wave forward

В восемь вечера в корпусе стоит полнейшая тишина. Подозрительно полнейшая тишина, отмечает Оскар про себя, который до этого расписывал план мероприятий на очередную неделю, а когда закончил, понял, что что-то не так. Хоть, на самом деле, причин для тревог и паник не оказывается, Пиастри всё равно заглядывает поочередно в одну комнату, потом в другую, в третью и в четвертую, каждый раз пересчитывая детей и сверяя списки со спящими. Успокоиться молодому вожатому удаётся лишь после прихода ночного дежурного и их совместного обхода — у Оскара за этот вечер это, кажется, пятый. Путь до вожатских, как работники называли их домики между собой, гнёзд в одиночестве был каким-то...скучным и тусклым. От усталости у парня ныла спина и дико болели ноги, а в душе разливалось какое-то странное, чувство — хотелось тишины, простора, чего-то, что могло бы унять эту смутную тоску «экватора» смены. Оскар внезапно думает, что Ландо бы точно придумал, как и чем развеселить напарника. Ну или хотя бы поднять настроение точно бы получилось. Пиастри всё же достаёт наушники из кармана джинсовки, включает первый попавшийся плейлист и тут же резко останавливается на лестнице к домикам — телефон так [не] кстати подкидывает недавно добавленный тречок frank ocean’a, который ему любезно посоветовал Ландо, пока они вместе шли с ночной планёрки. Норрис тогда догнал его на выходе из главкорпуса, аккуратно протянул аирподс и с хитрым прищуром сказал, что-то по типу «такой музыки ты никогда не слушал и больше не услышишь, Оск, поэтому…» Поэтому Оскар наигранно разозлился на напарника и сказал, что его собственная музыка хотя бы слушабельна и не вгоняет в депрессняк. Поэтому Оскар, когда они ночью разошлись по комнатам, добавил большинство тречков с их спонтанной прогулки в свой плейлист. Поэтому Оскар начал ассоциировать эти треки с ним. Поэтому Оскар прямо сейчас снова думает о Ландо. Твою же мать. Оскар ставит песню на паузу и трёт переносицу. Это просто профессиональная деформация, думает Оскар — они много времени проводят вместе, и это нормально, что ранее неэмоциональный Пиастри совершенно неожиданно привязался к кому-то. Это определённо точно профдеформация, пытается убедить себя Оскар — тот факт, что Пиастри, будучи нетактильным и держащим всех на расстоянии вытянутой руки от себя, разрешает обнимать себя и засыпать на своём плече напарнику по смене это абсолютно нормальная вещь. Это должна быть просто профдеформация, напоминает себе Оскар — именно поэтому они вместе переживают первую паническую атаку Пиастри на смене, и именно поэтому Ландо аккуратно гладит его по костяшкам пальцев, вгружая в его ладонь браслет, тихо прося посчитать гранатовые бусины вслух и рассказать, какие запахи он слышит вокруг. Ладно, хорошо — с этого момента стоит задуматься о происходящем. Оскар всех этих приколов решительно не выкупает и не хочет знать их смысл, если он вообще есть, и ещё сильнее не хочет копаться в причинно-следственных связях — Оскар хочет аванс к вечеру понедельника и поскорее созвониться с мамой на сончасе детей, чтобы обсудить возможный приезд в Мельбурн на пересменке. На подходе к домику вожатых его застал Ландо — тот сидел на ступеньках крыльца, скрестив ноги, и что-то увлечённо разглядывал в руках, периодически поворачиваясь к уже опускающемуся солнцу. Лишь когда щелчок затвора эхом разнесся в вечерней тишине, Оскар понял – в руках у вожатого была старенькая пленочная камера. Местами потёртая и определённо точно видавшая виды, но в умелых руках Ландо она казалась почти живой. Оскар невольно улыбнулся. На прошлой неделе они всем вожатским составом играли в «тайного друга». Ландо, как он сам рассказывал, вытянул самый дурацкий жребий, и ему досталось купить подарок для самой строгой и ворчливой вожатой — Норрис тогда смешно жаловался, что понятия не имеет, что ей подарить. Но в итоге справился, конечно. Как и всегда. Невольно поймать себя на мысли о том, что он опять думает про Ландо, и том, насколько же Норрис всё-таки хороший очень хороший вожатый ощущалось странно и как-то стыдно. Но всё же — дети его обожают, тянутся к нему, да и вожатый сам находит с ними общий язык, придумывает какие-то игры-истории и просто помочь-поговорить всегда готов. Да и с остальными работниками он отлично ладит — он всегда смеётся звонко и заражающе, шутит как-то невероятно смешно [порой, конечно, глупо, но всё же!], поддерживает каждого в любом деле. Взгляд Оскара в очередной раз задержался на Ландо — кудрявые волосы, выгоревшие на солнце до золотистого оттенка и растрёпанные ветром, загорелая кожа, слегка обветренная и определённо точно пахнущая морем, солнцем и каким-то невероятно приятным парфюмом. Оскар вдруг понял, что стоит и просто пялится на Ландо. Этой мысли с осознанием происходящего Пиастри почему-то смутился, покраснел и внезапно для себя открыл новую, до этого скрытую где-то в глубине души простую истину — он был влюблён. Влюблён по уши, как мальчишка. И это было чертовски страшно. — Оска-а-а! — Привет, Ландо, — Оскар помахал рукой напарнику и продолжил подниматься по лестнице к домику, — давно ты тут? — Часов с семи, полагаю, — парень чуть ведёт плечами, вздрагивая от августовского вечернего ветера, — мои быстро утомились после похода, мы даже сонник решили скипнуть сегодня. — Ты аж трясёшься. Не холодно? — Не-а. Всё в порядке, я просто, — Ландо поворачивает голову за движущимся Пиастри и натыкается на его внимательный взгляд, — просто да. Ты к себе? — Типо того, получается.

Скажи мне остаться, пожалуйста.

Пиастри неловко встряхивает головой, пытаясь убрать упавшую чёлку и внезапно появившуюся мысль в голове — Норрис же просто смотрит на него ещё пару секунд с мелким прищуром и улыбается какой-то глупой мысли у себя в голове.

Останься со мной, пожалуйста.

— Понял, не отвлекаю! До встечи, Оско. Оскар тут же хлопнул входной дверью.

***

В ногах гудела усталость, а голова, словно растревоженный улей, была полна мыслей. Еловый аромат, пропитавший гнездо вожатых, смешивался с запахом детской акварели, исходившим от пёстрых рисунков, хаотично украшавших стены. Уставшим взглядом Оскар скользнул по своей кровати, но вместо законно-заслуженного отдыха просто опустился за стол, где его уже поджидал верный спутник — недописанный вожатский дневник. Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака склонённое лицо Пиастри и страницы, исчерканные его почерком. На самом деле, так-то, всё шло по плану: игры, занятия, море, огоньки. Но всё же где-то в глубине души, словно заноза, сидело гнетущее чувство — ощущение упущенной возможности. Может, я недостаточно увлекателен? Может им неинтересны мои игры? Может, я не уделяю должного внимания тем, кто стесняется? Может, мы мало говорим по душам на огоньках? Может… Мысли вились вокруг, словно назойливые мухи, не давая сосредоточиться — он замер, устремив взгляд в одну точку на стене, и невольно вздохнул. Может...я просто плохой вожатый? Оскар помнил, как первые дни смены захлестнули его волной эйфории и куража — всё казалось новым, захватывающим, полным неисчерпаемых возможностей. Сейчас, в середине пути, ощущался лишь лёгкий привкус разочарования и сомнений. Ландо, наверное, всё успевает. Ему всегда удаётся найти нужные слова, развеселить детей. Почему у меня, блять, так не получается? Оскар отложил ручку и потёр уставшие глаза. Ответ был на поверхности — Ландо являлся прирождённым лидером, душой компании, человеком, вокруг которого всегда кипела жизнь. Дети, что приезжали в лагерь во второй-третий раз несомненно стремились в отряды уже знакомых им вожатых — в отряды Макса, Джорджа, Шарля...и Ландо, разумеется, блять, Ландо. Ребята знали и любили его, ребята восхищались, кажется, всему, что он делает, потому что делал он это от души и с большим знанием дела. А Оскар...Оскар просто старался быть хорошим вожатым? Делал вид что он хороший вожатый? Нет, разумеется он был хорошим вожатым — дети его любили и уважали, всегда подходили за советом или просто делились какими-то тревогами-переживаниями, а на родительских днях тащили через весь лагерь своих старших, чтобы познакомить их с ответственным, внимательным и заботливым Оскаром Пиастри. Но разве что этого достаточно? Разве достаточно просто соответствовать требованиям? Разве не нужно быть чем-то большим, чем просто «хорошим»? Он взглянул на страницу дневника, где оборвалась незаконченная фраза — в горле тут же встал ком. Время летело неумолимо быстро. Уже, к внезапному обнаружению Оскара, осталась позади половина смены, а дальше – финишная прямая, прощальные костры, слёзы расставания и опустевшие корпуса. От этой мысли на сердце становилось грустно и тоскливо, будто этот день уже завтра, а дети в корпусе прямо сейчас пакуют последние чемоданы. Дети разъедутся по домам, и всё закончится. Вернется привычная рутина, работа, заботы, учеба. Мы разъедемся, и тогда Ландо больше не- Оскар нахмурился, чувствуя, как усталость и раздражение вновь нарастают — нужно просто взять себя в руки. Ещё ведь целая половина смены впереди. Он должен сделать эти дни незабываемыми для своих детей. Он просто обязан. Иначе зачем он здесь? — Ты тут ошибся с датой, — прошептал Ландо, когда легко, почти бесшумно, подошел к столу и перегнувшись через плечо Оскара, указал пальцем на неверную цифру, — мелочь, но в отчёте потом всплывет, а Зак определённо точно доебётся. Оскар благодарно кивнул, поправляя ошибку. — Ты чего спать не ложишься? — спросил он, даже не поднимая взгляда от бумаг. Ландо тихо хмыкнул. — Вообще-то я за курткой зашёл, — он огляделся по сторонам, будто показывая, что он так-то не хуйней мается, а реально ищет ветровку, — но раз уж я тут, решил тебе хоть чем-то помочь. Выглядишь, честно говоря, дерьмово. Оскар вздохнул и откинулся на спинку стула, закрывая глаза. — Мне всё кажется, что я плохой вожатый, — пробормотал он, словно признаваясь в чем-то ужасно-страшном, а не просто загоне связанном с работой. Ландо сразу же напрягся. — Тебе это дети сказали? Пальчиком покажи, кто это сказал, я поговорю с ними. Да и вообще, внимания на них не обращай, это же просто де- — Нет, — Оскар улыбнулся серьёзному тону Ландо и покачал головой, — я просто сам так думаю, потому что… Потому что постоянно сравниваю себя с тобой, хочет сказать Оскар, но запинается и замолкает, как только чувствует тяжелые, но ласковые руки на своих плечах — пальцы массируют довольно медленно и невероятно аккуратно, будто боясь ещё больше повредить напряжённые мышцы. — Тебе надо выдохнуть, – голос Ландо всё также звучал близко и мягко, будто обнимал Оскара, и парень глубоко вздохнул, отклоняясь назад ближе к говорящему, — пойдём, мне есть, что показать тебе. А после мы разберёмся со всеми твоими тревогами в голове вместе. — Пойдем, – отозвался Оскар. — Даже не спросишь, куда? – Ландо тихонько хихикнул, натягивая на себя толстовку, которую ему попутно кинул Оскар. — Не спрошу. Полностью доверяю себя тебе в руки.

Если бы Оскар обернулся на секунду раньше, то увидел бы лёгкий румянец на щеках Норриса.

***

Закат окрашивал небо в пастельные тона — оттенки розового, оранжевого и фиолетового отражались в спокойной глади моря. Шум прибоя, смешанный с отдалёнными голосами засыпающих детей, создавал умиротворяющую атмосферу. Оскар закатил глаза от усталости и приятного предвкушения столь близкого отдыха, откинулся назад и просто лёг на пирс. Ландо отзеркалил его действие и уставился в небо — они лежали молча, слушали шум волн и наслаждались августовским летним ветром. Кажется, после того, как весь день бегаешь за маленькими детьми, успевая при этом сам трудиться, такой отдых — лучшее расслабление — Волнуешься? — спросил Норрис, когда вожатый наконец сел рядом.

Откуда он узнал?

Ландо, увидев смущение и явный вопрос на лице Пиастри лишь кивнул на воду и усмехнулся - Оскар проследил за взгляом Норриса, и только тогда увидел, какими сильными и неспокойными волны были сегодня вечером. — Значит правильно говорят, что вода всё чувствует, — парни снова замолчали, слушая шум волн. — Давай поплаваем? — предложил внезапно Ландо спустя какое-то время, когда море немного под утихло. — Прямо в одежде? — Ага, — он нырнул и тут же выплыл, улыбаясь, — давай, смелее, Оско! Оскар, чуть погодя, но всё же прыгнул — не хотелось потерять оранжевый вожатский галстук где-то в волнах во время совместного дурачества, которое вряд ли понравится старшим по смене. Вынырнув из воды, парень увидел Ландо, который держался рукой за пирс — они, смеясь, тут же нырнули в волну вместе, но, выплыв на поверхность, Пиастри не обнаружил его рядом, от чего нахмурившись начал оборачиваться по сторонам. Внезапно чьи-то руки обхватили его сзади — Ландо набросился на него, затаскивая обратно в волну. Оскар честно попытался развернуться в объятиях, но из-за ощутимой хватки сильных рук смог лишь мельком взглянуть на лицо вожатого, тут же обнаруживая на себе внимательный и какой-то умоляющий взгляд зелено-голубых глаз. Сердце ёкнуло, изо рта вырвался какой-то сиплый писк, но из-за шума надвигающейся волны его, конечно, не было слышно — Ты что творишь? — У тебя волосы очень смешно лежат, когда мокрые, ты знал? Увидев стандартное вопросительное выражение на лице Оскара, Ландо только ещё больше растянулся в мягкой улыбке, а потому ближе подплыл к вожатому и, запустив пятерню в мокрые волосы, поправил их. Ладонь осталась на щеке и парень напротив, волнуясь, забегал глазами по лицу напарника. — Да не волнуйся ты, иначе нас волной снесёт, — тихо хихикнул Ландо, внезапно оказываясь ещё ближе — Тоже верно, — произнёс Оскар в самые губы. А губы у парня были солёные. Говорят, что когда отключаешь один рецептор, другой работает лучше — Оскар думает, что это неоспоримая правда, и именно поэтому целует с закрытыми глазами. Солёные, но мягкие, желанные и такие ласкающе приятные губы — Пиастри не осмелился притронуться к лицу Ландо, только к руке парня, которая придерживала вожатого за подбородок, около запястья. Они оба упали в воду. Ландо притянул Оскара за плечи, приближая его к себе и их взгляды встретились — увидел что-то новое, что-то очень похожее на решимость и желание. И кто Ландо такой, чтобы отказать этому взгляду, думает он, прежде чем поцеловать парня ещё раз. Губы у Оскара оказались сладкими, несмотря на соленую воду моря, липнущую к коже. Мягкие, нежные, словно он давно мечтал о них. Губы у Ландо были мягкими, тёплыми, несмотря на выкуренную ранее сигарету. Оскар чувствовал легкое покалывание на коже, словно электрический разряд. Время остановилось — в моменте остались только они, шум моря и этот поцелуй. — Всё в порядке, — прерывает его терзания Норрис, мягко и вкрадчиво, с таким, сука, пониманием, что хочется тупо вломить. — Заткнись, — решительно шепчет Оскар, а потом вновь тянет его на себя за отворот мокрой рубашки, впечатываясь в приоткрытые от удивления губы смазанным поцелуем. Когда они вынырнули, оба задыхались от нехватки воздуха. Но всё-таки больше – от переполнявших их эмоций. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Закат догорал, оставляя после себя лишь тусклый след на горизонте — для них мир сейчас был полон ярких красок. Выбравшись из моря, дрожа от прохлады, они быстро натянули на себя одежду — в темноте, разумеется, было сложно попасть в рукава, но смех помогал справиться с неловкостью. Они переглянулись и ухватившись за руки, босыми ногами помчались вверх по лестнице, к домику вожатых. Каждый шаг сейчас отдавался гулким эхом, но им было все равно: самым главным было тепло и ощущение близости.

***

Утро наступило быстро. Слишком быстро, думает Ландо, перед тем как понять, что он, кажется, впервые за всю смену выспался. Он проснулся от ярких лучей солнца, пробивающихся сквозь щели в ставнях — судя по отсутствию громкого будильника Оскара, сегодня была именно его очередь будить детей. Ландо честно попытался тихонько встать, чтобы не разбудить Пиастри, но кто-то сонно засопел ему в макушку. Парень, сдерживая улыбку, осторожно повернулся. Оскар, с растрепанными волосами и полуоткрытыми глазами, смотрел на него с нежностью — Ландо внезапно почувствовал такую сильную волну тепла, накрывшую его с головы до ног, что просто не смог оторвать взгляд от родинки на щеке и, в принципе, от факта существования Оскара Пиастри. Хотя он честно старался. Правда. Сердце переполненное нежностью требовало выхода, а кто Ландо такой, чтобы ему отказывать — он тут же наклонился и невесомо поцеловал Оскара в висок. Тот прикрыл глаза, блаженно выдохнув. — Иди, — прошептал Оскар, — а то твои всё разнесут. Ландо улыбнулся, встал с кровати и начал одеваться. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминания о вчерашнем вечере, о поцелуе в море, о нежности, которую он увидел в глазах Оскара. Выходя из комнаты, он заметил свою куртку, лежащую на стуле. Ландо на секунду задумался — августовское утро всегда холодное, и Оскар, как вечный мерзляк, определенно точно замерзнёт без нее.

Подходя к корпусу детей Ландо подумал, что согреется он на зарядке через полчаса.

***

На утренней линейке на площади под палящим солнцем невероятно жарко — дети обмахиваются кепками, банданами и просто руками, пытаясь создать хоть немного потока свежего воздуха. Ландо мысленно материт всех, кто додумался проводить линейки в месте, где нет ни одного навеса, думает о том, что надо бы поругаться с Андреа или Заком насчёт этой ерунды, ну или хотя бы в очередной раз выдвинуть всю эту проблему на общем собрании вожатых. — Девочки-мальчики, напоминаю, что в нашем лагере строго-настрого запрещены королевские и цыганские ночи. Другие названия не меняют смысл запрета — предпоследняя ночь предполагает того, что вы все будете спать по своим комнатам... Норрис быстро смотрит в сторону своего отряда — у него младшие дети, а потому ему, в принципе, не о чем беспокоиться, кроме звонков родителей по вечерам, которые обрывают ему телефон. Ребята, как и ожидалось, почти все стоят спокойно, лишь несколько из них в недоумении шепчутся между собой — они, кажется, не знали, что такое королевская ночь. А нет, всё же он рано радовался. Ребята из отряда, что чуть взрослее его собственного, начинают поворачиваться и объяснять что-то очень быстро, активно жестикулируя при этом — Оскар, чьи дети взвалили на себя ношу «просветителей в лагерные традиции», тут же закатывает глаза и ударяет себя по лбу. Ландо чуть задерживает взгляд на Пиастри, но ровно настолько, чтобы стоящий рядом Джордж несильно толкнул его в бок и прошептал что-то очень похожее на «па-а-алишься, друг мой, очень сильно па-а-алишься» — Норрис тут же поворачивается к вожатому и громким шёпотом напоминает про какие-то посиделки до трёх утра с вожатым, у которого сейчас на ветру трепещется голубой галстук, а пепельны- Джордж на полуслове закрывает ему рот и натягивает собственную кепку на глаза сильнее, чем до этого. Ландо же чуть смеётся и поворачивается обратно к месту, где стоит Пиастри — тот сейчас аккуратно поднимает себе на плечи какую-то девочку, которая, кажется, сегодня празднует день рождения, и параллельно с этим говорит ей много-много всего. Норрис, в принципе, не должен и не хочет знать, что он желает девчонке и просто улыбается — Оскар умеет подобрать важные слова в моменте, даже если он отрицает это и отмахивается на общих посиделках, когда ему предлагают сказать тост. Норрис, в принципе, думает о том, что ему есть, что сказать Оскару — хотя бы о том, какой он удивительный и невероятно крутой вожатый, как он им гордится, и что, вообще-то, дети активно голосуют за него, как за вожатого смены уже сейчас. Норрис, в принципе, думает о том, что им с Оскаром есть, что обсудить сегодня после отбоя детей — Ландо честно хочет рассказать, как сильно любит улыбку вожатого, хоть он и активно прячет её каждый раз, прикрывая рукой; как он болеет и топит за все идеи, исходящие от Пиастри; как он в принципе восхищен тому, какой большой и трудный путь тот прошёл от стажера до вожатого всего за смену; как он гордится им и просто любит парня за одно его существование, а не за что-то конкретное. Ландо, в принципе, думает о том, что чуть позже надо будет поправить галстук Оскара, который сейчас перекошен из-за кривого узла на нём, когда замечает важную деталь, которая каким-то боком осталась незамеченной раннее: Оскар стоит в похожей куртке.

И в принципе, это всё, что нужно Ландо для счастья сегодня-завтра-через год.