Спасение от (пустоты) любви

      Утренняя прохлада, сочившаяся из настежь открытого окна, царапающим инеем ложилась на приоткрытое левое плечо, руки и ноги, не скрываемые огромной футболкой. Вся комната — стены, потолок, скромная мебель студии — все было покрыто снежным холодным налетом, к чему бы чуть подрагивающая рука не тянулась. Все было холодным, пронизывающим не менее ледяные подушечки пальцев тонкими, острыми иглами, по току крови проникающими в сердце и легкие. Они сбивали дыхание, заставляли дрожать, беспомощно складывать руки на груди, обнимая себя, думая, что это поможет, и тихо страдать.       Тонкий прозрачный тюль, сквозь который просвечивался постепенный восход солнца, уже коснувшийся верхушек соседних домов, развивался на сквозняке. Холодно в Ферфаксе не было совсем. Холодно, сыро и мерзко было внутри, и Арина роняет тяжелую, парализованную болью голову себе в костлявые, жесткие руки. Пальцы, словно терновый венок, обвили тонкую кожу, просвечивающую синие и фиолетовые вены и кость черепа ярко ощутимую впоследствии стресса и отсутствия еды. Они вонзались особенно острыми ногтям, пытаясь перебить крик мигрени, но тщетно. Кравчук чуть ли не стонет, раздраженно выдыхая и поднимая красные, влажные глаза на бумагу и прозрачную пластиковую банку с белой крышкой, полную белых капсул перед ней.       Вдыхает. Почти судорожно. Руки, собранные у груди, уже откровенно и не скрывая дрожали толи от холода, толи от страшной и пугающей мысли, проникшей в голову спортсменки. Она почти не дышала, впечатавшись глазами в кривой почерк на синем листе выписки врача, лишь на секунду, дойдя до названия выписанного препарата, отвлеклась на баночку, но тут же вернулась. Сухая кожа трескалась под большим ледником, проходившем по плечам, обводившим лопатки и следовавшим по выпирающему позвоночнику.       Глаза, слезившиеся от боли после бессонной ночи, уронили на фарфоровую щеку, а затем на деревянный стол стеклянную слезу, разбивающуюся у слова «побочные эффекты». Арина, вновь попытавшаяся вдохнуть, сбившимися легкими с презрением покосилась туда.       Амитриптилин не в максимальных дозах — 4 месяца… начинать с мелких доз… строго не превышать норму. Первые дни обострение симптомов: тошнота, нервозность, тахикардия, бессонница, возможно повышение температуры и головокружение, судороги… последующие побочные эффекты: тахикардия, головокружение, ослабевание зрения, «эмоциональная тупость», негативно влияет на координацию, концентрацию и скорость реакции, что важно учитывать при планировании тренировок, снизить физическую нагрузку… советуем наблюдаться у врача каждые две недели…       Кравчук со звоном стакана, стоявшего на столе, уронила руку на выписку и откинулась назад, запрокидывая голову. Прохлада противно обвила шею, но дойти до шкафа, стоявшего в паре метрах, и одеть что-теплее футболки или закрыть окно было слишком тяжело. Невыносимо. Также, как терпеть все это. Так дальше продолжать не могло.       Все эти крики «я сама справлюсь» были ложью, вновь окунающей в грязь лицом и посмеивающейся над беспомощностью и жалкостью Арины. Она не может справиться даже с самой собой. Все её убеждения тренеров и врачей, в нос сующих анализы, выписки, направления, что все хорошо — вранье, стягивающее кожаные ремни на шее до посинения больного лица. Все давно не было хорошо. Все давно не было нормально.       Роман Александрович после тренировки прочитает ей письмо от федерации, принявшей спортсменку, не смотря на прошедшую груду скандалов, обвинений и грязи, принесенной из России, — требуют документов. Не тех, привезенных с собой медалей и протоколов, а о здоровье. Обыкновенная диспансеризация спортсменов по допуску к соревнованиям и интенсивным тренировкам, которые почему-то сразу, ещё до подробностей системы прохождения, вызвали у фигуристки опасения. Татьяна Валерьевна посоветовала врачей, вручила необходимые заявления от спорт. школы и отправила проходить все, не зная, что через час ей придет звонок от главного врача с направлениями.       Направлением к психиатру и психотерапевту, от чего младшая встала в ступор, хмурясь и возмущаясь. Действительно, что за бред? Неужели, она настолько дура и слабоумная, чтобы не справиться с каким-то расставанием с самым близким человеком в жизни, с ненавистью всего мира, строчившего сообщения ей в личные сообщения и комментарии пожелания смерти, с отсутствием родителей, и так, до этого отсутствующих, со всем, что произошло? Неужели, она настолько слабая?       Свою силу Кравчук доказывала оправданиями, что все это ерунда и не правда, по дороге от врача, попытавшегося поговорить с ней и надежнее подтвердить подозрения. Она очень протестовала, в меру своих возможностей, конечно, пока не сталкивалась с мыслью, что в этом и так нет смысла, что это слишком тяжело, а сталкивалась с ней она, примерно, через минуту после начала размышлений или открытия рта.       Да и разве она ошибалась? Все равно оказывалась за мягким креслом перед лицом кудрявой блондинки, смотревшей на неё с нескрываемой жалостью до приемов и не перестающей кивать на каждое её «это не проблема», «почему я все еще тут?». Это жутко раздражало, хотелось уйти, но сидела. Почему? Сил сопротивляться не было. В этом не было смысла.       Через пару дней череда подобных визитов, после которых единственное, что испытывала Арина было убеждение в собственной ничтожности и слабости, прекратилась на особенно ударяющей по выдержке ноте. Кравчук, прикрыв глаза от безостановочной мигрени, сидела в коридоре, натягивая толстовку на запястья, Татьяна Валерьевна, относившаяся к этому перфомансу слишком уж внимательно, веря, взволнованно перед врачом, в кабинете. Выйдя, она посмотрит на спортсменку почти уверенно, но в глазах сверкнет боль, словно видела перед собой она умирающего человека, которому нельзя было это говорить, и губы её сожмутся и дрогнут.       — Ариш, нам нужно поговорить. — с хрипотцой, вызванной явным спазмом голосовых связок попытками сдержать слёзы, обратиться Малинина, кивая доктору.       Арина молчала, иногда скептично вздергивая брови, когда слушала красивые речи странной женщины о том, как тяжело было фигуристке и о том, как она её понимает. Татьяна Валерьевна, наверное, догадывалась, что Кравчук уже давно закатила глаза и послала психотерапевта в своей голове, но терпеливо дожидалась конца этого театра. В целом, она была права. Спортсменка половину слов пропускала мимо, после того, как услышала «я понимаю тебя», сжимая зубы.       Вранье. Её мог понять Илья, могли понять тренеры, пыталась Сара и Лиза, которым Малинин и его родители внушил, что Арина не виновата даже в доле произошедшего. Но врач, за все время вытянувшаяся лишь раздраженное «мне нормально», ее не никогда не поймет. Она сама не может. Пусть и проживает каждую ночь один и тот же кошмар — её жизнь.       Ещё более недоверчиво она пробежалась глазами по выписке, пока не наткнулась глазами на диагноз и выписанные лекарства.       Депрессия и ПТСР? Серьезно?       Арина буквально порвать эту бумажку готова была, если бы не увидела, что у Татьяны Валерьевны есть копия. В машине никто не произносил и слова, пока автомобиль не остановился у аптеки и Малинина не вышла за выписанными антидепрессантами. Кравчук сжимала зубы.       На вопрос, что именно её так взбесило и унизило, она, навряд ли скажет: то, что тренер полезла во все это, ведь Арина разрешила ей помочь, и Малинина помогает. Фигуристка опустит глаза, чтобы скрыть дергающийся глаз и трясущиеся губы, и спустя некоторое время тихо ответит: то, что она такая слабая и жалкая.       Поэтому и подаренные тренером таблетки, и голубая выписка застыли на столе, медленно покрывалась пылью. Татьяна Валерьевна, Роман Александрович и Илья часто, каждый день с надеждой спрашивали, решилась ли Арина, но каждый раз получали лишь раздраженный вздох и игнорирование. Она долго сопротивлялась. Пока борьба не исчерпала все терпение и силы. Пока трясущимися руками Кравчук не потянется к упаковке, неуклюже вскрывая и извлекая белую капсулу, и, выдавив её себе на ладонь, она не обхватит холодный стакан.       Обратного пути нет.       Первый день курса.

***

      Солнечный луч, пробуждающий весь небольшой, но энергичный город в рабочий день, осветил и ослепил Арину, как только, разувшись, она ступила в гостиную с большим панорамным окном, выпирающим полукругом наружу. Пришлось зажмуриться с непривычки — в ее снятую студию солнце почти не попадало, а по дорогое спортсменка шла, уткнувшись в каменный тротуар и засунув руки в карманы от утреней прохлады, совсем не замечала летнее пробуждение.       Каждая светлая стена, иногда украшенная светильником, красивый буфет, заполненный самыми главными медалями, грамотами, кубками и фотографиями с соревнований, мягкий молочный диван с декоративными подушками, недавно появившийся домик для котят и их игрушки, разбросанные по всему дому, деревянный стол, уже издающий самые приятные запахи и сервированный — все в чужом доме, в котором Арина, наверное, была чаще, чем в своем, было так прекрасно. Обычная домашняя рутина, казалось, самых обычных людей — все торопились, носились из комнаты в комнату, по очереди здороваясь с медленно проходящей вглубь Ариной и пытавшихся поговорить.       Татьяна Валерьевна, торопясь всех накормить, особенно Лизу и Илью — единственных, кто завтракал так рано и полноценно, бегала между столом и смежной кухней. Арина с восхищением наблюдала за ней, хотела помочь, но каждый раз оказывалась насильно усаженной за стол с тарелкой то каши, то омлета, то блинчиков, поэтому решила не рисковать и не лезть под заботливую руку. Однако, даже сейчас, открыв ей дверь, женщина потратила свое время на расспросы о самочувствии и сне. Конечно, она не услышала и не увидела ничего нового — «все хорошо, спасибо» и трупный вид, но улыбалась по прежнему нежно и ласково.       Роман Александрович, почти выбежавший из своей комнаты, кидая сумку с коньками у выхода, где уже копошилась самая младшая девочка семейства, даже успел порадоваться и обменяться более одной фразой с Кравчук. Он спешил выпить свой кофе, уже стоящий на столе, поцеловать жену и уйти, но все равно остановился, одной рукой приветствуя спортсменку поглаживаниями по плечу.       — О Арина, доброе утро, как ты? — странно оптимистично для раннего утра провозгласил Скорняков.       — Спасибо, все хорошо, а вы? — стараясь поддержать заряженное настроение тренера, улыбнулась младшая.       — Не отказался бы поспать подольше, но видишь ли, кое-кто упрямо решил пойти на пятерные, — мужчина с усмешкой поднял глаза на лестницу, около которой, видимо, топтался Илья. — ещё и сообщил об этом только вчера вечером. — уже более громко, специально пытаясь в шутку упрекнуть сына, с прежней улыбкой добавил Роман Александрович.       Арина даже на мгновение удивленно подняла брови, — Илья, конечно, говорил «хочу попробовать, хочу попробовать», но как-то она совсем не думала, что так скоро и серьезно. Ответив тренеру удивленным взглядом, она осталась стоять на месте, смотря на тень носившуюся у лестницы. Наконец, там показался и сам Малинин.       Он, хоть и был на порядок в более заспанном и менее счастливом виде, чего застеснялся, покрываясь небольшой краской и отводя взгляд на блики на стене, но довольно, почти по-кошачьи улыбнулся и потянулся обнять подругу с боку.       — Доброе утро, опять не спала? — сонно нахмурившись, спросил друг и кинул свою сумку к отцовской.       Арина виновно опустила глаза, поджимая губы. Наверное, ей пора начать краситься, маскируя синяки под глазами и съеденные губы. Слишком уж заметны были изъяны ее внешности, больше, чем раньше. Мама была права.       — Дурочка. Что ты мне не написала или позвонила? — иронично качая головой, чтобы снять все неудобство, образовавшееся между ними, обратился Илья. Он не осуждал. Это успокаивало. — Я бы пришел.       — И сам бы не спал. — саркастично кивнула младшая. — Иди лучше, прыгай свои квинты, quintgod.       — Мерси, но quadgod лучше.       Суета, гул и какофония движений продолжались недолго. Роман Александрович допил свое американо, отдающее ярким ароматом, что дотягивался до гостиной и коридора, поцеловал жену на этот раз на прощание и как благодарность, вскочил и оказался у двери готовый выходить. Лиза, закатывая глаза у двери, к которой добегал каждый, но выйти не был готов никто, победно вздохнула, первой выскакивая на солнечную улицу. Илья же бросив ещё о скорой встречи на общей тренировке, вяло перебирал ногами за отцом. Его слова заставили задуматься, будет ли эта встреча и сколько она продлиться, ведь, как вспомнила Арина, таблетка антидепрессантов лежала в её желудке инородным телом, непосильным грузом вины перед собой, страха и отчаяния. Поэтому младшая не заметила, как Малинина включила фильм на фон, осторожно окликая.       — Ариночка, будешь кушать? Я сегодня омлет сделала. — тогда фигуристка и отмерла, подходя ближе к столу и ругаясь про себя. Всё-таки тренер вспомнила свою необходимость Арину накормить.       — Нет, спасибо. — вежливо улыбнулась девочка, отвлекаясь на картинку в телевизоре — лесопилка. — Я дома поела.       — Точно? Ты же помнишь, что врач сказал? Под нашу ответственность не стал выписывать ещё лекарства, но тебе нужно начать хорошо питаться. — Кравчук раскаяться, но признается, что не сильно внимательно слушала тренера, только уловила, что речь идет про ее питание — всю речь перебила красивая музыка титров фильма.       — Да, обещаю. — нагло лжет младшая, ведь пусть в первых антидепрессантах и не было написано про набор веса, как в побочках второго в курсе, но щадить себя и набирать Кравчук точно было не готова. Её и так контролируют на обедах, поэтому полностью исчезли завтраки и иногда ужины.       — Ладно, я тебя услышала. Лучше скажи, как ты спала? Лучше? — на этот раз спортсменка всё-таки оторвалась от приятного звука.       Но ответить ей было нечего. Только пульс учащался и губы поджимались, как перед её сыном несколько минут назад. Возможно, сейчас должно было быть проще — Татьяна Валерьевна не сквозила по ней внимательным взглядом, а убиралась со стола, да и с ней Кравчук чувствовала себя, как с мамой. Её не хотелось огорчать. Её ожидания хотелось оправдать, хотя этого никто и не ждал.       — Я начала пить лекарства.       На мгновение остановилось время и действия, ему сопутствующие. Женщина, вытирающая крошки на столе, замерла, поворачивая голову на спортсменку, в фильме прекратилась музыка, остался лишь трясущийся мужской голос, с кем-то говорящим по проводному телефону. Кравчук также не могла пошевелиться или сказать что-то ещё, молча, в гробовой тишине слушала сбивавшиеся удары собственного сердца. Тахикардия — первый симптом побочной реакции.       — Моя девочка, — наклонив голову к плечу, с теплой, скромной радостью и благодарностью, смотрела женщина. — Как ты себя чувствуешь?       — Я недавно выпила, вроде, все нормально. — осторожно закивала Кравчук.       Она очень хотела понять реакцию тренера. Была ли та рада или ей было больно, осознавая в каком состоянии была её спортсменка раз решилась и предала собственный принцип. Однако, тишина продлевалась. Сама Татьяна Валерьевна не могла ясно сказать, что чувствовала. В ней смешалась радость и боль, благодарность и извинения, гордость и страх. Но в конце концов, она отбросила тряпку и поспешила обнять девочку.       — Я горжусь тобой. Ты молодец. И если нужна будет какая-либо помощь — смело обращайся. Первый дни будут самыми тяжелыми. Ты справишься, все будет хорошо. — крепко обнимая и убаюкивающе покачивая, продиктовала Малинина на ухо. — Может пропустишь хотя бы пару дней тренировок?       — Нет, нет, спасибо. Все, правда, хорошо. Я могу тренироваться.       — Только давай аккуратно и с отслеживанием состояния, хорошо?       — Да, конечно.       Малинина светло улыбнулась, погладив младшую ещё несколько раз по плечу. Что-то внутри Арины расцвело пышным, теплым соцветием, напоминающим алый пион. Лепестки приятно укрыли ребра, просвечивающиеся на голом теле, пыльца распространяла тепло по венам, доставая до самых кончиков пальцев, от чего губы, эфемерно окрасившиеся в розовый, изогнулись в гораздо более искренней и живой улыбке. В привычно слезившихся, красных глазах показалось восхищение. Такое тихое, спокойное и хрупкое, но ставшее таким ценным и дорогим.       — Я узнала у Федерации про Олимпиаду. — усаживая Кравчук на мягкий диван, начала Татьяна Валерьевна. — Хотела с тобой поговорить. Точно чай не будешь?       — Н…нет, спасибо.       Арина, робевшая сесть поглубже, облокачиваясь на мягкую спинку дивана, вжалась в его край. Руки скованы — они вцепились в друг друга, ведь главной целью было не потерять исчезающее тепло и полноту. Столько раз оно уходило, оставляя фигуристку с болью в легких и ознобом по всему телу — пора бы привыкнуть и перестать судорожно трястись, сопротивляясь и борясь. Сил не осталось совсем.       Она пуста и сосуды изнутри покрыты коркой льда, царапающей механизм, сломанный и работающий на пределе. Светлый дом и добрые его жители грели, они не давали ужасу разрастись, Илья, придерживая за плечи или руку растапливал, так, что слёзы на глазах появлялись в большем объеме и текли безвольно. Илья мог согреть, — Арина со страхом это поняла, правда, принять все ещё не желала и не была готова. Мысль, что все больное и родное могло исчезнуть и вылиться Малинину на плечо пугала, однако, рядом постепенно вырастала другая: а сможет ли она так, зная, что с Ильей рядом, растворившись и потеряв собственное сознание, может быть лучше?       Она думает, нет, как бы не сопротивлялась этого признать. Ни слова, ни действия — только позволяет себе иногда не сбежать, когда он садиться рядом плечом к плечу или потянуть того за рукав кофты, если нужно окликнуть, а гул вокруг оглушительный.       Это похоже на борьбу с зависимостью, когда тянет и хочется невыносимо, но по голове бьет здравый смысл. Это похоже на борьбу с самим собой, в которой Арина ясно проигрывала себе же.       Возможно, ей присниться как уткнется Татьяне Валерьевне в плечо, как Роман Александрович придержит, как Илья обнимет, прижимая к себе, словно вгоняя в кровь, а потом лютый холод, что кости хрустят и суставы коченеют. Все исчезло. Остался Бостон, лёд и Чха, улыбающейся той предательской улыбкой — олицетворением мрака, потянувшегося к её горлу.       Спать страшно. Невозможно.       Сопротивляться тоже.       Мелодия на телевизоре переменилась. На фоне каменных скал и волнующегося побережья раздавались почти траурные ноты. Двоя следователя ступали на гальку — звук всеобщего горя, страха и боли завораживал. На камнях, под утесом лежал салафановый пакет, куда стремились полицейские, пока один из них с ужасом не приоткрыл вверх. Синяя, замерзшая до смерти светлая девушка. Мертва.       — Теоретически, как ты понимаешь, Олимпийская команда уже собрана. — Арина прикусила губу. «Собрана» хоть и было ожидаемым, но было угнетающим, «теоретически» было надежды создающим. — Но там есть вопросы, Изабо Левито пропустила почти весь прошлый сезон и на ЧСША не была, да и в тебе федерация заинтересована, уже, кстати, предложила средства на постановку у Шей-Линн, так что вы, можно сказать, на равных правах, если у тебя их не больше.       Заметно было, как торопилась Малинина. Она сама переживала с самого начала перехода Кравчук об её участии в Олимпиаде, которого спортсменка, по её мнению, была точно достойна, даже учитывая переход. Татьяна Валерьевна привыкла добиваться своего, поэтому не было и дня, в котором в администрацию фигурного катания в США не поступал звонок с одним и тем же вопросом. Получив результат, она взволновалась ещё больше.       — Федерация требует от тебя как можно больше медалей, победу на ЧСША и доказательства, что ты готова. Могут приходить на тренировки, возможно, часто будут отправлять на разные бешки и мероприятия. В общем, попасть шанс есть, но в разы более трудоемкий, чем у каждого из них. — женщина серьезно, но одновременно аккуратно и с волнением изучая реакцию младшей, выглянула из документов.       — Наверное, уже запланированы первые соревнования. Когда они? — но Арина, напротив, выглядела крайне решительно. Сердце стучало настолько, что приходилось пытаться отдышаться после слов.       — Я попросила время. — внимательно осмотрев и приподняв одну бровь, уже более ритмично продолжила Татьяна Валерьевна. — Наша задача сейчас помочь тебе разобраться с твоим здоровьем — это самое главное. Затем, в скором времени, нам необходимо ставить новые программы. Только потом я советую рассматривать какие-то соревнования. Самые первые, которые мне показались вероятными — середина сентября, Ломбардия. После них неплохой перерыв до этапов и можно съездить ещё на один-два.       — Хорошо, я поняла, спасибо вам. — кивая и вновь сжимая руки, кусает губы Арина.       Глаза опустились на стол, зачарованно рассматривавшие его ничем не отличающийся вид. Внешне казалось девочка глубоко задумалась, только её тело напоминало о себе участившимися подрагиваниями глаза, рук, головы. Внутри все строилось, разрушалось, переворачивалось, возвращалось, но никак не приходило в норму. Дыхание между ударами окончательно сломавшегося механизма пропало почти насовсем, но Арина не сразу это заметила, позволяя себе панику. Она с прежним фанатизмом разбирала слова тренера. Уткнувшись в стол, она не чувствовала и не слышала почти ничего, только глухую мелодию воспоминаний.       — Татьяна Валерьевна, а что за фильм? — начавшая собираться на лёд женщина, остановилась между Ариной и экраном, всматриваясь в знакомую картинку. — Очень музыка красивая.       — Да, правда, прекрасная. Это Твин Пикс. Странный, но интересный сериал. Все расследуют убийство девочки, а её убил её же отец, хоть и при странных обстоятельствах.       Кравчук вздрогнула, всматриваясь в лицо убитой, лежащей на железном столе. Синяки по всему телу, кровь, грязь, синий тон кожи, кричавшей об обморожении. По лицу разливался жар — на подбородке спортсменки все еще светился зеленый синяк.       

***

      — Доброе утро, — приветливо здоровается Сара, сразу вставшая и отложившая телефон для объятий. — Садись ко мне, у меня места рядом много.       — Спасибо, — дернув уголками губ и ответно раскрыв руки для кратких объятий, благодарит Кравчук, следуя за спортсменкой.       Эверхадт, правда, позаботилась о сохранении места рядом с ней, ещё и двинулась почти к самому углу, где любила садиться Арина — не потертое мягкое покрытие, немного больше по площади, чем все остальные. Она уже знала и уступала, хотя пришла раньше. Очень Сара хотела подружиться с Ариной.       Последний раз они виделись на летних сборах почти год назад, но уже тогда приятно проводили время в одной компании, обменялись контактами и соц.сетями, и вроде как сдружились, поддерживая общение почти весь прошлый сезон. У обоих он выдался очень напряженным и многогранным: Сара — хорошо представила себя на международных стартах и национальном чемпионате, забирая бронзовые медали с ЧЧК и ЧСША, Арина — хоть и не исполнила шестиквадовку с сальховом чисто на соревнованиях, зато забрала золото с этапов и финала гран-при. Но главное, что их так связало и объединило — это боль. Сару не взяли в олимпийскую команду, как бы хорошо она не показывала себя в сезоне, как бы не боролись тренеры за её место и особенно обидно, что на её месте оказалась Изабо, пропустившая сезон. Про Арину можно молчать, весь мир, даже тот, кто не следил за фигурным катанием, твердил и копался в скандале вокруг её имени, ставшее синонимом к слову — грязь.       Эверхадт после национального чемпионата часто созванивалась с Кравчук. Сначала позвонила сама Арина, поддерживающая всеми возможными словами, которые она могла выдавить из себя после тяжелого дня. Затем они списались через три часа, общались почти всю ночь в России — Кравчук все равно забыла, что такое сон, ей так было проще. Общались не о спорте. Сейчас он был отвратителен.       Чуть позже поговорили уже более откровенно. Если бы их телефонный разговор всплыл бы где-то, то и одна и вторая непременно бы получили по пятнадцать суток или мелкую дисквалификацию, настолько яростно сыпались обвинения, оскорбления и угрозы судьям и всем стоявшем в этой системе. Сара хотела уничтожить и нашла того, кто в этой теме профессионал.       Правда, после Арининого ЧМ они не разговаривали. Этот скандал потряс все фигурное катание, не осталось тех спортсменов, которые бы не имели свое острое мнение противоречащее невинности Кравчук, и спортсменка, как бы не ненавидела все и всех, на самом деле обижать не могла — не было сил и остатки разума диктовали о том, что по-другому быть и не могло. Её поймали с поличным, она ни за что не отмоется.       Её спасение и поддержка — Илья. Только он был рядом, только он верил, доказывая всем их неправоту, что стал вызывать подозрения в сотрудничестве. Благо, Ари со скрипом зубов боролся с каждой волной нападения. Ильин труд и риск не увенчались полным провалом. Он убедил родителей почти сразу, так, что они встали на сторону сына и его подруги, он убедил Сару, как только вернулся весь бледный, он убеждал всю сборную, поэтому на катке косо смотрели на неё только младшие группы и их родители, и то, уже не все.       Саре было стыдно за её подозрение и отсутствие тогда, когда Арине так были нужны люди. И она бы поспешила извиниться, если бы не испугалась того, что с Кравчук сделали — тогда совесть повесила её на петлю, сжимая горло и не пуская воздух. Как только Арина начала выходить на тренировки, хотя бы просто тенью скользить по кругу, Эверхадт старалась быть рядом. Старшей больно было от того, как скоро младшая начала стараться угодить и ей, принимая всю помощь и стараясь поддержать разговор, словно все так и должно быть. Словно Арина все это заслужила и с ней не могли обращаться по-другому.       Однако, через некоторое время, Эверхадт не выдержала и бросилась на шею спортсменки с извинениями и собственным унижением. Кравчук не разговаривала, как раньше, когда поддерживала Сару. Сейчас ей было все равно, хоть она и слушала, принимая все, что говорит фигуристка. Арина на Сару не обижалась.       За месяц безобразных тренировок, половина из которых была прокатана в пустую, девочки, можно сказать, сдружились. Ещё с Оливером, Эммой и приезжающим Нейтаном хорошо общались, но Сара была ближе. Она знала Арину ещё до всего этого, ещё когда в глазах переливался азарт и она заходила на шесть четверных после травмы, не срывая каждый из-за травмированной головы и страха.       На лёд выходят вдвоем, обмениваясь фразами о том, что особенно холодно сегодня по сравнению с погодой на улице, так, что над коркой льда появляется небольшой туман. На скамейке у противоположного тренерского борта перешнуровывался Илья, не сразу заметивший выход группы на лёд, об этом ему напомнило шуточное Сарино «hi, guy» над ухом, тут же исчезающее со смехом.       Вскоре и он выскочил, уступая место родителям и их вещам.       У Арины появилась цель. Почти четырнадцать лет своей жизни она не могла потратить на просто хобби и развлечение, оставшись без Олимпиады и не попробовав использовать шанс, сейчас кажущийся мало реальным, но не невозможным. Если ей дают возможность — ее нужно брать. Пожалуй, одно из малочисленных хороших наставлений, которое давала мама. И если сейчас ей это не надо и не имеет смысла, то этого точно ждут от неё тренеры и Илья. Они, кажется, думают, что она сильная. Арине бы совсем не хотелось их разочаровывать.       С самого начала тренировки были видны изменения в ней. Больше не было слоняющейся по бортам фигуры, наблюдавшей за остальными — была чуть набравшая скорости, задыхающаяся и пытавшая раскататься.       Тахикардия. — один из побочных эффектов амитриптилина, в первые дни проявляющийся особенно остро. Звучало это менее тяжело, чем ощущалось. Механизм бился об ребра неритмично, непредсказуемо, сильно и больно. Он разгонял кровь по всему телу, что жар облепил кожу и потряхивал в ознобе. Дыхание категорически не принадлежало контролю Арины. Она задыхалась, даже стоя, что уж говорить про физическую нагрузку, пусть и самую привычную.       Все разошлись прыгать. Большинство принялось за тройные, Сара пошла на ультра-си, Илья на флип — самый нестабильный его четверной прыжок. Арине бы тоже сегодня его подсобрать, в копилке уже был лутц и тулуп. Поэтому не дожидаясь слов тренеров, она поспешила выбрать свой угол и разминать туда флип.       Попытки начались с одинарного, как набросок. Проверив ребро и готовность тела скручиваться, Кравчук пошла на тройные. Они выходили не плохо, но после двух она склонилась и поставила руки на колени. Выдохлась. Это было провалом.       — Арина, — прочитала по губам девочка, когда с опаской подняла голову на тренеров. Татьяна Валерьевна подзывала к себе, Роман Александрович на секунду прервал настройку колонок, Рафаэль Владимирович с вниманием осматривал подъезжающую фигуру. — Как ты? Что чувствуешь? Только честно.       — Все нормально, просто… — отводя глаза в сторону, словно сомневаясь в своих действиях, дрожащим голосом отвечала спортсменка сквозь отдышку. — Просто слабость небольшая, непривычно.       Ненавидеть себя — она ненавидела, мазохистка? — мазохистка, но дура? — дурой не была, чтобы признаться, что сердце сбивает её ритм дыхания, заставляя задыхаться. С такими симптомами её не просто отправят домой, ещё и к врачу отправят, а у Арины цель. Ей нужны шесть четверных к сентябрю.       — Ладно, спокойнее тогда. — списывая отдышку на первую интенсивную раскатку, кивнула женщина, что-то комментируя подошедшему мужу. — Если будет хуже сообщи.       Конечно, конечно, — кивнула младшая, отталкивая от борта руками и разгоняясь для очередных попыток, на этот раз четверного. Ничего страшного, правда же? Однако, вокруг намеченного места Кравчук крутилась не мало, пытаясь побороть страх и бабочки в одинарный или двойной. Вышло это на минуте пятнадцатой. Первый четверной флип, которой Илья криво выезжал уже раз сороковой, был скромный — Арина еле оторвалась ото льда для квада, не докрутила может быть галку и выехала, сильно наклоняя спину. Замечаний сразу никто не дал, всё-таки разминочный раз, хотя проезжая мимо тренеров спортсменка не избежала вопросов о самочувствии.       Следующие попытки давались тяжело уже физически. Они были далеки от идеального исполнения: невысокие, неуверенные, постоянно грозившие больным падением, требовали слишком много сил, неожиданно исчезнувших из девичьего тела, недокрученные и кривые во всех этапах исполнения, доводящие до абсурдной усталости, требующей некоторого времени свободного, спокойного катания по кругу. Видя, как упрямо и без передышки Малинин врезал прыжок за прыжком, становившийся с каждым разом все лучше и лучше, Арина сразу почувствовала свою беспомощность и слабость сейчас. Это идиотизм.       Все, что она делает — полные бред, раздражающий её начиная с тренерского беспокойства, уже ставшего подозрительным для всех и заканчивая накатывающими слезами волнения, страха и ужаса.              Кравчук не понимает, что с ней происходит, и это пугает не меньше того, что это происходит.       Её трясло. Внутри разрасталась истерика, пока отдающаяся лишь дрожью конечностей и глаз, дергавшихся чрезмерно откровенно и часто. Ноги приготовились ронять все ненавистное бренное тело — стали ватными, настолько, что Кравчук не осмеливалась зайти на прыжок. Её держал страх. Точно не за свое здоровье и жизнь, которые давно превратились в ужас и кошмар, это был страх животный — неконтролируемый, опасный, бьющий в ребра. На лбу выступила сеточка пота. Она была бы не объяснима, если бы спортсменка не чувствовала развивающийся жар, ломающий суставы и обжигающий кожу ознобом. Ей холодно.       — Арина, как ты? — не останавливая подопечную вскрикивают тренеры. В ответ лишь надломленное «нормально» и новый разгон.       Только в этот раз ее провожали не три внимательных, подозревающих взгляда, а четыре. Илья затормозил у тренерского борта, внимательно следив за вновь пропускающей даже попытку прыжка подругой. Его руки вцепились в прочный пластик, пока весь вид кричал о волнении, смятении и размытом гневе на родителей, что они все ещё молчат, явно не сообщая что-то очень важное.       — Что с ней? Почему вы постоянно спрашивайте о самочувствии? — Татьяна Валерьевна сглотнула, переглядываясь с мужем. Все внимание сына сейчас было направлено на неё.       — Арина начала пить лекарства. — выдохнула женщина, опуская глаза, но поднимая их чтобы увидеть как Арина снова заходит на флип.       На этот раз подходила близко. Не отбросила его до захода, осознав свою неспособность даже ударить зубцом по льду — ноги сводило. Заход тоже показался уверенным, даже выпрыгнула, поднимая ногу, собирая я группировку, как ей говорили. Вкрутилась.       Илья застыл, стоя к Кравчук спиной, уронив голову и погрузившись в свои мысли. Они кричали, вопили, ни на минуту не останавливаясь и не успокаиваясь, лишая Илью какой-либо осознанной реакции на сказанное. Просто замер, сходя с ума.       Он был признателен с одной стороны, был восхищен её силе и решительности преодолеть себя и сделать шаг навстречу новому, опасному, меняющему, ведь, это самое сложное. Кравчук, как заметил, Малинин, вообще не любила перемены. Для неё это, скорее, побег/слабость, если ты не смог что-то принять или изменить, то ты меняешь это. «менять» — всегда плохо, как бы невозможно тебе не было бы раньше.       С другой стороны, он был в ужасе, представляя, что она должна была испытать ночью, чтобы решиться и переступить через себя. Как плохо ей было? Как больно ей, вообще, что все дошло до лекарств так ещё и таких сильных, почти полностью вырубающих человека, его чувства, эмоции, желания. Он все прочитал, всю выписку врача зазубрил. Что же с ней сделали… за что?       По третью сторону разместилось нестабильное, а постоянно, с каждой секундой разрастающееся желание помочь. Хотя бы руку подать, когда она падает, переваливаясь на другую ногу, и вяло встаёт, теряя ориентиры из-за сбитой координации. Илья бы всё сделал. Сбежал бы с тренировки, был бы рядом, выполнил бы любую её просьбу, хоть что-то сделал, если бы ему позволили, если бы Арина сама хотела и была готова разрешить, а не боялась чрезмерной близости. Если бы все его действия не имени оттенка глубочайшей, преданной любви…       У Арины двоится в глазах, она выдыхает, вместе с опустошением легких чувствуя, как подкашиваются ноги и темнеет в глазах. Пульс был невыносимо быстрым.       — Ари-ин? — не отрываясь от девочки, врезавшейся в борт и повиснувшей на нем, вопросительно протянула Малинина.       Младшая подняла голову. По щеке текла одинокая слеза, прорисовывая дорожку на мученическом лице. Другой глаз неконтролируемо дергался, как бы Кравчук не старалась сконцентрировать фокус внимания на тренерах. Губы дрожали в отдышке. Чуть склонив голову, тем самым став ближе, Илья заметил, какими мутными стали потемневшие глаза — зрачки расширились, как у наркомана.        Неудивительно, что её отправили домой, куда она с трудом и несколько раз, не выдерживая, ноя, что не дойдет, упадет где-то на дороге, окончательно сгорая под летним солнцем, доползет и, бросив вещи у входа, завалиться на кровать в уличных шортах, кофте, дрожа то от холода, то от накатывающей истерики и проклянет врача, выписавшего ей амитриптилин, себя и все, что попадет под руку.       Рассматривая размытые картинки на стене, складывающиеся из болезненно вытянутых из головы самых невыносимых воспоминаний, главным чувством, которое застыло между ребрами и горлом, в ключице и не растворилось, как счастье, злость, горесть, зависть, — страх. Нет, не просто страх, а ужас, овладевающий телом и издевающийся над ним. Он заставлял смотреть, пытал, сменяя коридор родительской квартиры на добродушный лик Чха и Аделии. И чем больше Кравчук выгибалась, пытаясь освободиться из оков, ломящих ее кости и суставы, жмурилась, сжимая глаза, до разноцветных пятен, тем яснее и ярче эти картинки появлялись на потолке, на стене, в голове.       Черная гуща, мрак пробирался в самую глубь её сознания и чувств, обволакивая липкими щупальцами и высасывая все самое светлое. Этого ему было мало. Он трапезничал её ненормальностью, наслаждаясь каждым вздрагиванием, каждым сбоем нерва то в одной, то в другой части тела. Её боль, как осознание своей беспомощности и предательства тела, так жалко реагирующего на таблетку — десерт, а медленная потеря разума — вишенка на торте. Сегодня, явно, его день. Праздник. На котором в подарок Арина отдает ему не только свои чувства, но и разум, сущность, душу.       Звонок в дверь не сразу отличается от отпечатавшегося в сознании телефонного звонка в номере, прогнозирующего ей ближайший эшафот и голос мужчины, сообщающий время судебного разбирательства. К нему Арина ползет, вцепившись одной рукой в кофту, словно это могло помочь отогреться, другой цепляясь за стены и мебель, ведь не видела почти ничего, а сил идти без помощи не было.       Илья застывший на пороге с небольшим пакетом из ближайшего магазина и аптеки, слишком точно повторял того Илью, что стоял перед ней, её номером на Чемпионате Мира. Также болезненно разглядывал, застывая на глазах — красных, влажных, мутных, с огромными зрачками, что не могли также ясно рассмотреть его, но в голове ужас убийственно шепчет его образ с Бостона. Взъерошенные волосы, уставший, забегавшийся. Арина, покачнувшись, ударяется об стену сбоку, не справляясь с памятью, ударившей по ней волной.       — Тихо, тихо, — торопливо схватывая за свободную руку, диктует Илья, чуть прижимая к себе для равновесия.       Ему нужно время, совсем немного, но безопасное для Арины, которую теперь страшно отпустить, даже в небольшой съемной студии, где до такой же небольшой, но двухместной кровати два шага. За несколько секунд придерживания подруги, уткнувшейся в плечо и совсем потерявшей связь с настоящим, в которой ей бы притвориться нормальной, чтобы не разочаровать, натянуть улыбку и предложить чая гостю, Малинин успел закрыть дверь, повернув замок один раз, повесить пакеты на свободную руку, с которой он потом швырнет их на кухню, укладывая Арину обратно под одеяло, в котором она снова теряется.       — Ариш, дыши, — наставляет Илья, торопясь на кухню.       Он знает каждый шкафчик, с первого раза находя воду, которую он переливает в её стакан. Тоже знает. Ему доверенно все. Вплоть до ключей в его кармане.       — Держи, надо немного попить. — механически протягивая стакан, почти приказывает старший.       И как бы Арине сложно не было заставить себя, она поддается. Чуть привстает, тяжело дыша и облокачиваясь об руку друга, поддерживающую сзади, позволяет поднести стакан к своим губам. Сама бы ни за что не взяла — вся дрожала, но вода остужает, на пару минут успокаивает озноб.       Илья кладет тыльную сторону ладони на лоб, затем на шею. Будь Кравчук в сознании, а Илья менее сконцентрирован на её состоянии, успокаивая свое беспокойство возможностью о ней позаботиться, проконтролировать и помочь, то повисло бы давящее, неприятное молчание, а воздух электризовался. Но сейчас, когда она смотрит на противоположную стену, жмурясь и ясно чувствуя боль от того, что она видит, выгибаясь и сжимая в руках одеяло, ни о каком смущении и двойном контексте речи не шло. Илья держал за руку, прижимая её себе, словно доказывая свое присутствие, второй проводя по острому плечу, спрятанному под футболкой, кофтой и одеялом, даже в такую жару.       — Риш, я тут, слышишь? — подтверждая свои слова перебиранием чужих пальцев в своей ладони и прикосновению их к сердцу, к майке, под которой его было слышно, скорее, не спросил, подтвердил. — Ты умница, что решилась, скоро все пройдет. Я помогу.       То, что размазывало тело спортсменки по кровати, вероятно, нанося немыслимые муки, заставляющие ее жмурится, выгибаться, скуля от страха, отступило. Старший чувствовал, как расслабилась чужая рука, подрагивавшая теперь не от напряжения, а от тремора, усилившегося с приемом антидепрессантов. Спина опустилась на простыню, не переставая глубоко и неритмично дышать. Лицо расслабилось, позволяя приоткрыть лихорадочно блестящие монотонные глаза. Они были не её. Нечеловеческими.       Но смотрели прямо на него с видом такой щемящей благодарности, что ком в горле встал.       - Илья, только я прошу… ты не рыцарь, не надо ничего такого, ей нужна только безопасность, защищенность и человек рядом. С тобой ей комфортно и не страшно. Отложи все прочее, ты — друг. Близкий и готовый помочь. Осторожно.       — Да, конечно, — уже тише и опуская глаза, добавит Илья. — Я всегда как друг.       — Это все побочки. Скажи, что именно ты чувствуешь? — серьезно и вовлечено, с видом человека крайне разбирающегося, поджимает губы.       Он на самом деле был просвещен. После того, как узнал, что Арине прописали лекарства и успокоил её, что это нормально и поехавшей, как она говорила, от этого не станет, Илья вычитывал выписку каждый день, когда ел. Копия бумажки лежала посередине стола долгое время, а затем он полез в интернет, после которого был готов сказать сколько времени продлиться тот или иной побочный эффект. Он все знал.       Вопрос — попытка проверить, в сознании ли она.       — Мне кажется температура, — с вымученной хрипотцой медленно и, наблюдая за реакцией друга, шепчет младшая.       Малинин кивает. В её температуре он не сомневался, сам недавно отметил для себя, что стоит выложить купленные жаропонижающие, которых у Кравчук дома, конечно же не было, куда-то поближе.       — Сердце бьется слишком… дышать тяжело. — продолжает младшая, снова на не несколько секунд прикрывая глаза.       — Тахикардия. Да, Риш. Это побочки. — он сжал в ладони чужую кисть чуть сильнее, второй рукой застыл на плече. — Дыши. Не слушай его, слушай меня.       Сказать «сердце» слишком сложно. Не потому, что противоречит всем привычным правилам английского языка и собирает в себе три сложные и никак не связанные между собой согласные р, д, ц, а потому, что он — безопасный друг, не имевший в своем лексиконе такие слова, что могли хотя бы намекнуть на какие-то чувства выше дружбы, в которых Илья тонет уже год.       — Страшно. — выдыхает младшая, с опаской переводя взгляд на стену.       Там нет ничего, только бесформенные разводы, в которых еле заметно переливаются останки прежних кошмаров. Может они и не исчезли на совсем, не покинули её очерненный разум, но их нет сейчас. Есть светлая тень Ильи, склонившегося над ней и держащего её рядом с собой, не давая вернуться в ужас, не давая ему придти.       — Было очень страшно. — бросает и тут же сжимает губы, чуть сильнее прижимая к себе собственную руку.       По телу прошел мороз. Какая она бессильная, слабая и уязвимая. Аж тошнить начинает. Пропасть бы, провалиться хотя бы в ту же вырытую ужасом ей яму, но не так скатиться в глазах самого Малинина. Ниже некуда.       Он — это человек, которому слово «слабость», кажется, незнакомо совсем. Как бы он не волновался, не срывался — никогда не был слабым, особенно таким, как Арина. Ничтожным.       Илье безобразны слабые люди. И она тоже, наверняка. Она исчерпала свою лимит слабости. Завтра он не то что дружить с ней не будет, смотреть со смехом будет. И тогда Арина точно не выдержит. Тогда… тогда… тогда…       Из-под кровати, по стене и потолку потянулась чернота. Арина зажмурилась, психосоматически чувствуя, как холод обвивает ребра, надламывает позвонки, душит. Пока все не исчезает бесследно, когда Илья рукой, что была у плеча не поднимается к горячей шее и большим пальцем не начинает проводить по коже подбородка.       — Это нормально. — осторожно, почти шепотом начинает спортсмен, внимательно наблюдая и чувствуя, как расслабляются мышцы шеи, опускаясь ему на руку, как открываются еще более пустые глаза. — Мне тоже страшно. Но ты представь, что завтра или послезавтра эта дурь в крови чуть уляжется и будет хотя бы чуть-чуть, но легче.       Арина смотрела на него круглыми, преданными, чуть ли не восхищенными глазами, от чего Илья мягко улыбается и поглаживает низ щеки большим пальцем, теряя разум. Только его не был отравлен чернилами и страхом, он был обмыт светлым, почти небесным чувством.       — А пока давай ты съешь хотя бы половину банана, наверняка же, с утра ничего не ела. — чуть отстраняясь, чтобы взять фрукт с кухни, также мягко, убаюкивающе диктует Илья. — Тебе нужно. Чтоб силы были.       Как бы ей противно от себя не было, Арина с помощью присаживается, на этот раз облокачиваясь об стену, охлаждающую горячую голову. Банан из рук друга принимает, тут же чувствуя, как ноет желудок, сузившийся из-за голодовок до болезненного размера. Врачи так и сказали, хоть и оставили этот аспект под ответственность тренеров и самой Арины. На самом деле, этим занимались все, кроме неё.       — Спасибо, но тебе же надо быть на тренировках. — приподнимая брови, интересуется младшая, пока Малинин ковырялся с принесенными продуктами и лекарствами.       — Не надо, — с улыбкой отвечает друг.       — Надо.       — Не надо. — уже решительнее заключает спортсмен. — Потому что, если тебе станет плохо и ты упадешь, ударившись головой об тумбочку, это будет не геройство, а идиотизм. А я может не хочу тренироваться с идиоткой. — Кравчук еле заметно усмехнулась такой простой, прямой и детской интонации, что Илья воспринял как высочайший подвиг. — Все будет хорошо, ты справишься, а я буду рядом.       И он которой раз не врет. Правда, садиться рядом, кладя одну руку на плечо подруги и достает учебники — задолжал в универе.       — Поспи. Я тут. И когда проснешься тоже буду тут. — оптически обещает Илья. — Хочешь, почитаю что-нибудь? Тут, конечно, не так уж и инте…       — Хочу.       Малинин читает про ландшафт и географию медленно, монотонно, иногда вздыхая от неизбежности все это учить и часто отвлекаясь на сначала просто слушающую, а затем заснувшую Арину, но бархатный голос, на английском звучащий совсем по-другому, но не менее по-родному, успокаивал. Ей может и вовсе не интересно все это, как и ему, но было так спокойно и хорошо, от того, что и рука и размеренный голос подтверждают ее не одиночество. Просто становиться лучше. Намного. Она даже начинает думать и размышлять. И первое о чем закрались её мысли, когда она смотрит на пробудившегося рядом Малинина, вновь волнующийся лишь о её состоянии, было:       — Зачем ты все это делаешь? Ты же мог не приходить…       Илья мнется, заползая рукой в волосы и, вздернув уголки губ до состояния полного поражения от неумения притворяться, блеет с паузами, не смотря на Арину. Как будто сам себе пытался доказать.       — Ну… мы же друзья. А друзья не бросают друг друга в беде.       Друзья.