Спасение от (пустоты) любви

      Маникюрный ноготок стучал по пластиковой карте в чехле телефона хаотично, не слушая раздражающе спокойный ритм гудков у уха. Глаза скакали по достаточно скудному интерьеру слишком лихо, не успевая рассмотреть кривой узор дерева на двери, примятый неоднократным прессом шагов ковролин и наклейки на собственном бежевом, но посеревшим за несколько стартов, чемодане.       Под ребрами гудело совсем не приятными вибрациями, подобно землетрясениями распускающими свои глухие волны по всему телу и травмируя дерму вылезшими от облизывающей прохлады мурашками. Сара протяжно выдохнула, пытаясь сохранять самообладание и выпустить накопившийся в груди мандраж, когда протяжные звуки динамика оборвались.       — Доброе утро, Сара, — радушно начал родной голос, становясь все яснее, и яснее среди фонового шума и мыслей в голове.       Эверхадт выдохнула второй раз, хоть ей и казалось, что больше с момента ожидания этого приветствия после прерывания гудков она не дышала. Гул в ушах не затих, не перестали мелькать картинки перед глазами, но почему-то больше никакого волнения, что подобного происходить не должно, не было. Обычное утро. Обычный последний день официальных тренировок перед короткой программой.       — Привет, мам, как дела? — опережая вопрос женщины на противоположной стороне трубки, протараторила фигуристка и рухнула на идеально заправленную, нетронутую кровать соседки, не ночевавшей на месте с самого приезда.       — Все хорошо, дорогая, ты как? Татьяна хвалила твой аксель, мы вчера созванивались.       — Да ну аксель, как аксель.       — Но из всех девочек на этом соревновании ты его делаешь одна из троих, — гордо заявила мама, и Сара была готова поспорить, что подбородок её приподнялся, а губы сложились в улыбку.       — А Алиса уже была в Пекине, — насупилась младшая, прислоняясь к стене и шмыгая носом.       Нервный узел был найден снова верно.       Алиса, Эмбер, Изабо — целых три человека могли переступить Эверхадт по дороге в Милан, если она вдруг споткнется. А она могла.       Что дает этот тройной аксель, кроме места в тройке после короткой на национальном чемпионате и оправданий для слез и боли, саднящей грустью и поникшим видом в ответ на торжество остальных во внешнюю среду? Ничего. Потому-что кроме какого-то прыжка в три с половиной оборота, по счастливой случайности еще считавшимся сложным для девушек, у Сары не было ни-че-го. Ни опытного, раскатистого скольжения, как у Эмбер; ни фееподобной женственности, как у Изабо; ни той свободы, смелости и всеобщей любви, как у Алисы; ни шести четверных, в конце концов, как у Арины.       Место Эверхадт в последней разминке и статус «способной» в сборной висел на этом гвоздике, трикселе, еле державшемся на хлипких дощечках. Она же собрала его совсем недавно, уговорив тренеров вставить в программы, наверняка, только потому-что они были озабоченны шестью четверными Кравчук, семи четверными Малинина и дуплем Лизы. И это нормально. Сара позволить себе обижаться или винить кого-то не может, только искренне благодарить за то, что ее ещё тренируют с такими титанами, выносившими спорт на запредельный уровень сложности.       Обижаться она могла только на себя, не умевшую сжимать зубы, когда смотришь в лицо страху, на свое тело, решившее вытянуться и обрести неудобные формы. Никто не виноват в том, что сейчас каждый её шаг может стать последним в гонке за, пожалуй, единственной в её жизни Олимпиадой. Никто не виноват в том, что она не знает, какой именно этот шаг должен быть и не может взять себя в руки от накатывающего ужаса.       Триксель. Аксель в три с половиной оборота. Похоже, сейчас от него зависит жизнь и ее дальнейший ход, а ведь Сара всегда думала, что выше, чем её прыжки и что никогда не окажется в таком жалком положении зависимости от случая и лезвий под ногами. Это она не понимала той одержимости Кравчук, а теперь чувствует, что только младшая её услышит и не осудит, назвав лицемерной, заносчивой, самоуверенной.       Но даже ее нет сейчас здесь.       — Но может, и у Арины с гражданством не все получится…       — Мам, нет, — отрезала Эверхадт, размазывая лицо руками. — Она не обсуждается.       Это тяжело, так, что выть хочется, потому-что мест в этом рейсе через океан всего два, а желающих четверо. Левито, Гленн, Лью, Эверхадт? Кому?       Арина поедет. Нет какого-то другого варианта, в котором бы Кравчук не поехала, потому что у этой жизни есть свои законы, есть правила, есть очередность. То, сколько пережила спортсменка, чьи вещи в раскрытом, но неразобранном чемодане валялись в иллюзорном порядке напротив, не смогла бы ни одна из тех, кто хочет претендовать на Олимпиаду с теми же условиями. То, сколько вытерпела она — не вытерпела бы никакая Алиса и никакая Левито, всё косо поглядывающая на новоиспеченную конкурентку. То, сколько сделала Ариша — не сделает Эмбер или Сара. И глупо это отрицать, делать вид, что все на равных.       Возможно, были год назад, два, но не сейчас, когда весь сезон одной был потрачен на выгрызание золота из чужих рук, на рекорды, на доказывание своей полноценности и готовности, пока остальные просто стояли под прикрытием потенциальной сборной на Олимпиаду по желанию федерации. Они разные. Сара никогда не будет такой же, как Арина или стоять с ней на равне, а пытаться доказать обратное равно самой смешной глупости.       Эверхадт не особо полагалась на мозги некоторых из равных ей, но надежды по другим имела. Эти «другие» хотя бы обладали долей человечности, милосердия и солидарности, а значит, им ничего говорить не надо было. На остальных фигуристка решила просто не тратить сил и времени. Они должны были увидеть то, что заслужили без спойлеров.       — Ты добрая девочка, Сара, — начала женщина и Эверхадт тут же захотела отрезать и это или закатить глаза, рыкнув. Но её опередили знания собственной дочери. — Послушай. Ты уже лучшая, милая. Чтобы не случилось, ты уже очень хорошая и наша с папой самая любимая, но мы в тебя бесконечно верим и знаем, что все обязательно будет. Поверь и ты. Ты заслуживаешь этого также, если не больше, чем остальные. Все будет, как надо.       — Да, все будет, как надо, — почти шепотом повторила младшая, набирая воздуха в легкие. — Спасибо, мам, мне уже пора, ещё Арину нужно искать, она должна была зайти.       Разговор быстро сменился на прощальное, хоть и такое же тяжелое, переполненное смыслами, идеями и нервами русло, и телефон был взят в руки уже для того, чтобы набирать, наверняка, проспавшую Кравчук. Однако младшая, словно чувствуя легкое недовольство подруги, влетела в номер, небрежно раскидывая по сторонам кроссовки ровно тогда, как первые гудки снова начали раздражать Сару.       — Ну молодец, ещё бы пять минут и я бы позвонила Роман Александровичу, — закатила глаза, но потянулась обнимать старшая. — Я надеюсь, Илья тоже встал.       — Да, он меня и разбудил, — пробурчала младшая и, кратко, почти еле касаясь ответив на объятия одной рукой, сразу наклонилась к вещам.       — Какой кошмар, — наигранно подставив руки ко рту, спарадировала возмущение Эверхадт. — На завтраке, внизу надо быть в восемь, Аришу подняли в семь пятьдесят. Какой негодяй Илья, не дал поспать.       — Заткнись, — только рыкнула младшая, переворачивая весь чемодан с формой, и одеждой.       — Ладно, ладно, доброго утра тебе, — подняв руки, отшагнула Сара.       На что Арина лишь выпрямилась, бросив угрожающий взгляд, и также скоро залетела в душ.       Сара осталась сидеть напротив небрежной груды вещей в чужом чемодане. Разноцветные рукава разной одежды, вываливавшись наружу, странно успокаивали своей неправильностью и простым отношением к этому беспорядку Кравчук. Эверхадт, всё-таки переложившая от скуки все свои вещи, даже коньки, в шкаф, недовольно морщилась, видя какой бардак они складывают, а тут такое. И ведь, это не делало Арину плохой — Илья все также не мог оторвать от неё ни рук, ни взгляда, не отходил и не переставал говорить о ней, если вдруг невероятным чудом они разделялись, как сейчас.       Может, это нервы так бьют по самомнению, но Саре катастрофически не хватало людей вокруг себя. Они бы отвлекали от тяжких мыслей хотя бы своим присутствием: разнообразием одежды, запахов, тембров голосов, слов. Но если говорить ещё смелее и прямее ей не хватало именно Арины. У них с Ильей в течении двенадцати лет дружбы этот ориентир на людей сошелся, но и просто, не прикрываясь другом, Кравчук многое бы поняла, чего бы не поняла напущенная сейчас Левито, равнодушно веселая Лью и просто другая Гленн.       Ручка ванны наконец-то дернулась, выпуская наружу переодетую и собранную на тренировки Арину.       — Надо же, не прошло и суток. Давай быстрее, мы опаздываем, — только и смогла протараторить Эверхадт, вскакивая со своего места и направляясь за маленьким чемоданом на арену.       — Если такая умная, позвонила бы и разбудила сама, — фыркает младшая перед собственными ещё незакрытыми вещами.       — Хорошо, — подняв и тут же опустив подбородок, сглотнула Сара. — Останешься сегодня на ночь?       Арина, правда, хотела отказать, она была готова и никакого труда, кажется, это не составляло, потому-что негласно ещё с самого начала было принято, что она почти полностью живет у Малинина — так спокойнее. Но сейчас зачем-то взглянула на мнущуюся у двери подругу и эта уверенность улетучилась за секунду.       Завтра соревнования и отбор на Олимпиаду начинаются с женских коротких. Безусловно, это давило на всех, и на остальные виды, ведь приближалась их очередь, а что говорить про Илью, то он, наверное больше всего переживал за Кравчук, только потом вспоминая, что раскатывает новые коньки, на него надеется вся страна и родители и дать хотя бы малейший намек на слабость он не может. Но Арина…       У неё были аргументы, в связи с которыми она была немного отрешена от всеобщего напряжения да как и от всеобщего эмоционального мира. Митрозапин все еще действовал седативно, хоть его доза и уменьшалась перед переходом на другие препараты, но остальной эффект отрешенности оказывали подключенные на время соревнований успокоительные. В ход шло все: от стакана аптечных травок утром до таблеточных препаратов перед выходом на лёд, под камеры, под недовольные лица и ожидание последней схватки.       У брошенной одной в такой непростой для нее период Сары и у Малинина таких привелегий не было, но у второго не было и короткой завтра, да и он должен был понять поступок младшей. По крайней мере, сообразила, что этим может задеть и надеяться, что несильно Кравчук начала уже после того, как осмотрев фигуристку в входа, выдала:       — Хорошо, вечером поговорим.       Под вечер Илья отреагировал почти также, как ожидала младшая. Он не возмущался, не злился, не протестовал и не обжался хотя бы внешне, а о том, что внутри он не дал понятия, поэтому Арине не особо пришлось распинаться на извинения, только на внимательные взгляды на Малинина и наблюдение за его поведением. Оно вроде как не изменилось или Кравчук очень не хотела чтобы оно изменилось и она видела только уже стандартные короткие объятия за плечи при всех, а теплые и долгие наедине или при Саре.       Вечером на разговоры не оставалась сил и желания. Выполняя обещанное, они всё-таки обменялись парой фраз о завтрашних планах, об окружающих претендентках на квоту, но о том, что беспокоило по-настоящему не говорили. Сара чувствовала странную, но отяжеляющую голову вину, что оторвала подругу от её спокойствия, особенно видя, как, не моргая, смотрела в потолок Кравчук, и глубокое смущение. В том, что Арина поедет на Олимпиаду Эверхадт не сомневалась, в то, что там она займет высшее место и не просто, а став легендой — верила. И то, что сейчас эта легенда лежит, слушая об Алисином папе и какую роль он играет для федерации, создавало странную атмосферу. Но Сара была благодарна и заснула быстро, чувствуя, что завтра все будет так, как должно быть.

***

      «Так, как должно быть» началось в шумном и переполненном спортсменами, тренерами, операторами, журналистами и другими создающими сумасшедший гам людьми коридоре, сейчас больше напоминающем муравейник. По полу, местами пересеченном проводами от аппаратуры, клацали чехлы от коньков, отдаваясь в затылке неприятным ощущением беспорядка. Спертый воздух на восемьдесят процентов содержал запах лака и духов, калейдоскопом мигающим в глазах своей яркостью и разнообразием, и на оставшиеся двадцать углекислым газом частых и крупных выдохов нервничающих участниц первых двух разминок. Эти сопли и писк с тренером за ручки в каждом углу раздражал, — Кравчук искренне не понимала из-за чего можно волноваться, будучи в двадцати с лишним человек от отбора на Олимпиаду.       У Арины причин было много: у неё был шанс, и это знала не только она — об этом говорили везде и все, она была впервые на Чемпионате Америке, внутри сборной другой страны, гражданство которой получила с огромной помощью и содействием Федерации, и она не могла подвести всех тех, кто вывел её сюда. Равносильных поводов у окружающих спортсменок, которые на фоне Кравчук в камере трансляции таяли и казались лишь разошедшимися по стенам декорациями. К слову, также их видела Фурия, отказавшая в фотографии, прошедшая мимо протянутой для приветствия руки и толкнувшая одну из улыбающихся девочек перед выходом на арену:       — Move away, I'll go first.       Неким унижением этого создавшегося, кажется, из неоткуда образа хозяйки безусловно являлся тот факт, что в Штатах у Кравчук не было никакого статуса. Она выходила первая в первой разминке, среди коротких старомодных юбок, растянутых в доброжелательные улыбки лиц и адреналин, который трансформировался в раздражение и выпячивал знаменитую, утерянную после скандала и, наконец, проснувшуюся Фурию наружу.       Роман Александрович стоял слишком близко, чтобы дать этой нервозности превратиться в ужас, но на каждое закатывание глаз собственной спортсменки, которую решили отснять вдоль и поперек, собирая восторженные голоса публики, улыбался и отворачивался, словно не замечал хамства или не имел к нему никакого отношения. Это тоже отчасти бесило. Но с другой стороны приятно удивляло и позволяло развернуть плечи, чувствуя, что сейчас, шагая из-под синей шторы на лёд весь он принадлежал только Арине.       Организаторы Чемпионата в Сент-Луисе должны быть благодарны носящейся по бортам девочке, от которых у большинства находящихся на льду уже кружилась голова и им приходилось оседать на некоторое время у тренеров. Нельзя назвать фигурное катание популярным видом спорта в Америке, да и спорт здесь — бизнес, с совсем другими ценностями и приоритетами. Американские болельщики, на радость Федерации, сегодня занявшие всю трибуну еще с самого начала женского одиночного или просто хотели поглазеть на другой мир спорта, встречая Кравчук редкими, но громкими хлопками или напротив, с горящим интересом в глазах ненавидели. Из людей, действительно, интересующихся спортсменкой в положительном смысле, можно было собрать один из самых небольших секторов, и то состав которого можно было полностью присвоить приблизительной сборной, уже переслушавшей о чудесах фигуристки из уст Малинина, заключительной разминки женщин, тренеров и самого фигуриста, пытавшегося в гуле подать вид и крикнуть что-то максимально идиотское.       Размялась быстро и резво, опережая оставшихся и выдохнувших фигуристок. Скорняков встретил весьма спокойным взглядом, довольным лицом и плавными движениями, с которыми он помогал забрать кофту новой страны и подавал бутылку воды. Ни один его мускул не дернулся и не засуетился, как кипятилась младшая рядом, но видя расслабленность тренера, она не могла долго оставаться разгоряченной и выдохнула.       Ничего сложного, — на выдохе утверждал голос в голове. Картинки в глазах стали меняться — Кравчук, наконец, подняла глаза на полный людей зал и экран, сейчас транслирующих их подготавливающиеся к просмотру лица. — Короткая не сложная: аксель и тулуп, лутц, флип. Столько раз чисто докатывала, получая неплохие оценки. Не хватало только компонентов, но тут этого может хватить.       На экране крупным планом показали знакомый коридор с проводами. По нему к выходу уверенно шагала Гленн в тренировочном костюме, а следом Алиса, но уже в платье. Чуть далее, размыто, виднелась фигура Изабо и Сары — они тоже шли на лёд, к трибунам, смотреть прокат той, что для всех уже стала Олимпийцем.       У Эмбер триксель, у Сары триксель, — не унималась спортсменка, хоть никаких новых заходов на элементы не отрабатывала. Каталась по кругу, дергала перчатки, озиралась по сторонам. — У Эмбер опыт и любовь федерации, ну почему у Сары только триксель? Ладно. У меня триксель с тулупом и федерации я нужна. А Сара? Блять, Сара, почему ты не делаешь четверной?       Но Саре был нужен не просто четверной. Арине нужен был чистый Твин Пикс, когда вместе с остальными участницами последней разминки они вышли на железный сектор и осторожно зааплодировали открывающей отборочный Чемпионат Америки для женщин.       Чистая короткая у Арины получилась на том же уровне, что и на любом серьезном или не очень соревновании до ЧСША. Не сильно трогательно, как, наверняка, скажет Татьяна Валерьевна по звонку вечером, не до конца постаралась, — скажут Раф и Роман Александрович, да и Кравчук спорить не станет. Этот вид программ никогда не был для неё особенным, чтобы не внушали в предыдущем штабе. А может, и был, но эта граница важности стерлась после сезона проведенного на нижней строчке пьедестала после двух с лишним минут позора.       Но в КиК, не смотря на начинающиеся замечания тренера, шла достаточно удовлетворенная полученным техническим результатом. Несколько раз помахала в камеру, даже не взглянув на неё, обменялась со Скорняковым впечатлении о выходе первой и о том, что сейчас пойдёт пить кофе на трибуны, пока голос над ареной не произнес вступление для оценок:       89,69       — Ну нормально, — потянув уголки губ вниз, почти удивленно улыбнулась спортсменка, еще раз вытаскивая голубые ладони для приветствия аплодисментов, хотя смотрела на тренера.       — Ну так, season best. — улыбаясь идентично, усмехнулся Роман Александрович.       — Season best?       — В короткой. Не в произвольной же.       — Блять, не дай Бог, в произвольной, — заключила Кравчук, на что тренер, толи снова решил сделать вид, что ничего не услышал или, напротив, понявший, что этот момент был слышен в трансляции тянул улыбку.       Обещания о проведении досуга между собственным выступлением и выступлением Сары Арина выполняла честно. Обнявшись и приняв все поздравления в виде расцелованного лица от Ильи, Кравчук не хотела ничего, кроме как крепкого горячего кофе и несколько слоев верхней одежды, чтобы не примерзнуть к металлу трибун. За напитком был отправлен Малинин, но в шумную раздевалку пришел зайти самой, нехотя сталкиваясь с ещё более недовольной Левито, сделавшей вид, что не заметила появление временного лидера, и, напротив, обнимающей с поздравлениями Сарой.       — Я все видела, quadgoddes, — теребя ладонями стразы на голубом платье подруги, раскачивалась из стороны в сторону Эверхадт. — Все всё видели, — уже чуть тише добавила старшая, шепча в шею.       — Ладно, — в ответ лишь хмыкнула Кравчук, поднимая глаза на рассматривающую их Лью. — Теперь ты нормально и осторожненько докатай, с меня мохито или что ты там пьешь?       — Do you owe me the alcohol? Are you sure?       — С Ильи. — закатила глаза младшая.       Эверхадт, растянув победную гримасу на лице, вылетела из раздевалки к ожидающему её Роману Александровичу в ту же секунду, оставляя подругу наблюдать за причудливым сбором прически Алисы. Эмбер скакала вокруг неё, боясь задеть. То, что этим занималась именно Гленн не было удивительным, но было интересным то, чем занималась Лью, застыв перед небольшим раскладным зеркальцем с пальцем у губ.       — Поздравляю, — неожиданно, кажется, для всех немногочисленных присутствующих и рассматривающих новое окрашивание фаворитки, с улыбкой произнесла спортсменка, так и не встав с колен, хотя Гленн уже отступила.       — Спасибо, — неуверенно ответила младшая, повременившая с уходом в душ, чтобы стянуть с себя костюм.       — Это тяжело?       — Что?       — Ну прыгать триксель в каскаде, выходить первой, улыбаться здесь? — все также добродушно продолжала фигуристка, пока в голове, действительно, уставшей от всего этого Кравчук мелькали отрывки вчерашнего монолога Сары перед сном почему нельзя посылать Алису.       — Терпимо.       — Ты забавная, — всё-таки развернувшись и встав, еще больше заулыбалась американка.       — Да? Очень мило.       — Да. Ты знаешь, ты нравишься Федерации, они в тебе заинтересованы. Мне тоже стало интересно, — но всё-таки аргументы Эверхадт заметно таяли.       Рядом с Алисой сидела и перебирала коньки Эмбер, делая вид, что ничего не слышит, чуть подальше, дергая красное платье стреляла глазками Изабо. Подобная коалиция совершенно не нравилась Кравчук, по крепче сжавшей в руках кофту, пока постепенно все глаза присутствующих спортсменок не поднялись на неё.       Прелестно. Насколько больше её теперь возненавидели? — рыкнула про себя Арина и, сжав зубы, вернулась глазами к подошедшей и глазеющей со всех сторон Алисе.       — Ты не меньше, — на грани самоконтроля выжала младшая.       — Ну да, но не у меня парень - надежда всего Мира, герой для Америки в мужском одиночном, не проигравший тринадцать стартов подряд, — распахнув руки, усмехнулась Лью. — Кстати, поздравляю, вы круто смотритесь.       Арина остолбенела, не найдя слов и, нужных в подобном окружении чужими взглядами эмоций, чтобы хоть как-то показать кто она. Ошеломление перекрыло гнев даже изнутри, а сочувствующий взгляд Эмбер перед тем, как Лью вернулась улыбаться на свое место, вовсе растоптал его, и всю гордость Кравчук по влажному от коньков полу. Унижение.       — Приятно познакомиться, я – Алиса, — напоследок ударил по голове мерзостный голос.       Из раздевалки Арина вышла, не взглянув ни на одну из тех, кто счастливо провожал её. Покрепче сжала ключ от камеры хранения в кармане, из-за чего на холодных пальцах остался его силуэт, и, задрала подбородок, словно так могла сохранить свое оскорбленное имя хотя бы на уровне 158 сантиметров.       Сара вошла в тройку призеров после короткой программы, успешно исполнив тройной аксель впервые на соревновании. Такого исхода первого дня соревнований женщин мало кто мог предвидеть, но Арина с Ильей точно. Поэтому встретили подругу у микст зоны первые, задаривая поздравлениями, объятиями и хлопками по спине.        Эверхадт светилась на пресс-конференции, сидя рядом с Кравчук и Гленн через неё. Что ярче блестело под лампами у камер: улыбка, хайлайтер на веках или «я рада, что сегодня все получилось», — не понятно, но это грело сидящую слево, по середине Арину. Обе понимали, какой шанс эти несколько баллов опережения Лью давали для предстоящей произвольной, обе понимали, насколько близка мечта для Сары и сейчас это не пугало, это вдохновляло.

***

      Короткая программа мужчин на следующий день ощущалось совсем по-другому. Не было тех косых взглядов, пророчащих тебе подножки, не было лака и не было блесток — был спорт, на который смотреть Арина с Сарой пришли почти с самого начала.       В первых разминках выходил бывший одногруппник Эверхадт, Люциус Казанески. Кравчук, как не пыталась вспомнить его лицо на достаточно вытянутом теле, никак не смогла разгрести химический склад антидепрессантов, путающих воспоминания или напрочь стирающих их. На льду в Ферфаксе спортсменка его не видела — выдохнула на этом, но смотреть было интересно и несколько деталей сильно выделялись своими совпадениями со школой Татьяны Валерьевны и Романа Александровича. Во многом отражался Илья, к которому перед последней разминкой не придти Кравчук не могла.       — Ты пришла! — довольно воскликнул старший, вешая руки на плечи, ставшие ещё ниже из-за коньков на собственных ногах.       — А у меня был выбор? — фыркнула спортсменка, чуть хлопая по спине, когда Малинин наклонился, чтобы обнять.       — Нет. Потому что я волнуюсь.       Скорняков, стоящий у стены напротив, усмехнулся. Кравчук закатила глаза, отворачиваясь. Только Илья не изменил позиции и не убрал ладони со спины младшей.       — Арина сейчас тебя успокоит, — многозначительно переглянулся со спортсменкой тренер. — Да, Ариш? Как вчера… «блять, не дай Бог»?       — Ну нет, — протянула фигуристка, чувствуя как розовеют щеки и не поднимаются с пола глаза. Стыдно стало только сегодня, после нескольких тиктоков с записью трансляции.       — Да, пап, сейчас другое. Сейчас… «дай Бог». — поперхнувшись в паузу, заулыбался Илья.       — Что это за блюр? — улыбнулась Арина и спросила уже тише, когда Скорняков отвернулся.       — Не для детских ушей.       — Серьезно? Тебе напомнить кто шоколадное молоко пьет на ночь?       — Ты подросток, dear.       Арина не смогла ничего ответить. Приняла словесное поражение и чужую руку в собственных волосах на затылке, но Илья все равно, словно чувствуя, что бой ещё не закончен, отстать не смог до самого выхода на шестиминутку.       Все равно, даже самая ожидаемая победа Ильи и приятное знакомство с Максимом Наумовым были лучшей или почти лучшей частью дня перед отборочной на Олимпиаду произвольной программ среди женщин.       Кравчук бы обманула саму себя, на что сил в борьбе с волнением не хватало, если бы признала, что небесные глаза перед своими, теплые пальцы, поглаживавшие линию роста волос у висков и затылок перед сном, не были спасением от бессонницы и мыслей о приближающемся итоге.

***

      — Шесть четверных? — в ворот тонкой синей кофты федерации он выдыхает еле заметно, все свое тяжелое для и так сдавленных плеч волнение, пряча в сжимающей ее лопатку ладони.       Огромная каменная глыба раздражала и саднила слизистую горла, но упрямо застряла в ключице, не желая проваливаться хотя бы в грудь, чтобы сделать крупные вдохи более натуральными. Предательство, — по другому Илья, приструнивший панику перед соревновательными прокатами, неспособность собственного организма набрать достаточно кислорода, чтобы не потели и не дрожали руки, не может.       Рядом с бледной, уткнувшейся лбом в плечо без сопротивления и сжимающей между пальцами черную куртку Аришей ему нужно было выглядеть контрастно спокойным и уверенным, чтобы поделиться этим состоянием с ней. Но вся идея и попытка её воплотить провалилась с треском, стоило увидеть как поджимаются накрашенные губы и потерянно скользят по стенам светло-зеленые глаза-стеклышки. Это было выше способности Ильи сохранять самообладание. Кравчук эту способность ломала одним своим присутствием и разрушала отчаянной попыткой быть ближе.       Малинин не мог быть тем Малининым, выходившим вчера на лёд, с наглой и дерзкой самоуверенностью, с наслаждением собирающим овации, задрав подбородок, когда ее накрывала тахикардия, а Арина лишь приподнимала один уголок губ, усмехаясь. Бог четверных не мог быть Богом, на которого готовы были молиться, стоило ему подмигнуть в камеру или трибуне, когда он улавливал сладкий запах, а его обладательница закатывала глаза, собрав руки на груди. Илья с Аришей, перед ней, за ней, под ней и над ней был… просто Ильей. С растрепанными волосами, мятой одеждой, улыбкой на все лицо и голубыми переполненными восхищения глазами.       И он, кажется, не имел никакого отношения ко всем тем божественным началам, к которым его приписывали и за которые ненавидели, кроме того, что в любом состоянии до нервных заиканий, нерассчитанной силы объятий и напрягающих Кравчук, взглядов любил её.       — Шесть. — шмыгает младшая, ещё крепче сминая не поддающуюся материю в ледяных руках.       И волновался за неё, не скрывая этого ни от кого, кроме самой Арины, сейчас не понимающей даже что у нее спрашивают. Знала только, что Илья. И то, наощупь тепла и ощущения чужих вдохов догадалась и тут же оставила все попытки распознать что-то ещё. Положив голову на плечо и расположившись под мягкими и одновременно крепкими руками, доверяла.       — Фурия, — улыбнулся Илья самому себе.       Такая смелая, сильная, непредсказуемая и красивая. Такая его.       — Нет, quadgoddes? — целуя в висок, чуть отстранился Малинин, пытаясь рассмотреть младшую. — Переименуй себя в инсте.       — Я больше five quads from quadqueen не делаю, — фыркнула Кравчук.       — Ты одна в мире делаешь четверной аксель, ты одна делаешь шесть. И… — восторженно начал старший, загибая пальцы, пока не дошел до самого главного. Здесь восторг выплеснулся с розовым отливом на щеках и убегающими на потолок глазами. — Ты моя, чтобы ты и сколько не прыгала.       — Сначала сделаю шесть четверных, — склонив голову к плечу, отрезала Кравчук.       Из-за темно синей шторки выглянул Роман Александрович, сигнализируя о том, что Эверхадт откатала и на лёд вышла Эмбер.       На лёд Арина вступила, видя только собственные белые, местами потертые и поцарапанные коньки, лёд, уже изрезанный четырьмя жаждущими отобраться на Олимпиаду в Милан фигуристками и белые полосы, оставляемые после собственных дуг.       Над слоями замороженной воды, краски и колючей крошки Изабо, Алиса, Сара и Эмбер уже решили кто из них поедет, откатав свои произвольные. Люди, встречающие Кравчук нетерпеливым гулом, уже видели эту историю и не могли спокойно ждать исхода. Камеры, направляющиеся на чужую, никак не вливающуюся в предыдущую череду спортсменок фигуру в черных шортах и желтой глянцевой куртке, уже все записали.       Только Арина не знала и пыталась не догадаться по поднимающимся аплодисментам после объявления оценок Гленн, что же здесь произошло до неё. Она не знала: ни получился ли триксель у Сары, на который было поставлено столько надежд и шансов стать олимпийцем, насколько сильно вырвалась вперед Эмбер и, напротив, сколько не хватило Алисе для того, чтобы улыбаться по дороге в Милан, ни насколько сильно её ненавидела сейчас Изабо, так и не подошедшая за все соревнование. Было интересно. Очень.       И было также очень страшно за Сару, результаты которые Роман Александрович по добровольному согласию всех скрывал самым честным образом и ни одна мышца на его лице не выдавала торжества или волнения. Кравчук хотела поднять глаза на место промежуточного лидера, увидеть счастливое лицо подруги, но вместо этого не переставала буравить лёд глазами, борясь с собственным волнением. Наверное, так будет правильно. Полная концентрация на себе. В любом случае, это станет понятно позже.       Сейчас шесть четверных. Необходимое золото с национального чемпионата и то, что стало смыслом жизни, даже когда её самой не было. То, ради чего стоило вставать по утрам и тянуться к таблеткам, терпеть пустоту, бешеный ритм сердца, желание не видеть ничего. То, ради чего все эти золотые медали и сжатые зубы, слёзы и тренировки до потемнения в глазах. Олимпиада.       Арина не может сейчас оступиться. Слишком дорого.       Четверной аксель — степ-аут. В последний момент давление сверху оказалось сильнее адреналина и выбило ногу из-под тела, заставляя перейти на вторую, почти не показывая ошибки. Арена Сент-Луиса благодарила громом, глохнувшим перед следующим четверным.       Как на тренировке, аксель — риттбергер. Они идут вместе, — дрожали губы, повторяя слова Рафаэля Владимировича. — Аксель, Риттбергер. Аксель и Риттбергер.       Риттбергер — чисто и, не поверив, Кравчук растерялась. Кулаки сжались, возможно, упустила пару хореографических шагов перед заходом на лутц, но глаза загорелись.       Лутц и последующий флип были также исполнены без ошибки. Арина никогда не чувствовала столько сил, сколько толкали её сейчас на каскады и заставляли улыбаться, доделывать шаги под музыку, представляя как потом рада будет Татьяна Валерьевна.       Каскад с четверным тулупом ввел в сознание происходящего. Уже было выполнено пять четверных. Пять чистых и без бабочек разгоняли на последний с нескрываемым азартом.       И страхом.       Последний лутц…       Наружнее ребро, мах ногой, руки резче, один-два-три-четыре. Чисто, но чуть вывалилась вперед лицом, из-за чего каскад получился лишь с двойным тулупом. Трибуны закричали, перебивая музыку и улыбку на лице спортсменки, докатывающей последние шаги и каскад с флипом и кривым тройным акселем не дыша.       Шесть четверных. Семь ультра-си. Два сезона и победные эмоциональные удары по борту Скорнякова, кого в первую очередь увидела выдохнувшая Арина.       — Поздравляю, сделала всё-таки! — приобнял тренер, помогая надеть чехлы на лезвия и кофту, в которой фигуристка совсем не нуждалась. Было очень жарко. — Только не смотри по сторонам, радуйся.       И Кравчук радовалась, не смотря по сторонам, а переваливаясь с ноги на ногу по дороге в КиК. Смысл тренерский слов, как и их содержание разбирала плохо — в уши кричала трибуна за спиной, по влажным вискам барабанил пульс, перебивая мысли о цифрах, баллах, сидящих где-то слева временных лидеров и предстоящих пытках перед журналистами. Все смешалось в один торжествующий всплеск эндорфина, разлетающимся в глазах разноцветными и не замирающими и на секунду звездочками.              Улыбалась, кивая на начинающийся разбор наклона на лутце, степ-аут на акселе и кривой триксель в конце, и, пожалуй, впервые за несколько стартов не искала причин почему все произошло так нечисто, не пыталась обвинить себя, а просто принимала, радуясь тому, что есть.       303,15       Первое место после произвольной программы. Первое место в результате отборочного Чемпионата США и Олимпийская квота.       Кравчук еле смогла встать с места, шатаясь по дороге от Роман Александровича до трех небольших кресел. Камеры провожали каждое неловкое движение и дрожащую руку у лица, словно пытались украсть то накрывающее с головой счастье, что трясло фигуристку. Слова и мысли на всех возможных языках путались, когда руки потянулись к Саре, в ответ встающей и сотрясающейся не меньше.       — Поздравляю, Ариша, поздравляю! — кричала в уши старшая, сжимая чужие плечи в руках. — Это было потрясающе, ты заслужила!       Вокруг столпились спортсмены и тренеры, еще ближе пытались быть камеры, путающиеся об собственные провода, но ничего этого словно не существовало, пока дыхание не приходило в норму, а перед глазами не переставали мелькать блестящие люди. Арина не видела, не слышала и не чувствовала ничего вокруг себя, уходя в эйфорию, пока плечо, у которого дрожала Эверхадт не стало влажным и его не облепила прохлада. Такой разницы было сложно не почувствовать, но объяснить да. Поэтому спортсменка, не снимая улыбки с лица, чуть отстранилась и взглянула на подругу.       Сара плакала. Шмыгала носом, стирала горячие, крупные дорожки слез со своих щек пальцами, чтобы не повредить макияж ещё больше, улыбалась и снова всхлипывала, каждый раз пытаясь спрятать свои эмоции от внимательной, но все ещё счастливой победительницы.       — Ты как? — перебивая подходящую толи с поздравлениями, толи с очередными улыбками Лью, спросила младшая. — Ты какая, Сара?       — Я четвертая. Все хорошо, Ариш. Поздравляю! — снова обнимая, шмыгнула носом Сара, так и не получив ответных объятий.       — Поздравляю, — из-под плеча вылезла Алиса, ещё раз ударяя по голове. — С Олимпиадой!       Поздравляю, — ещё несколько раз проносилось над головой, постепенно начинающей разбирать очертания фигур перед собой, но с той реалистичной жестокостью, с которой мог сравниться лишь первый отход от наркотиков. Сара на плече теперь ощущалась болезненно, может, поэтому Арина, вцепившись руками в её плечи, отодрала от себя русую и взглянула в улыбающиеся и почти полностью сухие глаза.       Четвертая.       — Нет, — уверенно заключила Кравчук. Брови на лбу постепенно собрались в свое прежнее состояние, улыбка сползла с лица за секунду и только в глазах остался тлеющий огонек… не счастья, теперь надежды.       — Да. Ты — первая, Эмбер — вторая… — и набрав побольше воздуха, все выдохнула старшая, — Алиса — третья. Поздравляю, дорогая. Ты умница!       — Замолчи! Нет. Ну нет. — почти отпрыгивая от Эверхадт выпалила Кравчук. — Нет, так не может быть. Так не должно…       — Пойдем, там интервью нужно дать, — добродушно улыбнулась Лью, утягивая вырывающуюся Арину за собой.       Арина рыкнула, выдергивая руку.       Сара четвертая. С трикселем, блять, четвертая, а Алиса третья?       Какого хуя? — не выдерживала младшая, когда ее всё-таки дожали к КиКу и посадили между улыбающимися, как ни в чем не бывало фигуристками. Изнутри жгла ненависть. Она не могла сидеть здесь, между ними, между этими мразями, строившими рожицы в камеру, пока в нескольких метрах правее собирала свои вещи Сара, прощавшая с мечтой, с карьерой, с планами, с целями — со всем. Из-за них. Из-за Арины. Из-за Алисы.       Рука поползла к голове, сжимая раскалывающиеся виски. Камеры, подобно ножам, были подставлены к горлу и только край взгляда видел как тяжело Саре наклоняться за кроссовками, как тяжело замечать сидящую тройку новых олимпийцев.       Так нельзя!       Арине хочется кричать, но все крики жалко застревают в горле, спускаясь змеями к груди и хрустящим между горячими телами соотечественниц ребрами. Арине хочется исчезнуть, но трясущейся рукой принимает микрофон из рук светловолосой женщины напротив. Мурашками покрывается от пронзительных взглядов несколько сотен зрителей, видевших перед собой лишь ту, что добралась до Олимпиады любой ценой, выкарабкивалась по костям других, и от этого дурно становится. От самой себя тошнит, что ещё немного и вырвет прямо здесь, прямо сейчас…       — Арина, наши поздравления, вы счастливы?       — Да.       

***

      Новостные посты под большим пальцем пролистывались, почти не читаясь. Уставшие глаза ещё пытались ухватиться за жирный шрифт и выделенные им заглавные буквы знакомых фамилий, но зарытое глубоко на подсознании отвращение каждый раз опережало тяжелую голову и смахивало фотографию с расписанным ниже исполненным контентом до следующего подобного поста. Все повторялось, пока терпение не закончилось и все уведомления в открытом чате не взлетели вверх, отправляя Кравчук к последнему выложенному пьедесталу отборочного Чемпионата России.       На экране среди традиционно помпезно оформленного льда с электронными бортами и стен трибун подходящей стилистики стояли, обнимая букеты и символические игрушки, три фигуристки. Три девочки из штаба Тутберидзе, которых не надо было представлять, чтобы нагнать на сжавшуюся спортсменку, находящуюся на другом материке, трепет и раздражение после его осознания.       На первом месте, ослепляя фотографов и зачарованных зрителей красной помадой, стояла Петросян. Она не была польщена, как Акатьева, стоящая на самой нижней ступени, но в приподнятом подбородке, взгляде насквозь было то, почему у Арины по спине катился холодный пот, а пальцы начинали теребить друг друга. Аделия была уверенна, что заслужила и искусстно вычерченными стрелками клялась, что все получится.       На второй ступени, сжав между пальцами серебряный диск, словно он был центром мира и оправданием собственного существования, улыбалась Садкова. Она не обещала зрителю ничего, не была уверенна и сама не до конца понимала происходящее, но почему-то все равно поднимала настроение и веру, заставляла зацикливаться на себе. Оставляла интригу, сходную с той, что излучала Соня, но не взрослую и опасную, а именно ту, что саботирует желание смотреть дальше.       Заключала тройку Акатьева, к которой как бы не хотела, но все время возвращалась Кравчук. Может быть, это было потому-что именно её тут было неожиданно увидеть. Арина очень надеялась, что так, а не потому что она её боялась, как девушку, которой был небезразличен Илья. Такого унижения спортсменка бы не перенесла. Хорошо знала все свои шаткие шансы с такой внешностью и характером.       — Что ты там такое смотришь? — плюхнулся на стул рядом Малинин, сразу вытягивая ноги и руки.       Арина смахнула с экрана паблик. Илья чуть красный и уже влажный смотрел на неё без ожидания, осуждения и недовольства. Просто развалился рядом, что ему было, видимо, особенно тяжело, раз он не мог усидеть на месте и не переставал наблюдать за ходящими туда-сюда людьми в коридоре.       — Ты хмуришься, — вновь повернувшись на младшую, бросил старший и пододвинулся поближе.       — Результаты Чемпионата России, — не поднимая глаз, пробубнила Кравчук.       Она и не заметила, как брови собрались к переносице и недовольно приподнимались с каждой секундой, проведенной с фотографией призерок перед собой, а губы прижались к друг другу, ещё больше уменьшавшись. Теперь то, что ей на все равно было видно ещё и переживающему Малинину.       — И что там? — не унимался старший.       — Тебе, правда, сейчас это нужно? — скептически окинув нервозно трясущего ногой спортсмена, тоже начавшего ковырять пальцы, усомнилась Арина.       — Да, только погоди…       Не договорив, Илья наклонился, тычась лбом в чужое напряженное, как и вытянутая по струне спина, плечо. Собственной рукой по хозяйски обвил холодную кисть, поднял локоть и разместился в освободившемся месте на плече младшей. Под чужим весом, надавившим теплом и мягкостью пришлось облокотиться о кожаную спинку стула. Рука, все время, что Малинин размещался на девичьем теле, висящая над его плечом также по хозяйски была размещена в светлых, шелковых волосах. Острые пальцы потонули в них, не двигаясь, но и этого было мало фигуристу.       — Всё, пальцами вот так сделай, — положив собственную ладонь на колено и продемонстрировав желаемые движения, Малинин выдохнул и прикрыл глаза.       Кравчук, слегка ошарашенная чужой наглостью, но почему-то еле дышавшая, чтобы не потревожить готового мурлыкать Илью у себя на плече и под своей рукой, всё-таки повторил собирательные движения между светлых волос. Старший выдохнул ещё раз.       — Рассказывай, кто там выиграл, кто поедет? — уже тише и довольно, подобно коту, продолжил Малинин.       — Ты волнуешься?       — Сейчас? — задумался Илья. Но пальцы младшей коснулись нового места на голове, заставив тело покрыться мурашками от удовольствия. — Нет.       — Как нога?       Воспоминания не совсем удачной последней тренировки перед произвольной программой, с которой пришлось уйти после глупейших и унизительных ошибок, неприятным трейлером проскочили перед глазами. Вне новых жестких коньков больно не было, особенно сейчас, вдыхая переливающуюся в глазах сладость чужих духов, мистов и прочего.       — Все отлично.       — Я серьезно, точно?       — Ариш, — выдохнул Малинин. — Моя девушка, гений фигурного катания, вчера сотворившая историю и ставшая олимпийцем, волнуется за меня и гладит по голове. Как думаешь, точно ли все отлично?       — Я не волнуюсь, — обиженно фыркнула Кравчук и закатила глаза.       — Уже не отрицаешь, что моя девушка. У нас прогресс.       — Не наглей, — отняв от чужой головы руку, возмутилась младшая.       — Молчу.       Почти испуганно бросил Илья, снова опустил руку в свои волосы и заулыбался.       Да, он знал, что поедет на Олимпиаду в Милан, оденет белоснежную кофту федерации и кепку с помощью папы за спиной, даже если сделает четыре четверных, отдавая титул Бога четверных и сильнейшего спортсмена Америки на этом соревновании той, кто обо всем этом мог лишь думать и надеяться, работать в несколько раз больше всех и заслуживать. Да, все это знали и другого бы не приняли. Да, это плющило с неимоверной силы, толкало в пропасть, но он падал лишь на плечо, очень сильное плечо Ариши. Она была рядом.       Катилась по льду в такой же белой кофте, приветствуя хлопающих зрителей, несколько часов назад выйдя из бежевой комнаты с подтвержденной квотой, мечтами и целями, надеждами федерации и болельщиков. Он не оборачивался — не приходилось, потому-что не мог отворачиваться от нее. Самой сильной, самой смелой, самой любимой.       Особенно когда держал за руку, поднимая их вверх для поклона.       И был счастлив уже сейчас. До отъезда на Олимпиаду, цель и мечту всей карьеры.       До выезда в Милан оставался 21 день.