Подмена

- ... но если ты согласишься, я выполню каждое твоё желание. Конечно, это будет нелёгкий путь: я не собираюсь относиться к тебе по-особому. Тебя ждёт ад, который заставит тебя тосковать по тем голодным дням, что ты провёл здесь. Но если тебе хватит решимости ступить на этот путь...

Чай горячий и терпкий. Принесённые Хигучи пирожные липкие и приторно-сладкие. Акутагава медленно разламывает их одно за другим, превращая в воняющее ванилином нелицеприятное месиво, и прикусывает обожжённый язык. Больно. Очень. И в то же время боль ощущается так отдалённо. Впрочем, в последнее время всё ощущается отдалённо: звуки, запахи, цвета. Иногда кажется, что мир движется, движется, движется вперёд по своей временной дороге, а Акутагава застыл посреди оживлённой улицы без возможности - желания - сделать шаг вперёд.

- ... и знаешь, что? Иметь его в своём подчинении всё равно, что держать в руках живое созвездие.

Ложка замирает, повисая в воздухе; медленно опускается вниз, встречаясь под тихий звон с блюдцем. Просверлив пустым взглядом уничтоженные пирожные, Акутагава обхватывает вечно холодными ладонями бока прогретой чаем кружки и обращает взгляд за панорамное окно. Залив топит закат. Небо: кровь и золото. Так красиво. И в то же время вид настолько пустой, что по коже бежит дрожь. Ещё один глоток чая. Язык горит огнём. Больно. Пальцы начинают мелко подрагивать. Пусто. Почему так пусто? Внутри будто образовалась дыра, через которую вылетают, вытекают, и эмоции, и мысли, и чувства. Жутко. Акутагава никогда не был трусом, но поселившееся в нём безразличие пугает его. Такое ощущение, будто... ... будто его не существует.

- ... назначили главой партизанского отряда. Другого я и не ожидал от тебя, Акутагава-кун.

В чём люди ищут утешение, когда начинают терять себя, когда тонут в собственных жизнях? Обычно это близкие и любимые люди, друзья и семья, светлые воспоминания и памятные места. Наличие всего этого заставляет вспомнить о том, что не один на один со своими проблемами, и это дарует силы двигаться вперёд, бороться с трудностями, сопротивляться обстоятельствам изо всех сил. Акутагава знает, что не одинок. Был когда-то, даже при живой сестре рядом, это правда, но больше нет. «Чёрные ящерицы», Хигучи, Чуя-сан: Акутагава знает, что может в любой момент обратиться к ним и получить помощь. Вот только правда в том, что невозможно получить помощь, пока не обрисуешь невидимую проблему хотя бы на словах.

- Чёрная гончая Порта, несущая бедствие. Разве не красивое прозвище? С моим разнообразием не сравнится, конечно, но и о тебе уже пошли шепотки во вражеских кругах. Такими темпами...

Да, слухи тогда разлетелись быстро. Акутагава достаточно скоро добился положения и известности. Как быстро он стал одним из лучших? Как быстро он стал почти незаменим? Его уважали. Его опасались. О нём ходили самые разные слухи: жестокие и кровавые, до последнего слова правдивые. Только что толку? Как был никчёмным идиотом, так таким и остался. Подставлялся столько раз, терпел неудачи, совершал опрометчивые поступки. Проигрывал: другим, самому себе. Был глух. Был слеп. И чем всё закончилось? Погиб зазря и только для того, чтобы чудом вернуться к жизни, потеряв при этом самого себя.

- Оставьте его в покое. Ублюдок Дазай разыграл с ним очередную подмену. Акутагава либо выкарабкается, либо нет.

Слова Чуи до сих пор звенят в голове, хотя прошло больше трёх недель. Подмена? Что ж, это не лишено смысла. Дазай всегда был мастером манипуляций, всегда любил копаться в чужих головах. Акутагава поднялся так быстро не без его непосредственной помощи: Дазай обещал, что не будет относиться к нему по-особому, но на деле это происходило, почти постоянно - жестоко, болезненно и часто с травмами и кровью, но так же со словами, взглядами в глаза и конкретными жизненными примерами, что отпечатывались в памяти намертво. Дазай дал ему цель, дал ему убежище, дал ему безопасность, дал ему стимулы, дал ему... Так много. Он проделал то же самое с Гин. Он проделал то же самое в своё время с Чуей. Он наверняка проделывал подобное не раз и с другими людьми, поспешными на действия и горячими на эмоции, а потому уязвимыми для манипуляций со стороны. - Акутагава-сэмпай... Вам не понравились пирожные? Хигучи обычно такая шумная. Вся чёрно-белая, а волосы золотые, как у феи из сказки. Духи цветочные, сладкие, совершенно не сочетающиеся с запахом гари, дыма и пороха. Слишком много говорит. Слишком много уделяет зову сердца. Простодушная, порывистая, деятельная, такая раздражающая. В настоящем серая и пустая. Смотрит взволнованно, заламывает пальцы рук, а видится потрёпанной страницей старого досье, вытертой и пыльной, такой, что лица не разобрать. - Слишком сладко, - хрипло отвечает Акутагава, не отводя взгляда от горизонта. - Тогда я принесу... О... У вас новый плащ? Медленно моргнув, Акутагава фокусирует взгляд на своём едва заметном отражении в стекле. В нём на мгновение он весь становится меньше, а на плечах оказываются тонкие бледные пальцы, но стоит моргнуть ещё раз, и Акутагава видит себя настоящего, в наброшенном на плечи чёрном плаще, что когда-то согрел мягкой тяжестью, но на деле оказался символом настолько же пустого будущего, насколько пустым был медицинский запах бинтов и антисептика, пропитавший ткань насквозь. Этот плащ постоянно висел на его плечах все те дни, что он приходил в заветное место первой встречи и кричал в тёмную пустоту бесконечные «почему?!», пытаясь утопить свою боль в холодном дожде, но вместо этого лишь маринуя её в прелом запахе подгнивающей клиновой листвы. - Старый, - отвечает он. - Очень. Подумываю выкинуть. - Выглядит совсем как новый, - неуверенно замечает Хигучи. Он не новый и не был новым в тот день. Просто Акутагава бережно хранил этот плащ. Тогда это казалось чрезвычайно важным. В настоящем Акутагава чувствует себя так, будто круг замкнулся, и он вновь в начале: там, где его путь только начинался, а смысла в жизни не виделось и на дальнем горизонте. Потому что этот самый смысл - Акутагава больше не видит и не чувствует его. Тогда казалось важным стать сильным, воспользоваться предоставленным шансом и пробиться наверх, чтобы добиться если не лучшей, то хоть какой-то жизни вообще. Следом стало важно добиться одобрения от конкретного человека: от человека, который подарил этот самый шанс, эту возможность; от человека, который дал так много, по сути, ничего не потребовав взамен. Но что в итоге?

- Нравится моя кукла, Акутагава-тян? Это многоликая кукла. Я могу сделать у неё вот такое лицо, и такое, и такое. Здорово, правда?

Госпожа Элис редко играет в куклы, но если начинает, куклы её прямиком из жутких рассказов. Но эта кукла запомнилась Акутагаве, засела у него в памяти, потому что... Увидев её, он подумал тогда, так ли видел его Дазай? Безликая, ничего не представляющая из себя кукла, интересная лишь тем, что на переднюю часть её головы можно прикрепить шурупами любое лицо: злое, печальное, улыбающееся, красивое, уродливое. Акутагава был потерян. Акутагава был зол и пуст. Акутагава обрёл надежду и цель. Акутагава был согрет осознанием достигнутых успехов. Акутагава был не раз разбит жестокими словами и ударами. Акутагава был не раз собран в единое целое цепкими бледными пальцами. Акутагава был предан. Акутагава был брошен. Акутагава был в ярости, вновь потерянный. Акутагава был признан. Акутагава был так услужлив, открыт для компромиссов. Акутагава... Ошибался. Одна ошибка за другой, и всё из-за утраченной самодостаточности. - Это нормально, когда имеешь дело с Дазаем, - раздражённо ворчал Чуя, катая в пальцах ножку бокала с вином, из которого за весь вечер в баре не сделал и единого глотка. - Этот ублюдок находит твои слабые места и давит на них; разбирает тебя на запчасти, тщательно изучает, а после пытается переделать во что-то новое. Получится: занятно. Не получится: тоже занятно. Этот жестокий ублюдок, он не выбирает методы. Но что бесит больше всего, так это то, что он всегда добивается своего, а из-за его манипуляций добиваешься по итогу чего-то и ты сам. Знаешь, вроде как... Он выстраивает план так, чтобы тебя взяли в плен и подвергли изощрённым пыткам, а ты по итогу выходишь и, ударяя его в лицо, говоришь ему «спасибо». - Бить Дазая-сана в лицо оказалось и в самом деле освобождающе, - помолчав, ответил тогда Акутагава. - Ты говоришь это мне? - ухмыльнулся Чуя и наконец-то сделал глоток с тенью глубокой мечтательности и не менее глубокой печали в глазах. В настоящем Акутагава не хочет бить, не хочет кричать, не хочет яриться, не хочет никому ничего доказывать. Он пошёл на поводу у Дазая, объединился с Накаджимой Ацуши, столько раз подставлялся из-за этого пустоголового джинко, а после и вовсе сделал на него ставку, как делал всегда сам Дазай, в процессе пожертвовав своей жизнью. И ради чего всё это? Ради чего вообще была прожита его пусть и недолгая, но эта самая жизнь? «Расёмон» до последнего защищал его, своего носителя, так что на момент укуса в нём ещё теплилась искра жизни. Из-за этого после того, как проклятие вампиризма было снято, он не упал замертво хладным трупом, а вывалился из этого состояния коматозником, пришедшим через несколько месяцев в себя. Вот только зачем он очнулся? - Почему нельзя просто взять и всё вернуть? - негромко роняет он камнем в тишину комнаты. - Что? - переспрашивает Хигучи, выглядывая из соседнего помещения, оборудованного под кухню. - О чём вы, Акутагава-сэмпай? О чём он... И в самом деле, о чём? К чему эти идеалистические мечтания о невозможном? К чему это лелеяние давно ушедшего прошлого? Бледные тонкие пальцы больше не опустятся на его плечи. Тяжёлый кулак не прилетит в живот с подробным объяснением всех допущенных во время миссии ошибок. Высокая чёрная тень больше не позовёт за собой, чтобы использовать в качестве наживки, но полезной, способной помочь. Среди папок с отчётами больше не появится из ниоткуда книга о созвездиях, хотя засмотрелся на полное звёзд небо всего один раз. На столе больше не появится кружка горячего чая, что оставлена не рукой Хигучи. В темноте полуобморочной дрёмы в больничной палате из-за трёх пулевых ранений макушки больше не коснётся эфемерной лаской обычно тяжёлая жестокая ладонь. Всё это кануло в Лету. Не будет больше тренировок и не будет планирования, и не будет операций. Не будет жестокости и сломанных костей, и крови, и полного разочарования взгляда сверху вниз. Не будет дёргающих за волосы пальцев и хлёстких пощёчин, и выстрелов в голову. Не будет и затаённой заботы, и злой доброты, и манипулятивной опеки. Не будет жизненных уроков и конкретных примеров из настоящего и прошлого. Не будет разделённого на двоих почти уютного молчания, и мимолётных завуалированных почти комплиментов, и услышанных случайно вещей вроде «живое созвездие», ошпаривающих кипятком до мозга костей. Не будет больше. Ничего не будет. Ни поездок по городу, ни посвящения в тайные планы, ни оказанной чести быть единственной поддержкой легендарного «Двойного Чёрного», после чего не та заветная, но всё равно приятная ладонь опускалась на макушку и ерошила волосы с громким «хорошая работа, Акутагава!» под менее громкое фоновое «ух ты, Чиби, смотри-ка, Акутагава-кун уже тоже выше тебя!». - Акутагава-сэмпай, вот, попробуйте эти? Ах, да! Как я могла забыть? Вам же пришло письмо! Новые пирожные все в пёстрых розочках. Что за пищевой кошмар. Отодвинув от себя поднос с тарелкой, Акутагава принимает конверт. «Расёмон» скользит острым лезвием по краю, вскрывая. Ничего примечательного. Всё белое, без подписей, и даже лист внутри пустой. Хигучи растерянно моргает и предлагает проверить на скрытые чернила. Акутагава же какое-то время сверлит лист пристальным взглядом, а после переводит взгляд на пожравший закатное солнце залив и неторопливо поднимается со своего места. - Я пройдусь, - роняет негромко и уходит, игнорируя все вопросы вскоре отрезанной дверью Хигучи за спиной.

---

Это место всё такое же. Пролесок, и земля из-за сырости даже летом размыта в грязь, что уж говорить о холодной сырой весне. Пробираясь вперёд, Акутагава блуждает взглядом по извивающимся тут и там теням и в который раз думает о том, что и ему давно пора раствориться такой же вот тенью. Быть может, это спасло бы его от очередного подстраивания, от очередного прогибания, от очередного жалкого преследования и лелеяния того, чего давно не существует. Запах бинтов и антисептика, он давно выветрился с болтающегося на его плечах плаща. Выветрился бы и с конверта, с бумаги сложенного чистого листа. Всё потеряло всякий смысл: прошлое, настоящее, борьба и собственная жизнь. Так почему Акутагава откликнулся на это приглашение? Почему его ноги продолжают нести его вперёд? - Выглядишь хуже, чем я думал, Акутагава-кун. Этот голос - он ядовит. Человек, которому он принадлежит, тоже. И всё же Акутагава тянется и к этому голосу, и к этому человеку. Не мешают ни боль, ни отчаяние, ни разочарование, ни эта бесконечная размывающая всё вокруг серость, что окрасила мир с того момента, когда он очнулся. Мелькает очень, очень запоздалая мысль о том, что, быть может, поэтому и Чуя никак не может отпустить Дазая, никак не может перестать вспоминать его, даже если обычно это поминание недобрыми словами. Потому что этот яд опасен не столько тем, что ядовит, а тем, что вызывает привыкание. Одна доза, и ты ещё можешь спастись, но доза за дозой, и ты обречён на вечную привязь. - И чем же плоха эта привязь, Акутагава-кун? - о, он сказал это вслух? - К слову, Чуя очень даже рад тому, что я вернулся. Конечно, ему придётся провести капитальный ремонт в своей квартире, и моё несчастное тело призывает меня лечь и умереть, потому что Чуя никогда не умел контролировать свою силу, порывы и желания, но так ведь всегда, не правда ли? Чем дольше разлука, тем слаще воссоединение. - Я не люблю сладкое. И вы здесь лишь для того, чтобы снова использовать меня. - Разумеется. Это то, что делают люди, Акутагава-кун. Они постоянно, всю свою жизнь, используют друг друга. Когда Акутагава поднимает взгляд, не может не поёжиться. Дазай сидит на том же пне, на котором сидел в день их встречи. Вот только его бежевый плащ куда-то подевался, и, даже если Дазай не выказывает того, что холод доставляет ему дискомфорт, его кожа слишком бледная, а губы отдают лёгкой синевой. Акутагава невольно вспоминает: такого цвета его губы были, когда Акутагава вытащил его из петли однажды в прошлом; такого цвета его губы были, когда Чуя пришёл в ярость из-за очередного «розыгрыша» и придушил его почти до смерти. - Очередная подмена? - хрипло спрашивает он. - Чуя слишком много болтает о моих методах, - улыбается Дазай, склоняя голову к плечу. - Но ты прав. Да, очередная подмена твоих целей, твоих идеалов, самой твоей сути. Но на этот раз не в угоду мне, Акутагава-кун. На этот раз я сделаю это, чтобы спасти тебя. - Спасти? - не может сдержаться Акутагава, хмуря брови. Ещё такая синева на губах Дазая иногда проступала, когда он чем-то сильно травился. - Меня? Что, игра с джинко вам надоела, и вы решили вернуться к старой игрушке? - За что всегда любил тебя, Акутагава-кун, так это за то, что ты умеешь зреть в корень, - ещё шире улыбается Дазай; улыбка не касается его глаз. - Всё верно. Новые и старые игрушки. Долгоиграющие планы. Месть кому-то за то, что отобрал то, что я считал своим; за то, что отнял когда-то совсем новенькую игрушку. Месть другой игрушке за то, что предала. Расширение поля игры. Много новых кукол. Возможность и самому примерить эту роль. И разве это не было захватывающе? Столько всего произошло за эти годы. Столько всего, в чём мне повезло поучаствовать, и за что я готов списать обидчикам их главные грехи. - Я не понимаю, о чём вы, - помолчав, честно отвечает Акутагава. - В глубине души понимаешь. Просто знаешь лучше, чем даже думать о делах, что тебя не касаются, - усмехается Дазай; глаза его тёмно мерцают. - Итак, подмена. Вспомни, как тебя зовут. Вспомни, что тебе нравится и что не нравится. Скажи мне, ты помнишь наш разговор? Помнишь ли ты условие, что я предложил тебе взамен на вступление в Портовую мафию?

- ... но если ты согласишься, я выполню каждое твоё желание.

- Вижу, ты помнишь. Я и не сомневался, - продолжает Дазай; подаётся всем телом вперёд, будто гадюка перед броском. - Но что меня всегда интересовало, так это почему ты никогда ничего не просил, Акутагава-кун. - ... Что? - Желание. Желания. За все годы нашего знакомства и совместной работы я не услышал от тебя ни одного. Слышится какой-то хриплый скрежещущий звук. Он раздаётся совсем рядом, и Акутагава окидывает всё вокруг взглядом только для того, чтобы понять: этот звук издаёт он сам. Искажённый смех, больше хрип и рычание, и обрывки каких-то слов, а после размытая серость мира вокруг вдруг отступает, и с внезапной горячей злостью Акутагава подбирается загнанным в очередной угол хищником и подаётся вперёд. - Желание? - рычит, шипит, кричит он. - Как будто я бы посмел! Как будто я бы допустил хоть мысль о том, чтобы что-то попросить у вас, Дазай-сан! У вас, у того, кто и без того дал мне всё! У того, кто был моим начальником, наставником, предыдущим главой партизанского отряда и одним из Пяти Руководителей! Как будто я осмелился бы на подобную дерзость! А даже если и так, будто вы исполнили бы моё желание! - Хм-м-м, - тянет Дазай, постукивая пальцем по губам, а после стукает кулаком по раскрытой ладони, весь театральность и широко распахнутые глаза. - А я думаю, у тебя просто не было никаких желаний тогда. Акутагава застывает. Дазай смотрит на него с пару секунд, а после не менее театрально вздыхает и поднимается, начиная отряхивать невидимую грязь с брюк. - Я дал тебе всё, это верно. У тебя не было ничего. Всё, что ты начал считать своим, было подменой с моей стороны. Бездомность на дом, одиночество на компанию, одиночество в бою на команду, неприкаянное блуждание на подчинение приказам, слабость на силу, отсутствие роста на соперника и многое другое: всё это я дал тебе. Твои цели, мысли и мнения - всё было сформировано благодаря моей подмене. Но ты нашёл то, что действительно твоё: чай, инжир, каллиграфия, чтение, походы в музеи. Ты нашёл людей, что действительно стали твоими: та же Хигучи-кун. В отсутствие приказов ты развил пусть и часто нелепую и глупую, но самостоятельность. В моё отсутствие у тебя также появились желания, много желаний. Я сказал тогда, что выполню каждое, но так же знаю, что, даже имея желания, тебе никогда не хватит смелости потребовать от меня выполнить каждое из них. Что ж, пусть так. Йокогама тоже не сразу строилась. Но у тебя есть одно заветное желание, Акутагава-кун. Итак, не хочешь поделиться им прямо сейчас? Отведя взгляд, Акутагава невольно вцепляется в лацканы плаща на своих плечах. Желание... Заветное... Оно есть. Конечно, оно есть. Сформированное после столкновения с Гильдией, оно жгло калёным железом всё это время: вернуть прошлое, вернуть всё, как было, снова обрести то болезненное, но счастье, которым его одарили первые годы работы в Порту. Это желание даже сильнее, чем жажда разорвать Накаджиму Ацуши на крошечные частицы и пожрать их «Расёмоном», чтобы и следа того, на кого его променял Дазай-сан, не осталось. Потому что не в «променял» дело, а в том, что Накаджима Ацуши заимел возможность видеть Дазая каждый день, говорить с ним, тренироваться с ним, обсуждать с ним дела, просто разговаривать, и при этом он только и ныл о том, какой бедный и несчастный, как одинок, и никто-то его не поддерживает, самому приходится бороться за место под солнцем. Возможно, до встречи с ВДА так и было, но после от каждого его слова лишь несло лицемерием, потому что Дазай всегда был рядом с ним, превратившись почти что в тень за его спиной. - Ну, так что, не озвучишь мне его? - кукольно хлопает ресницами Дазай, сцепляя пальцы рук за спиной и склоняясь вперёд, как очень красивая «живая» марионетка. - Моё желание состоит в том, чтобы вы вернулись, - едва слышно бормочет Акутагава спустя пару мгновений, не выдержав впившегося в него откровенно давящего взгляда, - потому что только ваше возвращение всё изменит, всё… Вернёт, как было. А вы никогда не вернётесь, так какой смысл в том, чтобы... - Ну-ну-ну, Акутагава-кун, кто так загадывает желания? Ты должен сказать: «О, великая волшебная фея, Дазай-сан! Прошу, исполни моё желание! Вернись в Портовую мафию!». Акутагава впивается в Дазая взглядом из-под бровей. Серость мира вокруг отступает всё больше: холод становится более ощутимым, как и кусачие порывы ветра. Но всё перекрывает жар закипевшего в крови... Чего-то. Чего-то, название чему Акутагава не знает, но что знает точно, так это то, что эту кипящую смесь обжигающих эмоций в нём всегда мог пробудить один только Дазай. - Ты проводишь слишком много времени с Чуей и Хироцу-саном, совсем разучился веселиться, - вздыхает Дазай через несколько минут молчаливой игры в гляделки; а после проходит вперёд и протягивает руку. - Верни мой плащ. Акутагава против воли цепляется за лацканы крепче; и сам себя не понимает. Только недавно он даже думал о том, чтобы выбросить этот плащ, а теперь... Дазай замечает, склоняет голову к плечу, а после фыркает и покачивает кистью руки. - Давай, отдавай. Этот плащ когда-то подарил мне Мори-сан прямиком со своего плеча: тот самый «знак» вступления в мафию. Я отдал его в тот вечер тебе, потому что уже тогда чувствовал, куда ветер дует, просто не знал, какую форму примет этот «ветер», и мне нужно было где-то его «припрятать», но теперь пришла пора ему вернуться на своё законное место. - Вы не... Что... Дазай-сан... Вы не можете... От неожиданности и непонимания происходящего начинает заплетаться язык. Акутагава осознаёт, что выглядит жалко в своих потугах связать слова, но он так часто выставлял себя в глазах Дазая идиотом за последние месяцы, что почти не сосёт под ложечкой. Куда важнее понять: он уснул в своём кабинете от истощения? Это всё на диво реалистичный сон? Потому что не может же Дазай стоять перед ним и всерьёз намекать на то, что готов вернуться в Портовую мафию? Нет, не намекать даже. Все эти игры в слова, замечание о желании и правильной просьбе, и требование вернуть ему его плащ... Плащ с плеча Мори-доно. Плащ с плеча Босса Порта. Плащ того, кто когда-то назвал Дазая своим учеником и преемником. - На самом деле, как раз примерно в это время Мори-сан должен был оповестить всех о моём возвращении, - сообщает Дазай, подходя совсем вплотную, опуская пальцы на плечи и легко стаскивая свой плащ. - Могу представить, как нелепо будет выглядеть Чуя в попытках разыграть удивление и раздражение, будто не он первым узнал о том, что я возвращаюсь, и написал мне целый список того, как я могу «замолить» свои грехи. Чиби такой злопамятный. Наверняка это потому, что он - Чиби. - Вы возвращаетесь не из-за моего желания, - едва слышно роняет Акутагава, глядя на находящуюся прямо перед его лицом брошь галстука-боло. - Вы возвращаетесь по собственному желанию. Это был ваш план, верно? С самого начала. Долгоиграющий. Игра между вами и Мори-доно. - Верно, - легко кивает Дазай, делая шаг назад и накидывая плащ себе на плечи. - Но не думай, что мои слова - ложь. За эти годы я и в самом деле успел ужасно по всем вам соскучиться. И по тебе тоже, Акутагава-кун. На самом деле, я не так уж и редко вспоминал о тебе. В конце концов, для этого нужно было лишь взглянуть на звёздное небо. Надеюсь, ты сохранил мой подарок, ту книгу о созвездиях? Когда-то меня очень занимала эта тема, и эту книгу я купил для себя: моя «дорогая» вещь, переданная тебе. И, как и в тот раз, снова это чувство - ошпарило, будто кипятком, пронзило, будто током, до самого мозга костей. Дазай театрально разворачивается на каблуках и без лишних слов направляется прочь. Акутагава сам не замечает, как начинает идти за ним след в след. Его щёки горят и вовсе не из-за холодного ветра. В груди тесно и так жарко, что холод не сразу добирается до осознания. Когда же это происходит, и тело пробивает дрожь, Акутагава даже не успевает съёжиться: чужая рука - тяжёлая, обычно приносящая боль, такая надёжная - обхватывает его за плечи и притягивает к тёплому боку. «Совсем как тогда...», - проносится в голове мимолётная мысль. Дазай растирает его плечо всю дорогу до затаившейся в тенях чёрной машины. Впервые за пролетевшие безликие серые дни Акутагава может сказать, что чувствует и не просто что-то. Название этому чувству, вопреки всему, он знает. Это полная неверия, слабая пока, но уже закипающая радость в его груди.

|End|