Страсти пьеровы

Первосвященники дали на раздумие день, не более. День, слёзно вымоленный гордым прокуратором у Синедриона. Иешуа покорно стоит в тени под сводами претории, и смуглая кожа, та, что не сокрыта цельным хитоном, не бликует на солнце темнеющими синяками и плевками римских солдат. Её взгляд скрывают слипшиеся ресницы, но прокуратор-то понимает, как пристальны и внимательны эти глаза. Давно понял. Но понимать осталось недолго. Божья дочь не отводит лица от сухих рук, когда те в подобии ласки порхают над разбитыми в кровь губами, что много часов не пивали воды, не говаривали слова против обвинений. Они удивительно мягки и заманчивы, и Пьеро щурит целый глаз, уголка губ касается пойманная Иешуа улыбка, выражающая тихое влечение. Она, невинна и чиста, всё понимает. Как омовение, длани прокуратора падают от её губ до руки, где запястье увенчано фиолетовым созвездием гематом, по форме смутно напоминающих след ступней, а костяшки сбиты камнями в кровавую, воспалённую грядку. Причиной волнительного колыхания нешвенного хитона на тщедушной груди становится не лёгкий бриз с балкона, но участившеесе от удивления дыхание, когда к своей ладони она видит поцелуй, долгое исследовательское касание сухими губами Пьеро. — Sine te lavem. — на миг прервав любования, шепчет утвердительно прокуратор. Теми же губами, что миг назад он что-то ей предложил, сейчас он покрывает липкими поцелуями её постепенно обнажающиеся его руками плечи. Голубые кисти гиматия звёздами падают на каменный пол, талия освобождается от тугого кушака, и с особым трепетом уже сама Иешуа снимает хитон, единственного его разгладив по мраморной лавке. Платок бабочкой спорхнул с головы под нетерпеливыми руками прокуратора, точно впервые дорвавшегося до женской беззащитности. Ведомая под локти обходительным Пьеро, Божья дочь окунает ногу в уже набранный рабами просторный лабрум. Мягко, точно не желая вовсе тревожить водную гладь своим непримечательным присутствием, она погружается в воду под настойчивыми ласками, не дающими отказаться, даже если бы она имела на то право. Иешуа смиренно и с толикой удовольствия закрывает глаза, утешающе обняв себя за плечи. Пинки римских солдат болят, и грудь её ещё раз тяжело опускается. Пот то от горячей воды, или слеза стекает по лицу?.. Иешуа едва ли открывает глаза, когда вода плещется, расступается под натиском ещё одного погружающегося в лабрум тела. Ветерок гонит по пятнистой от гематом спине мурашки, а дрожь наступает с тяжёлого касания мокрых, тёплых рук к тонкой коже. Вверх и вниз он трёт ей тело, смывает пот и пыль, частички кожи, ласково крутит пальцами волосы. В воде она совсем лёгкая, нежная и нужная, как воздух, и он, преступно обхватив за бёдра, приподнимает её и тянет к себе, чтобы его пристрастие не осталось незамеченным. Опускает медленно, больше всего желая услышать, как перехватит дыхание Иешуа, как с уст камнем сорвётся стон. Божья дочь округляет сухие, дрогнувшие на миг губы, поджимает пальцы ног и спешно оборачивается к балкону, откуда виден изгиб Голгофы – ныне тот кажется враждебным, но больше она концентрируется на небе, безоблачном, ярком. Отец... не гневается? Позволяет? Аляповатыми пятнами сладкая, неприятная похоть застилает сомневающийся разум, и Иешуа дышит чаще, подстраиваясь под ритм прокуратора. Вспаренная кожа мнётся под жадными губами, и с её губ иногда раненой птичкой слетают тонкие, невольные стоны. Пот то от горячей воды, или слеза стекает по лицу?.. Дрожащие локти её упираются в край лабрума, елозя по влажному мрамору; безвольно млея, как текучая река, Иешуа морщится сквозь расслабленное блаженство на лице, когда руки, тискающие её стан, обнимают её слишком крепко, но она не в силах и не в праве сказать что-либо. Как тёплые воды Иордана, божью дочь затягивает удовольствие, тешит ноющее от боли тело, стряхивает с души тёмные грехи, свои и чужие. Взмыленная вода лабрума мутнеет, гостеприимно впускает пот, кровь, пыль и другую грязь, как Иешуа впускает в себя прокуратора. Белые руки Пьеро, награждённые шрамами в бытность префектом алы и слабые от похоти, мнут и массируют тонкое, прекрасное тело перед собой, считая своим долгом смыть, как настырную грязь, каждую темнеющую гематому с её смуглой спины. Как предатель, давеча трогавший её волосы, прокуратор поступает так же, уткнувшись горбатым носом в мягкую пуховую влагу на затылке и в него испуская стоны, закрыв глаза. Пьеро не совеститься тянуть, дёргать и ласкать божью дочь, запоминая каждую впадинку, каждое редкое совершенство кожи, каждую кость и каждую постепенно расслабляющуюся в сладких спазмах мышцу, что вторит его собственному долгожданному наслаждению. Потом возможностей не будет. Иешуа приходит в себя, осознаёт, что натворила, а Пьеро вонзает одноглазый взгляд в её спину и понимает, что день этот закончен. Закончено прощание, на утро он направит её на суд Ирода Антипы: может, её же собственный соотечественник своим признанием Мессии невиновной положит конец выступлениям иудеев и произволу Синедриона? Но в том, как слаба сейчас Иешуа, как ей будто бы поплохело от близости, душа его языческая подсказывает, как он ошибается. Он погубил её, унизил, низвёл до уровня блудницы, каких её чистая некогда душа лечила в грязных переулках, пропитанных горем и безвыходностью. Вода плещется в лабруме, ласкает расставленные колени прокуратора, и Иешуа, чистая и святая, стоит перед ним, свет бьёт ей в спину, вода стекает по телу, и на миг Пьеро мерещится не царица иудейская, не Иешуа из Назарета, а Юнона. Мокрые уста касаются его наморщенного лба, покровительственно целуют, как она целовала предателей-учеников, и взгляд её смиренно опущен. Прокуратор заключает свой взор на ней, свет слепит его, выжимает многострадальные слёзы, но он не отрекается от её облика.

В серебристый сон ты бы с ним ушел

По дороге вечных звезд, над простором строгих гор.

Ты бы перед ним на колени встал,

Не стыдясь ни слов, ни слез, кто любил – тот и распял.