The Case of the Man Who Two-Thirds Wasn’t There

Исходя из своих наблюдений, Ким был абсолютно уверен, что никаким силам Элизиума не удастся разбудить лейтенанта-дважды-ефрейтора до семи утра, но, тем не менее, с кровати поднялся бесшумно. Кицураги знал, что часто офицеры, слишком вовлеченные в работу, рано или поздно становятся заложниками ночных кошмаров, и был рад, что, по крайней мере сегодня, сон детектива был спокойным. Храп Гарри доносился до Кима так же отчетливо, как гул просыпающегося города и щебет поселившихся в вистерии птиц. Он не прервался, пока Ким складывал своё одеяло и отходил отлить, что показалось ему хорошим знаком.  Кицураги знал, где у Гарри хранятся полотенца, и был очень рад тому факту, что их там обнаружилось несколько. И что все они были чистыми. Так что детектив решил рискнуть и направился на разведку в душевую. У Айза, — Ивза, боже, он мог произносить его имя хотя бы у себя в голове, — в ванной была только одна сиротливая бутылочка. На её этикетке значилось что-то вроде: «Гель Для Душа «‘Взрывной Турбо-Ментол’ 5-в-1 от Фриттте», содержимое её было неестественно зелёным и благоухало перечной мятой и формадельгидом. Бутылочка обещала выполнять роль шампуня, кондиционера, геля для душа, геля для лица и дезодоранта, но Ивз был уверен, что её потенциал был раскрыт не до конца. Ведь он также обнаружил, что эта химическая зелёнка отлично справляется с функцией ополаскивания рта. Чтобы сохранить последние крупицы уважения к напарнику, в его доме Ким больше не мылся.  В душевой Гарри же обнаружились и гель для душа, и шампунь, и кондиционер. По отдельности. Ещё Ким приметил баночку с чем-то похожим на кофейный жмых, но его это не слишком заинтересовало. Гель для душа пах корицей. Оценив ситуацию, Кицураги решил, что всё же может снять очки. Напор воды был очень слабым, но они находились на третьем этаже в обычной Джемрокской квартире, — спасибо, что вода была горячей и не токсичной, в отличие от той, что в Фабуре. Объекты неживой природы с Кимом не разговаривали, но если бы это было возможно, то душевые принадлежности Гарри выдали бы что-то из разряда: Ким Кицураги, благодари каждую звезду на небосводе за то, что твой напарник — не гетеросексуал. Ким разгадал Гарри где-то между самым первым разговором с детективом, — никто не одевался вот так, если только он не хотел что-то о себе заявить (а его крокодиловые ботинки были на каблуках, в конце концов), — и тем, как Дюбуа пускал слюни на молодого курильщика в Мартинезе. Ким знал достаточно офицеров, которые подавляли неудобные открытия о себе на протяжении всей жизни, но у Гарри словно открылось второе дыхание — даже спустя тридцать лет затишья и последующей амнезии, истина смогла найти выход, не в силах противостоять этой новой, улучшенной версии Гарри. А случилось это следующим образом. Спустя два месяца работы в 41-м, где-то во время КРАСНОЙ РУКИ РЕНОВАЦИИ, ЧАСА СМЕРТЕЛЬНОГО УДАРА, и ДЕЛА ОБ УБЛЮДКЕ КОТОРЫЙ ВСЁ ГРАБИТ МИСТЕРА ЧАСТАНА, сержант Мак Торсон взял папку со стола Кима и между делом назвал Кицураги и его напарника педиками. Ким обратил на это внимание, — он всегда обращал, — но его ответом сержанту было лишь безразличное молчание. Однако Гарри, сидевший позади Кима, промолчать не смог; вместо этого он повернулся к Маку и прорычал:  — А чё, Торс, имеешь что-то против меня? — Не, — ответил сержант. Он пытался выглядеть невозмутимым, в то время как все его мускулы до единой напряглись, когда тот взглянул в сторону Дюбуа. Ким не впервые с момента своего перевода становился свидетелем подобных перепалок: 41-й проверял, как далеко они могут зайти — всё это он уже видел, когда работал с малолетними преступниками. Из Мартинеза Гарри вернулся другим, да ещё и трезвым — и держался так долго, как никогда раньше — но вот насколько другим? Насколько далеко коллеги могли позволить себе зайти теперь? Ким не шелохнулся, когда Торсон положил обе руки на свои пушки и сказал:  — Я буду против, только если кто-то из вас, педиков, забудет подписать ебучую форму передачи свидетеля. Снова. В эту секунду Гарри замер, не прерывая зрительного контакта с сержантом: оба словно забыли, что в кабинете был кто-то ещё. А затем Дюбуа сказал: — Ты бы хоть потрудился использовать нормальное оскорбление, Торс. Escumer, или на крайняк indécis. Эти слова были очень старыми, как и большинство других оскорблений, относившихся к людям с непонятной сексуальной ориентацией. Получается, Гарри знал о себе уже много лет. Ким забыл, как дышать.  —  Ебаная всеобъемлющая бездушная чушь, — пробормотал Дюбуа себе под нос. И затем, уже громче: — Чтобы я больше не слышал всей этой хуйни в отделе. Ты меня понял, сержант? Это была ошибка. Так рано и так явно точно не стоило указывать на чужой ранг; в пору было бы назвать сержанта по имени.  — А то чё, Текила? Мамке пойдёшь плакаться? — Ощетинился Торсон. И тут Гарри ухмыльнулся. Это было выражение лица человека, которому на блюдечке с голубой каёмочкой выложили самый лакомый кусочек; сейчас собеседник схавает всё, а блюдечком пусть подавится. — О да, Мак. Но ты походу глуховат. Папке тоже. Черкани адрес, а я пойду узнаю, вдруг Эпполин и Маттео Торсонам для счастья надо намутить тройничка. Если бы хоть что-то в Гарри, — его тон, его голос, осанка, — были бы даже самую малость другими, Торсон бы ему въебал. Но всё получилось просто идеально. Быть может, без неуместно использованного ранее «сержанта», ничего бы не вышло. Сначала Торсон побелел от ужаса, а затем заржал в голос, и заехал Гарри по плечу всё той же папкой, которую взял с Кимовского стола.  — Ты, бля, безбашенный, лейтенант. — Сказал Мак, вновь обретший к Дюбуа что-то вроде уважения. — Подпиши-ка это, будь другом? Когда Торсон удалился от них на приличное расстояние, Ким облокотился на спинку стула и спросил лишь: — Откуда, чёрт возьми, ты знаешь имена его родителей?  Гарри снова ухмыльнулся, но на сей раз более застенчиво. — Подглядел когда-то, как он заполнял форму данных о ближайших родственниках. Кто ж знал, что мне это вообще пригодится. Ким подавил желание улыбнуться. — Спасибо. — Искренне сказал он. — Я сделал это не ради тебя, — заявил Гарри, продемонстрировав при этом лишь пять из восьми характерных для него внешних признаков лжи. Значит, то была не совсем правда, но и не совсем откровенное враньё. — А ради себя. — Он крутанулся на стуле вокруг своей оси. — И вообще, пора модернизировать шутки про мамку. Даёшь торжество гендерной инклюзивности и свободы выбора, и всё такое. — Заявил Дюбуа с самым честным на свете лицом. — Ах, да… А вы поддались влиянию течения и решили совершить каминг-аут перед всем участком?  — Чё? Я же только Маку… — начал было Гарри, а потом вспомнил, кем был Торсон. Ебейшим сплетником. — О. Бля. Ким прокашлялся, чтобы не засмеяться. — Мои поздравления, детектив. Угощу вас обедом в честь праздника.  Для себя Ким выделил две причины, по которым ориентация Гарри не должна была его волновать. Во-первых, он уже об этом знал. А во-вторых — это не должно было сказаться на его работе. Так вот: она его волновала. Потому что вдруг, ошеломив лейтенанта, появилась надежда. Ещё тогда, в Мартинезе, когда Гарри с большим энтузиазмом раз в пять минут снимал рубашку, влечение Кима к напарнику витало где-то на периферии сознания, ничем реальным не подкрепляясь, и ограничивалось чисто профессиональными рамками. Ким, как и всегда, многое записывал в блокнот во время их расследования, и размышления о деле на бумаге перемешивались с мыслями о Гарри. 8 пар следов в грязи под снегом — 7 парней Харди. Вроде 41-й в порядке, несмотря на похмелье. Несостыковки в показаниях. Тит Харди что-то скрывает. 41-й (ГДБ??) знает как рубашку застёгивать? Демонстрировать такое кол-во волос на груди непрофессионально. Отвлекает. А затем, где-то произошла осечка. Возможно, когда: 41-й считает меня крутым. Или: Этот клоун носит майку в сетку, но не знает что такое гомосексуальность (???) В момент, когда Ким оказался у постели (уже) стабилизировавшегося пациента, с руками по локоть в крови, у него появилось время подумать. Я думал, мы оба умрём. Мы вроде остановили гражданскую войну (??) И Гарри спас мне жизнь. А затем, с неверием, крепчавшим с каждой секундой: Он доверился мне, когда сам умирал. Я работаю не в том участке? Я работаю не в том участке. С их первого совместного расследования прошло шесть месяцев. Ким перевёлся в 41-й, и за это время количество дел, свалившихся на его голову, выросло вдвое, утроился личный процент раскрываемости, и вчетверо увеличились масштабы внутреннего кризиса, главной причиной которого стало влечение к его напарнику. Гарри был более-менее трезв уже шесть месяцев, не считая пары плохих ночей, одного совершенно обычного дня, и того раза, когда он лизнул загадочную порошковую субстанцию во время расследования (ей оказался жёсткий галлюциноген). Теперь его взгляд стал острым, а пивной живот превратился в… обычный живот обычного человека. При ходьбе он немного прихрамывал, а связки его плеча, в месте, где криво затянулась рана от пули, напрягались и каменели в холодные дни. Его по-прежнему надо было оттаскивать за шиворот от загадочных порошковых субстанций. Он знал, какую еду навынос Ким предпочитает. Он был тем же самым человеком, с которым Ким познакомился в Мартинезе — мужчиной с необъяснимым чувством стиля, привыкшим во время диалога замолчать и послушать предмет мебели; мужчиной, который с прежним упорством желал раскрыть каждое дело. И Ким, как бы он ни пытался, всё равно попал в капкан человеческих чувств. В моменты, когда он разрешал себе быть немного честнее с самим собой, он признавался, что просто «чувствами» это назвать уже было нельзя. Но чем бы это ни было, Ким совершенно точно не стал бы этому поддаваться и дрочить в душевой Гарри. Вероятно. Даже несмотря на окруживший его аромат корицы, и то, что Дюбуа мог проспать и стихийное бедствие умеренной тяжести. И, конечно, тот факт, что Гарри всю ночь был в этой идиотской, неподходящей ему по размеру футболке, которая так и норовила открыть Киму вид на живот детектива, совершенно не помогал справиться с этой его… дорожкой волос. И кожей. А вишенкой на торте над всем этим богатством, словно издеваясь, стал ярко-жёлтый шрифт, обещающий Кицураги «100% ПРОНИКНОВЕНИЕ». А вообще, к чёрту. У него уже стоял. C’est la vie, подрочить ему придётся. К тому же, Дюбуа пялился на него весь день, поэтому Киму было нетрудно представить, как на нём фокусируется взгляд напарника, всегда такой внимательный и сосредоточенный; как Гарри смотрел бы на него снизу вверх. Когда Ким уткнулся лицом в плечо, запах корицы ударил ему в нос с новой силой, и его движения приобрели более яростный ритм. Его хватка на собственном члене усилилась. Он знал, знал, что губы Гарри были бы мягкими, и знал, что волосы Дюбуа отращивал только затем, чтобы за них можно было посильнее потянуть. — Боже. — Ким тихо выругался. У него в голове был унизительный сборник мелочей, которые он помнит о Гарри: то, как он вечно берёт что-то себе в рот, как он кусает свою нижнюю губу, когда нервничает, как он весь обращается во внимание, когда Ким строго с ним разговаривает, как он бессознательно затягивает узел на собственном галстуке. Ким вздрагивает. В момент, когда он думает о звуке, который издаст детектив, если потянуть его за волосы, пока его рот будет заполнен, глаза — полузакрыты и обращены вверх, — Кицураги толкается глубже в кулак и с тихим вздохом кончает прямо на плитку. Ему требуется некоторое время, чтобы восстановить дыхание. Он в сотый раз думает о расплывчатых профессиональных границах и позволяет себе погрузиться в пучину вины, только затем, чтобы уже через несколько секунд отогнать эти чувства. К тому моменту, как Гарри просыпается, Ким уже полностью одет, душ — избавлен от следов преступления, остатки хлопьев Гарри — съедены ровно наполовину, кофе — ожидает Дюбуа на плите. Кицураги прочитал десять страниц научно-фантастической книги, которую, как он решает, он позже обязательно одолжит. — Доброе утро, детектив. — Говорит он, и переворачивает страницу. Сейчас ему очень важно не думать о волосах Гарри (лежавших в полном беспорядке), о том, как его напарник выглядит сразу после пробуждения, или о том, каким благодарным он кажется, когда Ким передаёт ему чашку кофе. Доброе утро, парабеллум. Это было обычным началом нового дня. Он мог бы провести так всю жизнь.