Спасение от (пустоты) любви

      Красное. Кроваво-красное.       У Аделии все алого, с ума сводившего цвета. Пелена перед глазами углы точит, что так и наткнешься, пропитывая всякую материю вокруг биологическим расствором. Коснешься — сыро, холодно, мерзко, красно. Сожмешь губы от боли и обиды, сотый раз за пятьдесят дней проведешь помадой — краснеют. Пальцы, окрасившиеся в соответственный цвет мозолями от шнурков, в запястье вцепятся, вращая тело в четырех оборотах — бледно-красные отпечатки оставят. И сосуды в белке глаза от напряжения лопаются, взрываются, естественной всему живому жидкостью пачкая разум.       Ведь это проклятие.       Петросян вбивает четверной за четверным, стреляя черными стрелками, неуклюжим камуфляжем бесхребетности по-сторонам, заполненным камерами, нескольким людям на больших трибунах и проезжающим соперницам. Не одногруппницам и одной живучей мрази, а соперницам, врагам. Их на льду было немного: Даша, Соня, Арина и парочка не стоящих внимания японок. Но и это содержимое раздражало тем, что не могло произноситься без сжатия челюстей и кулаков, зарождения ярости и желания во чтобы то не стало уничтожить. Как Кравчук уничтожала раньше, дразня из-за черных бровей и больших губ, пряча пластиковые чехлы из-за чего добираться по кафельному льду приходилось босиком или на голых, стачиваемых лезвиях, и сейчас, подобно змее приземляя четверной аксель над упавшей россиянкой. Это хамство. Это оскорбление. Это ничтожно.       Справедливость… да что это такое?       Аделия пыталась узнать, доказать, всем показать, что скрывалось за образом никем не понятой, недооцененной Кравчук. Но даже с этим не справилась. Отправила в укрытие, где ранки все и зализали, где утопленную от содеянного бесчестия душеньку подлатали безусловной любовью, принятием, поддержкой. Это Аделия осталась измазанная во всей грязи по уши, исцарапанная и избитая попытками дальше зубами выгрызать себе право на существование. Это Аделия вечно плачет, вечно «себя жалеет», вечно недостаточна и вечно плохо.       Это у Аделии душа красная, взрывоопасная, а не статичная, черная. Это Аделия существует под дулом пистолета, а не в руках кого-то, кто обезумел от зеленых глазок, острых щечек, вздернутого подбородка.       Нечестно. Несправедливо.       Серые лезвия с ржавыми болтиками на черной от падений, влаги и износа за полгода подошве царапают лёд до образования трещин. На потревоженную чирканьем крошку, тело падает, протирая все остатки своего творчества и впитывая их в холодное, мокрое бедро. Петросян села в лужу. Сотни вспышек за спиной смеялись. Тренерский штаб за бортиком предсказывал расплату.       — Ну что это такое? — поджав плечи, и махнув львиной гривой, на весь тренировочный лёд возмутилась Тутберидзе. — Адель, ну что это такое? Что с лицом опять, что сидим? Устала? Так иди отдыхай, не у тебя же сегодня отбор в командное соревнование!       Сдались ей эти командные соревнования, Олимпиада, четверные. В чем их смысл, если все перед глазами мутнеет в красном, тонет в крови, поднявшейся к горлу после больного, переворачивающего органы падения?       Нет смысла. Нет истории. Есть Аделия Петросян и горстка пепла, раздуваемая проносящейся Кравчук.       И все-таки старшая никогда не отомстит Арине за выцарапанную надпись на Аделиной части скамейки: «мамино чудо», разлетевшуюся слухом по всей арене и не дающую шагу сделать без насмешек старших, ведь, так подходил рост и крупные, наивные глаза, ищущие маму. Петросян Кравчук не догонит. Арина — скорость света, Аделия — звука.       Арина — вспышка, которую могут ненавидеть как предвестник пожара, которую могут бояться, но всегда смотрят с раскрытым ртом. С восхищением, которое рассеивается, как только искра летит дальше и, громыхая титулами, именами тренеров за спиной, любовью Федерации, а Петросян его не получает. Не успевает.       Никогда не успеет за летящей по длинному борту фигуристкой, уже собравшей внимание всей немногочисленной, но крайне важной, понимающей публики, что достала телефоны. Заход — четверной аксель над всеми валяющимися с четверных тулупов «конкуренток» — приземление и выезд с отрывком дальнейших шагов из программы. Вспышки за спиной завизжали. Новоиспеченный тренер, стоявший у тренерского борта один против армии российской сборной, закивал.       Петросян не могла оторваться. Арина подъехала к Скорнякову, чуть улыбаясь, стягивая первую перчатку зубами и не собираясь в комок. Тренер открутил крышку пластиковой бутылки, обычной, без инициал, без пафоса, протянул спортсменке, когда она добралась до него и положила руки на борт. Улыбался, похлопывал по плечу, что-то очень довольно говорил, радуя Кравчук и не пытался убить её за недоделанную связку. Он смотрел на неё… как на родную.       — Хорошо было, молодец.       Молодец — отпечаталось во влажных растерянных глазах Аделии, приезжающей самую маленькую команду из всех присутствующих на официальной тренировке. Она еще и молодец. А я?       — Адель, ты что слоняешься? Я сказала, или делаешь — или уходишь и больше сегодня здесь не появляешься!       Разгон. Четверной тулуп. Падает.              — Кравчук! — от бетонных стен коридора отскакивая, отчаянно по людям рикошетя, надрывается до хрипа женский голос, но Арина не оборачивается.       Спортсменка, нервозно прижав коньки к груди ещё сильнее, напротив, попыталась нырнуть в ворот белой кофты федерации, сделать вид, что сердце не упало вниз, чувствуя шустрые, пробивающиеся сквозь людей шаги. Петросян неслась к цели подобно ледоколу, расталкивая любую преграду, что невольно наталкивало на опасение за собственную спину и затылок, когда фигуристка подойдет на достаточное расстояние. Только оборачиваться нельзя — гордость. Как это Арина Кравчук будет боятся Аделию Петросян, а не припихнет её к стенке за горло за все, что она сделала: за скандал, за Джуна, поверившего в сказку о фурии-охотнице за чужими коньками, за Дашу.       Арина не боялась, нет. Случайно, от холода покрылась мурашками и плечи окаменели от напряжения. Чисто ради интереса отсчитывала секунды, пока старшая не схватила за локоть, заставляя шустро перехватить ботинки второй рукой, и не оттолкнула в желаемую ее сторону. Кравчук, пытаясь удержаться на месте, попятилась, но быстро взяла над телом контроль. Не смотря на то, что спереди, ничем не скрываясь, стояла и прыскала ядом одним взглядом Аделия.       — Все отлично у тебя? Шесть четверных, тренеры по голове гладят, федерация на блюдечке место в команднике подает? — срываясь на рык, начала загибать пальцы старшая.       — Что тебе нужно от меня?       — Я спрашиваю, всё отлично у тебя, конченной мразоты? — Кравчук что есть силы сдала зубы. Обе стали забывать где находятся — стены и люди стали лишь посредственным фоном. — Тебе бы с моими коньками обниматься в раздевалке, а не с тренерами на льду. Как ты вообще посмела здесь оказаться?       — Забавно, но так же как и ты. Не вспомнишь? Я могу напомнить. — Арина смело шагнула вперёд так, что вздернутые подбородки почти сравнялись.       — Не смей! Я это заслужила, в отличии от тебя, оказавшейся одной обладательницей четверных в сборной и имеющего парня - лидера всего мирового фигурного катания.       — Ах заслужила?! — не выдержала Кравчук. — Ты заслужила дисквалификацию от шести лет за порчу обмундирования и смерть всей твоей и тренерской репутации. Молчи, пока об этом не узнала Федерация.       Аделия напротив резко осунулась, отступая, как физически, делая шаг назад, так и морально, что читалось по округлившимся глазам и приоткрытым губам. Яд ненависти пропитывал каждую ткань высокоорганизованного организма, отправляя влагу слизистой и заставляя её расщеплять саму себя. Петросян рвало, но каждый позыв застревал болью в горле, привкусом собственного оскорбления. Её унизили. Поставили на четвереньки с поднятыми лапками и вытащили перед носом кусочек мяса, недоступный, как вечное превосходство над Кравчук, но от этого ещё более желанный. В собственных слюнях захлебывалась, но с каждой попыткой дотянуться, веревочка поднимается все выше, кусочек улетает все дальше и вот, его уже еле видно под ярким солнечным светом.       — Ты должна была, блять, сдохнуть! — завизжала старшая, сгибаясь словно от удара арматурой по животу. — Ты! За все, что сделала! — но это было лишь анимацией, занявшей внимание Арины, что не было обращено к рукам спортсменки, со всей дури вцепившимся в плечи и прижавших к стене до удара затылком о кафель.       — Я даже не думала о тебе. — пронзила насквозь Арина.       Не думала.       Аделия даже не стоила её внимания.       Петросян застыла, опустив руки. Она могла бесконечно долго провожать младшую по петляющему коридору, поражаясь с каждым шагом, что она даже не повернулась, даже не споткнулась, а вцепившись в белые ботинки ногтями, была уверена. Это сломало окончательно.       Арина, случайно, а может и специально, наступив на кости, заулыбалась. Оскалилась одними губами, не поднимая чуть опущенных век и бровей. Тихо торжествовала под гармоничный звук чьего-то треска и, правда, тогда было совсем все равно чьего. Главное — надрыв, разлом, разрушение и все под ногами взрослой, но такой дикой и маленькой девочки. И все из-за Кравчук. Монстра. Фурии.       …- Ну привет, гроза всех статей про Олимпиаду и фигурное катание. — усмехнулась по ту сторону океана Сара. У Арины невольно преобразилась ухмылка. Стала, чтоли, нежнее. — Как ты? Как тренировка? Я слежу за вашим расписанием, если что, достаточно для автографа как приедете?       — Сар, я тебе готова всю комнату расписать как захочешь, — не заметила, как совсем разулыбалась младшая.       — Нет, комнату не надо. Постеры с машинками жалко, — обе усмехнулись,— Ладно, я же реально узнать, как ты, позвонила.       — Все нормально, сейчас перерыв, но ты знаешь.       — Завтра командник, вечером говорят кто участвует и у тебя все нормально? — на фоне стукнулась дверца микроволновки. Арина почему-то особенно уделила этому внимание. Наверное, желание спрятаться от мыслей о команднике стало очевидным.       — Ну…       — Гну, — по-русски, процитировала Татьяну Валерьевну Эверхадт. — Я бы уже сбежала от туда.       — Хорошая мысль, я задумаюсь.       — Нет, стоп, тебе не надо. Сиди пожалуйста на месте, после всего, что пишут — тебя за приделами Олимпийской деревни на куски растаскают.       — Да и в пределах Олимпийской деревни тоже, — фыркнула Кравчук, смешиваясь с толпой спортсменов, также освободившихся от своих сессий и направляющихся к автобусам.       — Потом расскажешь как это, лучше скажи, сказали ли вам или намекнули кто короткую катает?       — Сар, я не знаю и стараюсь не думать об этом.       — Ладно, а сама ты как? Хочешь?       — Нет, конечно. Не для этого было всё. Столько уже примеров, что случается с людьми после командника на личных соревнованиях, не понимаю, почему его не отменят или хотя бы не перенесут.       — Да, но слушай, если не командник, завтра открытие. Мне прям интересно посмотреть что там придумают, — видимо, набив рот и поставив телефон на громкую связь, напомнила Сара.       Правда, открытие. Сегодня раздают форму и проводят инструктаж, а Кравчук совсем забыла о предстоящем празднике. Тренировки и атмосфера постоянного напряжения делали свое, чему Арина впервые была так рада. Фантастическая пустота черепной коробки и превосходная забитость мышц рук, ног, пресса, при смехе приятно колющем оставленным на эмоциях в зале трудом.       — Я забыла.       — Ты шутишь? У Лизы таймер стоит, я тут от телефона не отхожу.       — У Лизы? Таймер? — подняла брови фигуристка.       — Ну да. Как ты, находясь на Олимпиаде, могла забыть про ее открытие?       — Надеялась, что ее перенесут или отменят, — пробурчала и закатила глаза младшая. Ко входу в автобус собралась очередь.       — Не ворчи, у вас весело зато. Вот, презервативы разобрали за три дня, что это за прикол? Кто эти гении?       — Разобрали? За три дня? — искренне изумилась и потерла виски Арина.       — Боже, приехали. Ты хоть что-то кроме льда и рекламных площадок видишь? — тяжело вздохнула Эверхадт. — Там такой мем из этого сделали. Кто-то за три дня разобрал все, что было на эти три недели. Это, случайно, не вы с Ильей?       — Сара! — вспылила младшая и почувствовала как загорелись щеки. — Заткнись, правда.       — Ладно, ладно, но на фотках смотритесь роскошно. Привезешь мне skims? Только человеческого размера, а не своего.       — Са-ара-а, — прорычала Кравчук, прежде чем все-таки пробралась к автобусу и оставила у багажного отделения чемодан. Его убирали помогающие волонтеры. — Теперь не привезу.       — Ну ладно, пресс у тебя зачетный. — старшая рассмеялась, Кравчук же только раздраженно вдохнула и снова закатила глаза. Весь салон автобуса был почти заполнен, оставались пара рядов сзади.       — Сара, я тебя ненавижу и ни-че-го не привезу, до свидания, я в автобусе.       — Давай, советую на обед взять капустки, — не унималась старшая, пока в трубке не послышались гудки, а недовольная Кравчук не плюхнулась к окну.       Не успела спортсменка опустить, пропитанный потом, висок на холодную, от того назойливо липкую поверхность тонированного стекла, как на экран телефона посыпались сообщения Малинина. Они всплывали один за другим с несуществовавшими или длящимися секунду перерывами, не давая дисплею погаснуть и Арине разобрать хотя бы одно. Только поэтому пришлось перейти в чат, чего, видимо, и добивался старший. Так бы ни за что не обрадовала его ежесекундным ответом. Чисто из принципа. Илья Ты как? Едешь? Короче, сорри Меня погнали за формой Если получится, я тебе возьму тоже Ты где?

Я только села в автобус

Мне никто ничего на счёт формы не писал

Забери, если можно

Я не хочу никуда таскаться

Ок Ты завтракала?       Вопрос застал врасплох, Арине даже пришлось отстранится от уже нагретого кровью, несущейся после тренировки, стекла и вытянуть по струнке спину. Такого скоро разоблачения она не ожидала, полагаясь на занятость, выматывающие тренировки, голову, забитую мыслями о главном старте в жизни, а все оказалось настолько просто раскрывающимся, что не могло не натолкнуть на мысль о собственной уязвимости. Закрепила горьковатый привкус вины и тихой злости на саму себя, разбившиеся надежды на появление хоть какого-то шанса обрести контроль, вернуть убитую миртазапином форму и стать более уверенной в своих силах. От них не осталось и грамма уже на третий день, а пока в голову не пришло новое решение и перед глазами висело сообщение Ильи, осколки резали выдержку. У тебя на столике рядом с кроватью тарелка Покушай пожалуйста Там ничего такого Я приду скоро

А ты?

Я поел Ещё у меня идея Пойдем погулять в город? Там съемок нет Федерация занята решением командника Тренировки только в 4:00p.m.

Не знаю

Можно, наверное

Отпустят?

Должны Ты хочешь?

Ну давай

Отлично Я тогда попытаюсь отбить и тебе комплект       Телефон погас, опустошая от волнения, державшего Кравчук в ежовых рукавицах. Плечи заметно опустились, позвонки упали на спинку кресла и пальцы сплелись так, чтобы не рассыпаться при первом движении, которое должно было произойти вот-вот. В салон зашли последние спортсмены, двери за ними с характерным шипением закрылись и Арина бы вновь легла на чуть вспотевшую поверхность, за которой все также стояла толпа. Им ещё размещаться в следующей машине, это фигуристку расслабляла мысль о скором приезде в олимпийскую деревню и развлечении в виде прогулки по Милану впервые за пять дней, что она находится в Италии.       В последнее время Арина стала растерянной на грани безответственности. Мозговой штурм на тему своего пищевого рациона и как теперь избегать хотя бы один прием пищи, если Малинин знает, был перебит ленивыми мыслями о вечере, когда можно будет развалится на кровати, закрыть тяжелые веки и не открывать пока их не поцелуют. Тогда уже можно язвить, ворчать, быть злой. Но опять же. Чисто из принципа.       — Прости, — отвлек знакомый, низкий женский голос над головой. — Я могу тут сесть?       В ряду, между заполненными креслами, придерживаясь за свободное, на которое претендовала, стояла Хейн Ли. Но большее внимание привлекла не фигуристка, которую младшая знала давно, но особенно ясно запомнила после первого вечера здесь, а стоящий за ней с характерным ему довольным изгибом губ, строгими глазами, смотрящими в Аринины, не отрываясь, и свисающими на брови черными как смоль волосами.       Кравчук закивала, не обращая внимание на девушку, сама не понимаю зачем и почему двигает головой. Просто не могла оторваться, как бы не сглатывала весь поднимающийся мандраж. Холодный пот выступил на горячей спине, когда Чха прошел чуть назад и сел за спинной, уступая место у прохода Джие Шин. Ощутив мороз чужого присутствия, что дышало в затылок, Арина поняла в какой ловушке находиться. У прохода Хейн — сбежать не получиться, а судя по откровенно любопытному взгляду кореянки, еще придется вытаскивать из себя хриплые слова, если они вообще зазвучат. Оставалось просто прилипнуть к своему месту, сжать зубы и вцепиться ногтями в пальцы. Ехать же всего 15 минут.       Арина смотрела в окно на уносившиеся за спину голые кустарники, дорожные знаки, грязные машины, но не видела ничего. Мозг блокировал любую приходящую картинку или комментарий Ли в ухо, занимаясь другой, более важной для сохранения лица и жизни деятельностью.       Кравчук старалась отвлечься, подумать о занимавшем почти весь ее мир, вернее все ее поле боя, спорте. Сейчас было очень выгодно переложить на него смысл своего присутствия здесь и сделать из себя ту спортсменку, которую все спортивные чиновники хотят увидеть в ней — радующуюся участию, не гнавшуюся за победой, доброжелательную к соперникам и никак не связанную с той ошибкой матери, ее рожавшей, что истерила и связала свое имя с интригой, скандалом и отсутствием всякого спортивного духа в прошлом году. Но она же такой не была. На радость журналистам и сплетникам, конечно.       Каждую секунду чувствовала холод сзади, пробиравший позвоночник и поясницу, и не могла думать ни о чем, кроме его причины. О Чха, о Бостоне, о той брошенной, пропитавшейся ненавистью и злобой, испачканной девочке. Отрицать её существование — это отрицать собственную слабость, а отрицать собственную слабость глупо. Арина не изменилась.       Об этом могли бесконечно писать, делать слезные видео, ища в глазах Кравчук сейчас что-то иное. Но этого не было. Она слишком ленива, бестолкова и слаба, чтобы перекроить тяжело построенный прошлый образ. Сил хватило лишь на то, чтобы его воссоздать. И то, как сил? Принятия Ильи рядом.       Арина не потеряла память. Забыла что-то — да, но это ерунда. Главное она помнила. К сожалению. Поэтому сердце в груди замирало и тихо, почти незаметно обливалось кровью под голос сзади, что-то говорящем Джие на корейском. И кажется, слёзы были продолжением крови, раз Хейн так смотрела.       — Неужели, правда… — почти с ужасом поняла кореянка, поднимая руку к открывшемуся от шока рту. — Джун не врал. Боже, а я думала… я думала, он это так, выдумал. Ну чтобы хвастаться. — на ломаном английском прохрипела спортсменка.       — Что? — сжав что есть силы зубы, искривилась Кравчук.       — Вы, правда, с Джуном встречались? Ты его до сих пор любишь? Ты плачешь.       — Ты больная?       — А как же Илья? Вы не вместе, разве? Он тебя не любит так? Но он же такой хороший, добрый. Или он не знает про тебя с Джуном?       — Заткнись.       — Мы давно знакомы с Ильей, мне казалось, он был бы неплохим парнем, — продолжала невинно тараторить Ли, словно вообще не замечала как изменялось лицо напротив и не понимала, что говорит. — Не подумай, конечно, а хотя без разницы, ты же с Джуном, но мне вот тоже Илья нравился и я…       — Да закрой ты свой рот, конченная!       Кореянка замолчала, складывая губки бантиком и обижено опуская брови. Арина смотрела на совершенно идиотское, глупое лицо, на которое сейчас смотрели несколько задних рядов, услышавших шум, и с каждой секундой все больше серела кожа. Недостаток кислорода, боль в животе, Кравчук тошнило, хоть и оставалось несколько минут до остановки перед забором олимпийской деревни и толпой болельщиков, решивших полюбоваться на уставших спортсменов как на зверят.       За несколько минут она возненавидела кореянку, да и всю нацию так, что готова была совершить геноцид, начиная с задних рядов этого автобуса. Останавливал лишь мыслительный процесс, проносящий каждое быстрое слово, произнесенное с ужасным акцентом в голове мучительно медленно, издеваясь. С каждой новой собранной фразой она дергалась, готовясь вцепиться в черноволосую девушку рядом, все также непонимающую и напуганно отстраненную, обиженную на вспыльчивую реакцию, и не сдержалась, когда машина остановилась и шум заполнил её проход.       — Еще раз ты, идиотка, подойдешь ко мне или откроешь свой тупой рот, произнося мое имя… — прорычала младшая, вставая над испуганной Ли. — Сука. — пнув длинные ноги кореянки, протиснулась Арина и выскочила на улицу через задний вход, сама не замечая как задела Чха.       Холодный воздух желаемого эффекта не произвел. Ветер обжег обнаженную шею, заставляя непроизвольно поежиться и застучать нижней челюстью, но горящее от ярости лицо никак не остудил. Напротив, только исказил его свирепо движущимися губами и прищуром, которым тело защищало свое оружие веками.       Стоило первым спортсменам выбраться из транспорта и встать вокруг багажного отделения, как за зеленной перегородкой запищали болельщики, подсовывая руки с блокнотами для автографа, доставая телефоны. Для Кравчук, уверенно оставшейся на месте ждать когда выгрузят её чемодан между другими атлетами, что прятали её макушку от ветра, эта «любовь болельщиков» походила на цирк. Возможно, потому что её так никто не поддерживал в интернете, никто так не любил и не пытался забрать автограф только потому что с ней связан крупный скандал и множество тем для фандома. Это унижало, поэтому проще было унизить стоящих за перегородкой и охранной, зверей в клетке.       У Арины не было терпения, не было даже какого-то страха вновь пересечься с Чха или его подружками, ей почти стало все равно. Но это «почти» рухнуло и разбилось в тот же миг вместе с попыткой сделать из себя взрослого человека. На плечо легла тяжелая холодная рука, к лицу склонилось ледяное и одновременно горячее лицо, варя нервы в тепле выдоха в шею и чужой подступившей дрожи.       — Сегодня выглядишь лучше, чем тогда.       Мазнул губами по мочке уха Джун, склоняясь к лицу младшей в померкшем для Кравчук гаме. Арина замерла, не имея возможности даже пикнуть, чтобы обратить на себя внимание, хотя и этого жалкого звука не хватит, чтобы позвать на помощь. Она окоченела, перестав даже пытаться вдохнуть, чувствуя как продолжительно упивался кореец над ее ужасом. Он не отстранился, продолжил грызть душу у плеча спортсменки, что хоть и не смотрела на него прямо — заморозила даже зрачки — но знала: шевельнется — кожа щеки или шеи напорется на гладкую, ледяную поверхность и холод проберет последние живущие органы. Рухнет прямо здесь, на месте.       — Но дрожишь, — улыбнулся фигурист и Арина ощутила чужой выдох на своем подбородке. — Прямо как в первый раз.       Нет. Нет. Нет.       Ничего не было. Ничего ее с Чха не связывает. Это просто сон, приснившийся несколько дней назад после встречи в столовой. Это просто стрессовая фантазия, вызванная напряжением.       Только Илья настоящий. Только он был рядом. Только он мог прикасаться, мог оставлять живые отпечатки, следы, подтверждающие её существование, на коже. Только он.       — Да что тебе нужно от меня? — не выдержала младшая, срывая голос на рык, осевший в толпе, но коснувшийся Джуна. Он улыбался, приподняв голову от фигуристки. — Отстань, не трогай меня!       — Помочь донести? — учтиво и безразлично к кричащей боли Арины, он, улыбаясь, пододвинул чемодан, стоящий напротив.       Арина вцепилась в ручку, словно в буек, оставляющий её на поверхности и не дающий опуститься на дно. Кореец за спиной усмехнулся, другого и не ожидая, но уверенный шаг младшей вперед, в протискивающуюся толпу, не остановил.       — До встречи. — бросил в спину на прощанье, выбивая несколько позвонков в горло.       Потому что был прав. Арине не сбежать, не спрятаться, не забыть и не назвать все страшным сном. Ей медленно сойти с ума и оказаться в ряду с психами, у которых глаз начал дергаться даже под лекарствами, а пальцы все гладят шуршащую упаковку в кармане. Новую, полную.       …Дверь за спиной закрылась с осторожным, отработанным несколькими днями щелчком электронного замка. Она, как и стены, была легкой, влетающей в картон и повреждающей его, но обе живущие в достаточно аккуратном номере спортсменки приспособились и перестали шарахаться от того, как громко та хлопает даже если приложить небольшие усилия.       Гленн, развешивающая вещи в шкаф, стояла в прихожей уже одетая в белый, огромный, но на ней, в отличии от Малинина, хорошо смотревшийся костюм и сразу выглянула из-за шкафчика. Вид задержавшейся младшей одновременно и успокоил, и напряг. Слишком бледным было лицо для часовой тренировки с четверными, но спросить не решилась. Была уверенна, что ничего, кроме «все нормально» не услышит.       — Привет, — натянув уголки губ на секунду и прикрыв дверцу шкафа, старшая пропустила в комнату соседку. — Ты сегодня поздно, обед скоро закончиться.       — Да? Сколько осталось? — заинтересовалась Арина, уверенная, что наличие обеда Илья проверит. Ответ Эмбер опередил находку телефона в кармане.       — Полчаса.       — Не успею. — вздохнула фигуристка, расстегивая сине-красно-белую куртку с флагом, подписью USA, мишкой и цифрами «2026».       — Ну вообще, если не разденешься в течении пяти минут, то да, не успеешь, — странно заулыбавшись, игриво подняла брови спортсменка. — Все остынет и придется есть холодным.       Кравчук лишь нахмурилась, не имея представления о том, что так веселит Эмбер, но прошла за ней дальше, к двум маленьким кроватям, флагу, неизвестно откуда притащенному старшей и повешенному посередине и прикроватным тумбочкам, на одной из которых стояла тарелка, прикрытая фольгой. Напряженное и искаженное недавней встречей, компанией в автобусе лицо заметно переменило свое выражение на более дружелюбное.       — Илья принес не так давно, очень просил сказать, чтоб ты поела. Вот, я говорю и убегаю. — довольно выпрямилась Гленн, выполнив свою миссию.       — Спасибо, — растерянно промямлила спортсменка.       — Да не за что, до встречи в холле. — отмахнулись старшая. — Знаешь, ты только лучше отвлекись от командника. Погуляй, посмотри что-то, чтоб не волноваться и не устать.       — Ты далеко?       — Не знаю, как пойдет. Мы с Алисой и с Бейтсами прогуляться думали. Ты, вроде, с Алисой не очень, я поэтому не звала, но если хочешь…       — Нет. С ней я никуда не пойду. — отведя переполненный отвращением к одному имени взгляд, цокнула Кравчук.       — Обижаешься из-за Сары?       — Считаю, это как минимум мерзким. Разве, ты сама не считаешь это ужасным? Здесь нет Алисы, можешь признаться.       — Ну да, наверное, — виновно опуская глаза, пожала плечами Гленн. — Да и Алиса уже была на Олимпиаде, Сара нет и не факт, что сможет ещё.       — У Сары все будет, просто сейчас то, как с ней поступили ужасно.       — Арин, я не могу про неё так говорить. Понимаешь, я очень благодарна, что вообще здесь оказалась, потому что это было далеко не фактом. Ты — надежда федерации, Алиса — ну… там ясно всё. Если я что-то скажу про квоты и Алису здесь… — замолчала Гленн.       — Да, я поняла. Я не буду делать вид, что я очень рада её видеть и хорошо к ней отношусь.       — Там все сложно. — не менее смиренно и отчаянно вздохнула фигуристка. — Но ты ешь, отдыхай. Я пойду. До встречи.       — Пока.       Дверь за Эмбер закрылась ещё чище, озвучивая несколько шагов по коридору в сторону лифта. Арина же промяла под собой матрас, не оставив и скрипа и с откровенным, для уже привычных стен, интересом потянулась к тарелке. Приоткрыв фольгу, укрывавшую еду от остывания крайне небрежным слоем, долго не решалась сделать решающие движения. Крутившее живот и накапливающее слюни желание казалось неправильным и постыдным, но пар, тянувшийся из маленькой щелки и согревающий пальцы конденсатом, окончательно сломал всю выдержку. Металическая ткань была снята с характерным громким, режущим уши шуршанием. Где-то в голове ещё были накатывавшие волнами сомнения, угрызения совести и воющие остатки силы воли, но руки следовали животным инстинктам, подчинялись голоду и желудку, не видящему еду со вчерашнего завтрака.       Сдержаться стало в разы сложнее, когда аромат теплой еды ударил в нос и закружил голову. Мягкая, в меру сухая куриная грудка с золотистой корочкой и небольшими следами приправ сверху, длинные спагетти с сырным соусом и лежавшие немного отдельно идеально круглые помидоры черри были лучше всего итальянского искусства, архитектуры и моды. Содержимое тарелки — вот, что по-настоящему шедевр. Если бы Илья был рядом, Арина бы бросила всю гордость, весь свой характер, ядовитость и кинулась на него с объятиями.       Он просто немного опоздал.       Малинин пришел, когда на тарелке остались лишь свежие помидоры, желудок обволокло теплой, вкусной пищей и тело больше не дрожало от холода. Обмен веществ восстановил теплокровность.       Арина даже перестала думать, в голове было пусто. Ничего не дергало её из стороны в сторону, не подначивало вскочить и начать бегать по комнате, прыгать, упросить Романа Александровича на ещё одну тренировку в Бергамо. Впервые за несколько дней ей было так спокойно, что нервы, спутавшиеся в тугие узлы, превратились в тягучую, мягкую субстанцию и диктовали фигуристке только тихие, неразборчивые, но успокаивающие планы. Они не давили, они позволяли ничего не делать в течении почти трех часов и это было почти чудом.       Характерные только одному человеку три медленных стука в дверь прервали ленивые мысли и заставили Кравчук подняться и, шурша привезенными Эмбер отельными тапочками, поползти к двери. Илья стоял, подняв подбородок, выпрямив спину, как у солдатика, и на руках, вытянутых вперёд, держал пакет с олимпийскими кольцами, американским флагом и надписью «Arina Kravchuk» в уголке.       — Задание выполнено, в качестве вознаграждения прошу один такой ма-аленький поцелуйчик, — изобразив размер большим и указательным пальцем, зашел за младшей внутрь спортсмен.       Дверь, как не пыталась остановить Илью Арина, вспомнившая о приближающемся грохоте, хлопнула, эхом отражаюсь от батареи. Кравчук поежилась, Малинин виновно сболтнул «ой», но вскоре весь номер вновь оказался в тишине и стал принадлежать только двум фигуристам. Младшая, поставив пакет на стол, сразу начала разбирать содержимое, морщась, с каждого слота. Старший же постарался подлезть как можно ближе и корчил молящие лица.       — Ты знаешь, как тяжело было нести два пакета? Как тяжело было выпросить и для тебя? Под мою ответственность между прочим отдали. — Кравчук фыркнула.       — Не надорвался?       — Нет, — закачал головой Малинин, не отрываясь от спортсменки. — Можно поцелуй?       — Ну вот, не надорвался же, жив. Значит, потерпишь.       — Чтобы поцеловать тебя мне нужно надорваться? Ну обалдеть как ты меня любишь.       — Откуда ты взял, что я тебя люблю? — закончив с вещами и скинул пакет на пол, усмехнулась Кравчук.       — Знаю. И ты не уходишь.       — Все, отстань, — еле заметно покраснела фигуристка и вновь начала разглядывать принесенную форму.       — А поцелуй?       — Не наглей. — рыкнула младшая.       Илье пришлось отшагнуть и плюхнуться на кровать Гленн, сминая под собой покрывало, одеяло и проскрипевший матрас. Он развалился на нем, вытягивая руки, не помещающиеся на такой маленькой постели, и крупно выдохнул.       Да, утро было не простым. Выматывающим — будет вернее. Но сейчас, лежа в номере Ариши, краем глаза видя как небрежно, но от этого ещё более прекрасно торчат волосы из пучка и тонкая шея наклоняется, выпячивая позвонки из-под тренировочного лонгслива, Малинин был одним из самых счастливых людей, не смотря на приближающийся вердикт о командном турнире. О нем Илья даже не вспомнил, когда Кравчук спереди зашевелилась и повернулась к шкафу, представляя восхищенному зрителю острый нос, небольшие фиолетовые губы и светлые ресницы, иногда прятавшие светло-зеленые, переливающиеся глаза.       — Это кровать Эмбер, — подняв брови, цокнула спортсменка, но убрав вещи, всё-таки села на свою напротив.       — Ладно, надеюсь, она не узнает, что это я. — одним движением перекочевывая к Кравчук и садясь рядом, виновно поджал губы фигурист. — У вас тут миленько.       — Да, это все Эмбер. Не знаю откуда она это все принесла, но выглядит круто, особенно вечером.       — У Эмбер все, что угодно есть. Даже то, что ни один нормальный человек собой в поход не берет, а мы ещё в цивилизации. — оба усмехнулись.       — У неё собой коробка чая. — восхищенно открыв глаза, кивнула в сторону стола младшая. Илья неохотно оторвался от неё взглядом. — Вообще любого, какого хочешь. И кофе. Правда, получается только американо, когда завариваешь кипятком.       — Американо, латте, капучино — все одна гадость. Не понимаю, как может нравиться такая горькость.       — Это лучше твоей сахарной бомбы в шоколадном молоке. — почти прорычала младшая.       Затронули её прелесть. Никогда до антидепрессантов Арина не оценивала кофе по достоинству. Пропив же почти год препараты с седативным эффектом, Кравчук готова была стать спонсором плантаций. Перепробовала разные сорта, разные виды, добавки, кофейни. По праву могла бы стать лицом некоторых, ведь уходящие с карты деньги каждый день говорили скорее не о финансовой безграмотности, а об огромном желании Арины спать, и такой же масштабной необходимости это желание искоренить.       — Ладно, все, прошу прощение, только не убивай. — поднял руки Малинин. — Пойдем в город? Попробуешь Итальянский кофе, такого же ещё у тебя в коллекции нет? В Италии же куча всякого кофе.       — Пошли, я хотела давно. Ты знаешь где? — вставая со своего места, воодушевилась Арина.       — Ну нет, найдем, но погоди, ты поела? Это условие.       — Да, мне Эмбер сказала, что ты принес. — на мгновение стала мягче Кравчук, но тут же взяла себя в руки. — И вообще, что за условия? Это ещё ты мне их ставишь?       — Я тебя тоже люблю, умница.       Медленно привстал Илья, обнимая одной рукой за ощущаемые под черной тканью ребра и голову, что не сопротивляясь прижалась к груди. Он был благодарен, а от осознания как тяжело это могло дастся морально и как тяжело будет потом, когда вина проснется вместе с желанием поесть снова, ещё больше. Может, поэтому поцеловал в голову так нежно, но крепко. Не отпуская и продолжая небольшую дорожку ещё в некоторых местах головы.       — Тогда с меня точно самое вкусное кофе, — не отпуская из рук, в затылок заулыбался старший.       — Отпусти, мне нужно переодеться и расчесаться.       И самостоятельно вынырнув из рук Малинина, оставшегося в комнате с телефоном и поиском такси, точки прибытия, места, снова ушла.       Центр города предстал перед глазами крутящих головами спортсменов совершенно другим миром внутри одного Милана. Маленькие, извилистые улочки, выстеленные камнем подобно венам вели все ближе, и ближе к центру, сердцу города. Но как бы все чаще появляющиеся дорогие бутики, рестораны не старались показать Пьяцца-дель-Дуомо, фигуристы каждый раз сворачивали на какой-нибудь маленький, узенький переулок и вновь скрывались в глухих отголосках песен, ароматах пасты и шумных компаниях.       Редко выступающее из-за туч солнце подсвечивало изящные верхушки старых домов, искусные узоры и мозаичные орнаменты теплым, божественным светом, на котором все цвета итальянской культуры казались ярче. Архитектура, сохранившая историю великой византийской империи, провожала и затормаживала восхищенных зрителей своей роскошью, величием и великолепием, доступным почти только для Ильи и Арины, двух медленно ступающих на камень невеж, всю жизнь перед глазами видевших только лёд и бортики. Красота поражала, но осознание того, что она реальна, до неё можно прикоснуться, а не просто смахнуть пальцем на экране, сражало наповал.       У Ильи разбегались глаза и кружилась голова, словно он пересекает стратосферу по дороге в космос. Посмотреть вокруг — прекрасные фасады, невероятная атмосфера, пропитанная сладким запахом каких-то традиционных угощений. Посмотреть направо — горящие в этой атмосфере рыжим, спускающиеся до поясницы, по дороге извивающиеся в капюшоне волосы и нечеловеческой красоты подсвечиваемое лицо, что немного жмурилось от слепящих лучей, но стоило зайти в тень, как оно расслаблялись. Избыток прекрасного Малинина заставлял глупо, почти нездорово улыбаться на что младшая, изредка поворачивающая, смотрела саркастично подняв брови.       Фигурист и этому был безмерно счастлив. Она рядом, не ушла даже после той дикой глупости, когда желание сказать всем, что она его, что они вместе, сказало быстрее, чем разум успел остановить. И даже если он не может взять её за руку, она шла очень рядом, часто касаясь своим пуховиком его и не переживала из-за этого, не стремилась убежать. Не дернулась и когда чужая рука медленно, сбоку, так, чтобы было видно, поднялась к её голове и высвободила смявшиеся пряди из капюшона, спустив волны сквозь пальцы по спине.       — Они спутались, там? — взволнованно проводя и расправляя острыми пальцами, с надеждой посмотрела спортсменка, крайне переживающая за свой внешний вид в таком очаровательном месте.       — Немного, просто в капюшоне были. — отмахнулся старший, но видя как запереживала Кравчук, поспешил добавить. — Все отлично, ты очень красивая.       В ответ же получил лишь закатанные ещё более зеленые на оранжевом свету глаза и, уже вошедшее в привычку, шмыгание носом.       — Мне нравится, — вновь взглянул на младшую Илья.       — Мне тоже. Почти не думаешь о команднике.       — Я вообще не думал.       — Ты не переживаешь? — искренне удивленно посмотрела на старшего Арина.       — Ну статично. Почти постоянно об этом думаю, и уже как будто не волнуюсь прям сильно. Ты отвлекаешь.       — Это плохо или хорошо?       — Это очень хорошо. Так, один, я бы, наверное, с ума сошел, а с тобой я знаю, что кроме фигурного катания у меня есть кое-что намного ближе и просто волнуюсь иногда. А ты?       — Я не знаю. Я надеюсь, что не буду, хотя все больше в это не верю и все больше из-за этого переживаю.       — Ариш, — глаза опуская на открытую ладонь, спрашивая и предлагая, улыбнулся Малинин. — Если что будем вместе, я то точно буду.       Илья не настаивал, не давил взглядом, напротив, в нем было что-то уже готовое у отказу, но Арина, не крутясь по сторонам, вложила свою ладонь в чужую, коротко выдыхая.       — И ты не хочешь? — спустя паузу, равнодушно спросила Кравчук.       — Нет. — так же спокойно ответил фигурист, всматриваясь в приближающий переулок. — Но я хочу с тобой и если поставят тебя, я тоже попрошу.       — А если в два вида?       — Значит, в два вида.       — Ты устанешь и не успеешь отдохнуть, мужчины раньше.       — Ну на то они и мужчины, я не один такой, кому светит катать два вида. Или ты во мне сомневаешься? — прищурился и посмотрел на младшую Малинин. — Мы, кстати, пришли. Чувствуешь запах своего кофе? — передразнив Арину, усмехнулся.       От расположенного на углу перекрестка, отделанного черным деревом, шоколадными тканевыми навесами и висящими на небольших фонариках растениями, что несмотря на свежую погоду кое-где оставались зелеными и тянулись к заходящему солнцу, заведения, правда тянуло запахом настоящего, черного кофе и следующим за ним шоколадным послевкусием. Вокруг, за небольшими столиками, вплотную сидели люди. Другие то и дело толкали двери, заходя внутрь и вставая в жаркую очередь, которую третья часть не выдерживала и оставалась ждать у скамеек через дорогу.       Никому не было дела до подходящих, еще более медленными, изучающими шагами спортсменов, тем более никто не знал кем они были, но обилие заставило Кравчук вытащить пальцы из чужих теплых, не сопротивляющихся, но сразу расстроенно опустившихся, и замкнуть их в карман красного пуховика. Темп шага не изменился, оба продолжили периодически тереться тканями курток друг о друга.       Дверь с совершенно ненужным при такой посадке колокольчиком сверху открылась Ильей внутрь. Народу было много. Итальянская речь на фоне еще более яркого аромата казалась кричащей, но расчищавшему путь Малинину и тащащейся за ним Кравчук удалось вклиниться в поток и посмотреть друг на друга.       — Ты стой в очереди, а я сфоткаю тебе что там есть. Ты все равно там ничего не увидишь - слишком высоко, — усмехнулся старший, пока младшая искривила губы и посмотрела исподлобья.       Но когда спортсмен исчез за фигурами в длинных пальто, высоких сапогах, Арина поняла, что план был неплохим. Она, параллельно отвечая на пришедшие от Сары сообщения, двигалась не спеша. Он, рьяно огибая людей, пытался вернуться к заметной только из-за цвета куртки и распущенных волос.       — Там куча всего, я тут закинул уже в AI, слушай. — гордо подняв палец, словно читая не меню, а научную статью, начал фигурист. — Латте макиато…       — Нет, не люблю на латте.       — А макиато, это, разве, не другое?       — Не особо, что дальше? — также склонилась к телефону Ильи Арина.       — Просто Макиато, это короче с «пятнышком» молока или пены?       — Ну-у, давай дальше.       — Ма-рок-ки-но, — по слогам собрал спортсмен. — Эспрессо, какао-порошок, шоколадный сироп и немного молочной пенки. Ну вот, это уже попытались исправить шоколадом. — всё-таки никак не удержался от комментариев.       — Интересно.       — Аф-фо-га-то. My God, кто такие названия придумывает? — поднял брови Малинин. — Это тоже неплохо, прикинь, с шариком ванильного мороженного.       — Прикинула, это давно делают везде.       — Серьезно?       — Да, кофе не заканчивается кофемашинкой дома.       — Ладно, ну и короче, ко-рет-то.       — Что это?       — Тебе понравится, но я это не куплю.       — Ну, так?       — Это кофе с алкоголем, double kill.       — Пф, я сама себе куплю. — поправив волосы, закатила глаза фигуристка.       — И сердце откажет, ага.       — Отказывают у тебя мозги, там же не столько алкоголя чтобы…       — Тебе нельзя. — перебил заключением Илья. — Ты мне нужна живая и здоровая.       — Я уже не здоровая, — цокнула младшая.       — Ты замечательная.       В первые секунды Арина ничего не ответила — не смогла. Глаза сами опустились в пол, рассматривая свои кроссовки на фоне каменного пола, переливающегося от теплых ламп на потолке. Пальцы вплелись друг в друга, образуя то замок, то другие несуразные фигуры. И затылок, единственный оставшийся в открытом обозрении Малинина, ясно чувствовал с каким трепетом и щемящей нежностью смотрел Илья.       — Новое слово выучил? — так и не подняв голову, пробубнила Кравчук, но наклонившийся чуть ближе спортсмен попытался разобрать. — В Duolingo такого нет.       — Да, нет. Оно само образовалась, когда тебя увидел, — младшая не выдержала и кинула взгляд вверх, тут же, искривившись, прячась обратно.       — Заткнись.       — За поцелуй, — поднял руки фигурист.       — Ты не ахуел?       — Тогда не заткнусь, милая, — Арина зарычала. — Один поцелуй и я молчу почти весь день.       — Хорошо, хорошо, только перестань сюсюкаться.       — Что перестать?       — Говорить так перестань. — до скрипа сжав зубы, держала себя в сжатых кулаках младшая.       — Как так? — подняв брови и улыбнувшись ещё больше, издевался в ответ старший.       — Илья, ты понял. Заткнись!       Не выдержала Кравчук и, пнув плечом чужую грудь, уже хотела отступить на пару шагов, чтобы спрятать свое пылающее красным стыдом лицо. Но и это не вышло. Малинин ухватил чужую руку, подтянул к себе спиной и, закинув руки на плечи, обнял. Выпускать, не смотря на свирепую спортсменку под подбородком, Арину Илья не планировал, а чтобы и ей это стало понятно чуть перенес вес вперёд, наваливаясь сверху.       Вокруг было, правда, много людей, но всем было все равно и через некоторое время стало и Арине, признавшей свое безвыходное положение. Она продолжила равнодушно игнорировать щекочущие висок, светлые и отросшие волосы, достав телефон с перепиской с Эверхадт. Малинин на некоторое время стал участником крайне увлекательного диалога о новом гиперфиксе общей подруги на каком-то гонщике, даже увидел пару фотографий, на которые молчаливо, но многозначительно переглянулся с Кравчук и очередь пошла чуть быстрее.       Из, очевидно, популярной кофейни фигуристы как не странно вышли с двумя стаканами: с шоколадным мароккино для Арины и ванильным аффогато для Ильи, которую спустя несколько улиц полетел в мусорку у супермаркета со словами «простите мою неграмотность, но я за газировкой». Кравчук и не думала злиться, а как только довольный старший вышел с обычной фантой в руках, вообще не сдержалась и смеялась ещё несколько беззаботных переулков, в которых не было фигурного катания, льда, медалей и командника. В которых Арина и Илья не были спортсменами, от которых чего-то ждет Федерация, зрители и они сами, а были обычными отдыхающими детьми.

***

      — Вы не опоздали, — потянув губы вверх в подобии улыбки, первая из всех повернутых на подошедших лиц заговорила Эмбер. Судя по тому, как дернулась Эмили, это были первые слова за последние полчаса ожидания.       Восемь спортсменов, кое как поместившиеся на двух белых диванах и коврике под ним, и тренеры, ходившие вокруг с руками за спиной, равнодушно провожали каждый шаг пришедших одиночников до охраняемого Гленн угла. Роман Александрович, кивнув, поменял позицию рук и сложил их на груди, но более от него не было и жеста. Он невольно стал участником молчаливой, поглощенной темными, липкими мыслями, секты, что не обращала внимание ни на один звук в холле и презирала любой осуществимый кем-то из участников, будь то чих или шарканье широкий штанов.       К моменту, когда Кравчук оказалась участником этого альянса, она уже идеально подходила по всем параметрам: молчала, пережевывая собственные губы, с каждым шагом ступала все тише и голова изнутри уже облепилась черным налетом. Вжавшись в угол между спинкой и подлокотником, Арина перестала дышать, на собственных легких ощущая тяжесть воздуха и его колючесть в груди. Теперь стало ясно почему в помещении было так холодно — не выдыхал никто.       Илья, расположившийся на подлокотнике, тоже. Он был рядом, Кравчук головой, при желании, могла задеть его ребра под толстой курткой, но он был очень далеко в своей голове. Впервые младшая не верила Малинину, что он не волнуется, что он просто постоянно об этом думает. Его лицо было таким же бледным, спина такой же скрюченной и плечи не поднимались, сигнализируя о подаче кислорода в легкие. Он боялся так же, если не больше, чем все вокруг деревянного журнального столика с вазой. Настолько, что не мог сказать ни слова, видя как Арина теребит пальцы, не мог ее коснуться, пока самого изнутри разъедал страх.       Его отберут. А что дальше? Завтра впервые выходить на олимпийский лёд по полными огромными трибунами людей, жаждущих великолепного выступления? А если он не готов? Если на будет идеального? Он подведет, понесет вину и давление ожиданий не только к себе, но и ко всей команде. Ведь, команда отныне тоже то, от чего хотелось убежать и спрятаться, боясь увидеть разочарование. Ужас накатывал с каждым поворотом воображения.       Илья не готов.       Каких-то четырнадцати лет в спорте было мало, нескольких лет каторжной подготовки к Милану было мало, пяти дней на арене, олимпийском льду, среди тех самых трибун было мало, Ильи было мало. Он не может. Что это вообще значит? Он должен. Обязан. Здесь нет места желаниям, времени и попыткам. Здесь нет места Илье.       Нужен Quadg0d.       — Снова здравствуйте, дорогие атлеты, спустя долгие расчеты и разработки стратегии, федерация готова огласить участников короткой программы и ритм-танца командного турнира на Олимпиаде 2026 в Милане.       Сердце пропустило удар, затем второй, третий. Арина знает, что будет, но отчаянно боится услышать свое имя в предначертанном ей списке. Это похоже на отрицание реальности, на попытку сбежать в безопасность, правда, поджав лапки. Только не получается. Все тщетно. Также, как целый год насилия над собой, слитый в этот командный турнир и ничего не стоила её борьба. Вернее стоила, но только статусу федерации, а она, так, выгодный солдатик, пушечное мясо.       Арина не может. Она знает, что не хочет, что до последнего будет чувствовать ответственность за остальных, стараться, не облегчит контент, учитывая конкуренцию, и знает, что не выдержит. Что быстрее сломается и слетит с катушек: ментальная или физическая выносливость — не известно. Но что-то рухнет без шанса на восстановление.       — Спортивные пары представляют Элли Кам и Дэниел О’Ши.       Тишина.       — Ритм-танец исполняют Мэдисон Чок и Эйвон Бейтс.       Тишина.       — Короткую программу в женском одиночном исполняет Эмбер Гленн.       Тишина.       — Короткую программу в мужском одиночном катании исполняет Илья Малинин.       Конец…