Минута молчания

Я открываю вакуумную упаковку свежей копчёной курочки, которую купила моя белая леди. Она заметно экономит на продуктах для себя, и, учитывая, что готовить мне и так не особо удаётся, чего-то стоящего из её скромных запасов сделать не получается. О, но вот когда приходят её подружки, она выкладывает чуть ли не последние деньги, чтобы скупить целые полки хорошей, вкусной еды в белом магазине. Сегодня, похоже, такой день. Из упаковки начала сочиться оранжеватая, такая, жидкость, делавшаяся чёрной на тёмной столешнице. Ну ладно, думаю, протру позже. Но никто никогда не почувствует то, что я почувствовала в тот момент: аромат дорогого мяса, который я ни разу в своей жизни до сегодняшнего дня не чуяла. Видно, раскошелилась мисс Гвендолин. Вообще, вся семейка у них странная, особенно мистер Дин, её никудышный муж. Точно, именно он заставляет её так мало тратить на себя. Будь я на её месте, прокляла б весь их род вместе с их противной вычурной фамилией, Брэддок. Увы, никогда не заставлю себя называть их так. При первом же слоге она вызывает у меня желание всё ржать и ржать, словно конь. Действительно, самый настоящий бред. Но если бы я сказала так вслух, мне бы дали оплеуху, поэтому я вечно прикована к скудным "Да, мэм" и "Нет, мэм". Самый хороший инстинкт самосохранения здесь только у ихней второй служанки, Эми Хани Джоел. Имя ей под стать, глаза у ней мёд. Прямо патока, полупрозрачные и красиво блестят на солнце. Она очень чопорная, Эми Хани, иногда хочется спросить у неё совета, но каждый раз, как посмотрю ей в глаза, жутко становится. Не даёт мне говорить плохо о белых господах, ещё. Мы во многом разные. Даже внешне. Меня можно назвать тощей, да и очень я высока вышла в свои шестнадцать. Подружки хозяйки зовут меня берёзкой. Старше меня всего на пять лет, Джоел грузная и клонится к земле, как туча. Её бы сравнили с терновником. Моя кожа не темна, будто ночь, как у Эми Хани, а больше цвета карамельных конфет в чашке на кухонном столе мисс Гвендолин, к которым обычно прилипают волосы и мошки, потому что они лежат там без обёртки. Волосы у меня отроду чуть ли не прямые, слегка вьющиеся, торчащие в разные стороны, если я соберу их в хвост. У неё очень короткая стрижка. Даже не разглядеть, кудрявая или нет, просто видишь перед собой чёрное поле на её макушке. И её рот точно не наполняется слюной, когда приходит её очередь стряпать на кухне. Я очень, очень хочу попробовать хотя бы маленький кусочек этой курочки. Но вот прямо слышу, как на меня рявкает мистер Дин: "Марина Джулиус Мейдей Бойс! Прочь с кухни!" Когда в первый раз услышала своё по-дурацки длинное имя его противным грубым голосом, оно до сих пор звенит в ушах. И я бы не осмелилась ничего учудить. Если бы его не было дома. Его я боялась больше всех, но какая же его жёнушка слабохарактерная... Знает, что никто больше не пойдёт к ним работать, кроме меня, потому что он точно меня уволит как только узнает, что я грубила благородной белой леди. Как же они боятся замарать свои нежные ручки. Мисс Гвендолин сейчас занимается йогой под метроном, который сейчас у неё где-то под задницей. Он отсчитывает каждую секунду, шестьдесят ударов в минуту. Если бы не тот факт, что она к нему близко, я бы просто разбила его об стенку. Пока маюсь со ржавой чеснокодавилкой, успела уже раз десять глянуть на курицу, разорванную пополам. Она очень мягкая и вырвать все хрящи и кости не составило труда. Всякая другая голодная служанка бы без спроса просто взяла и обглодала кости, но я позарилась на чистый, сочный кусок мяса. Проклятая граница, дозволяющая чёрным мешать салат прямо в тарелке голыми руками, но запрещающая им есть то же самое, что и их господа. Я отвлекаюсь от чеснока, отрезав последние жалкие остатки, которые смогла выдавить с помощью этого бесполезного прибора, и сердце у меня стучит в такт метронома. Гул этот слился и звонко стоит у меня в ушах, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. Поворачиваю голову с такой скоростью, что шумно хрустит шея. Свидетелей ноль. Хоть дверь на кухню и открыта, чтобы пускать внутрь прохладный воздух, мисс Гвендолин в просторной гостиной в стороне. В той, стороне, где даже малюсенького окошка нет, чтобы глянуть, а чем это я занимаюсь. Если я сделаю это сейчас, никто не заметит. Беру грязными руками, они все в майонезе, половину курицы и вгрызаюсь прям в бок зубами. Отрываю челюсти от куска, как дикое животное, и продолжаю есть, пока от него не остаётся лишь бедная четвертинка. Удовлетворённо вздыхая, положила мясо обратно и обернулась, чтобы опереться об столешницу. Глаза у меня закрыты. А когда открываю, то замираю на месте. Она стоит на пороге кухни, полотенце в руке, словно она застыла, как только увидела меня за этим занятием. Скорее всего, так и было. Я забыла о единственном человеке в этом доме, которому хватило бы смелости взять и рассказать хозяевам о моём промахе. Чтоб тебя, Эми Хани! Мы смотрели друг на друга с минуту в полной тишине. Я знаю, потому что считала каждый удар метронома у чёрта на куличках.