в грудной клетке – когти тонкие, острые, но раны оставляют такие широкие, что шрам будет страшный. Полностью одинаковые. Всем. Это все говорят: ничего не изменилось, вы все также воюете, ругаетесь, а потом миритесь – все же хорошо. Ничего не хорошо. Инк сбегает. Позорно, да. По-английски, или как там говорят, скрылся со всех радаров. Так кажется, почему-то, правильным – он не может больше его касаться и с ним говорить. Тошно, вот как ощущает это – раздражение идёт бонусом. Один плюс один. Его Эррор бы с этого посмеялся. Но его нет больше, потому что пропал. Подменили. Оставили одного, дав такую светлую, такую яркую надежду, и кинули. Инк даже почти злится на него за это – Эррор бы тоже, наверное, злился. Если бы Инк пропал. Его ищут, конечно же ищут – хранитель же бесследно пропал, потерялся меж миллионов АУ, затих где-то в тишине высокой травы. Все, нет его – залег на дно. Отражается эхом тишины глубоко в подземелье, каплями воды в Водопадье и хрустом снега в Сноудине. П р о п а л. Конечно, он не уходил полноценно. За АУ присматривает, как может, когда не видит следов не-Эррора – не хочет столкновения –, и прячется. Тишина кажется единственным верным ответом, скрипуче-правильным, как накрахмаленные простыни, но с ней так... . . . Тоскливо. Шуршит в основании шеи с мыслью, что этот Эррор – не его, шипит. Инк тоже шипит. Чувствует, что вот-вот и одичает к чертям собачьим; почему... Почему никто ему не верит? Почему молчат? Почему, о Звезды, отговаривают? Почему просто не подтвердят – так же будет проще? Просто скажите, как есть. Всю правду наконец скажите, пусть и будет ушатом ледяной воды, но это лучше, чем жить в тишине собственных мыслей и касаниях чужой родной души. Наверное, этот Эррор тоже скучает по своему Инку. . . . Инк так страшно скучает. И это сжирает.