Неловкая ситуация или как Пушкин решил подшутить над Императором и Главой жандармерии

На лбу Пушкина выступили капельки пота, и не только из-за энергичной партии в теннис, которую они только что закончили. Однако это напряжение не помогло скрыть недоверие, отразившееся на его лице. Николай I, император Всероссийский, человек, чье неодобрение могло разрушить карьеру (или того хуже), стоял, расслабленный и улыбающийся, рядом с ни кем иным, как Александром Христофоровичем, начальником штаба Корпуса жандармов. Тот самый Бенкендорф, который для Саши олицетворял гнетущую тяжесть государственного надзора и цензуры. Они являли собой образец контраста: Николай, высокий и импозантный, излучающий ауру могущества и божественной власти; Бенкендорф, тщательно ухоженный и прямой, как палка, олицетворяющий непоколебимое повиновение государству. Они тихо беседовали, склонив головы друг к другу, воздух был пропитан духом товарищества, который вызывал у поэта острую тревогу. Пушкин был знаком с Бенкендорфом много лет, хотя и в явно враждебной манере. В конце концов, генерал был назначен его опекуном, человеком, которому было поручено обеспечить его лояльность царю и, что более важно, помешать ему написать что-либо слишком... подрывное. Зрелище Бенкендорфа, флегматичного, лишенного чувства юмора надсмотрщика, теперь греющегося под солнцем императорской благосклонности, задело поэта за живое. Он ожидал, что будет играть в теннис с аристократами, возможно, с несколькими литературными деятелями, что приятно отвлечет его от бесконечных политических махинаций, которые определяли придворную жизнь. Но, конечно, он не ожидал, что окажется невольным зрителем такого проявления... привязанности. Писака почувствовал, как в нем поднимается знакомое чувство бунтарского остроумия. Он знал, что должен хранить молчание, что любой проступок, каким бы незначительным он ни был, может иметь ужасные последствия. Но образ Бенкендорфа, воплощения бюрократических ограничений, стоящего плечом к плечу с императором, был невыносим. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, и между тремя мужчинами повисло напряженное молчание. Наконец, не в силах сдержаться, Пушкин с озорным блеском в глазах протянул: — Почему бы вам просто не поцеловаться прямо здесь?) Эффект был мгновенным. Улыбка императора на секунду погасла, он лишь слегка нахмурил лоб, но этого было достаточно. Лицо Бенкендорфа оставалось бесстрастным, но в его глазах, обычно холодных и серых, как зимнее небо Санкт–Петербурга, промелькнуло что-то непонятное – возможно, удивление, возможно, досада, возможно, даже.. развлечение? В воздухе повисла тишина, полная невысказанного напряжения. Пушкин затаил дыхание, мысленно проклиная свою импульсивную натуру. Он зашел слишком далеко, переступил зыбкую грань между остроумной репликой и вопиющим неуважением. Затем, неожиданно, из груди императора вырвался тихий смешок. Николай I, этот загадочный и часто непредсказуемый правитель, запрокинул голову и рассмеялся. — Пушкин, – сказал он, вытирая слезу с глаз, – всегда был шутником. Всю жизнь проверял границы дозволенного. Он помолчал, и его взгляд на мгновение стал серьезным. — Но помни, у шуток тоже есть свои пределы. Он хлопнул Бенкендорфа по плечу. — Ну же, Александр Христофорович, оставим нашего дерзкого поэта размышлять над его словами. Ему нужно время, чтобы… усовершенствовать их. Когда император и начальник жандармии ушли, оставив Пушкина одного, поэт не смог сдержать улыбки. Он пережил еще одно столкновение с императорским неудовольствием, вооруженный только своим остроумием и безрассудным пренебрежением к последствиям. Он знал, что играет в опасную игру, но возбуждение от того, что он бросает вызов границам, подшучивает над сильными мира сего, было слишком пьянящим, чтобы сопротивляться. Он также знал, что завтра Бенкендорф будет наблюдать за ним еще пристальнее. И это, по-своему, тоже было частью игры. В ушах у него все еще звучал смех императора, и он задумался, в какую историю он ввяжется завтра. В конце концов, жизнь в России никогда не была скучной, особенно для Александра Сергеевича.