За гранью добра, зла и школьных шуток

И, когда все вокруг затихает… О да, Фаенон вновь ощущает себя победителем, спускаясь со сцены без единого намека на то, сколько нервов сожжено за дни подготовки. Коронный образ все еще здесь. Фаенон ловит на себе пару взглядов, что одновременно ощущаются и одобрительными, и завистливыми, и даже безразличными, но решает не разбираться, ведь какая разница? Важен только один… Ах, вот же оно! Теперь все должно быть достаточно просто: договоренности соблюдены; победа на дебатах — свидание — немного больше усилий: подмигнуть, остановившись рядом, капелька флирта — финишная прямая, и Анакса уже падает в обморок, не выдерживая напора обаяния и чужой воли, что даже троянцы забили бы на деревянный дар, предпочитая абсолютную и неоспоримую исключительность ума Фаенона. Вкус на парнокопытных у них все-таки имеется. Полная погибель собственной автономии перед интеллектуальным фатализмом. Эх! Звучит как название главы, которую никто не дочитает. Кроме Анаксы. Если бы ничего не получилось, то Фаенон определенно расстроился бы. Это была бы огромная ошибка. Даже Демиург, в конце концов, мог ошибаться. Фаенон не Демиург — это шок — и ошибки совершает с закономерной периодичностью, зато сейчас не обосрался. Успех! «От меня что требуется?», — спрашивает Демиург, но ответа не следует, только поданная на будущее туалетная бумажка. — Итак! По предварительным ожиданиям Фаенона, Анакса должен моментально оторвать внимание от диалога со стоящей рядом девушкой, чьи заколки дробят свет ламп, рассыпая холодный фиолетовый спектр на каждую стену залы. Но… этого не происходит? Потому что к нему внезапно относятся хуже, чем к официанту, который не вовремя принес счет и перебил очень важную беседу по инвестициям в крипту: Анакса поднимает палец, жестом указывая подождать и очерчивая дистанцию, пока не закончится его собственный разговор. И вот статус субъекта теряется, и ты превращаешься в объект ожидания. И что оказывается самым смехотворным: Анакса даже не поворачивает головы, лишь бросает беглый взгляд, чтобы тут же вернуть внимание обратно к собеседнице. Восторг! Все, как и в воображении. Наяву. Заколки, на которые пристально глядит Фаенон, все еще остаются случайно подмеченной деталью, на которую он не хотел бы даже распространять внимание, но так уж вышло, что их обладательница конкурирует с триумфатором за место под солнцем. — В понедельник после четырех, — Анакса поправляет манжет на запястье и кивает, когда девушка прощается с мимолетным «спасибо» и бросает беглый взгляд на Фаенона, направляясь к выходу. Зачем она на него посмотрела? На внешний вид? На лицо? Это была улыбка или… У него просто что-то на лице? Ну все, беда бедой. Ладно, неважно. — Итак… — тянет Фаенон. — Определенные рецензии? Слишком широкая улыбка для человека, которого встречают изогнутой бровью. А следующее… следующее вообще бьет под дых: — Аргументация во второй части была слабовата, поэтому в итоге выехал ты на исключительной харизме. В академической среде подобное не котируется. Фаенон давит нервный смешок. Стоп. Он нервничает? — Ох, перестань. Это сработало! — Просто помни, что аплодисменты зала — это не демонстрация ума, а лишь признание умения быть убедительным и эффектным, — он переводит взгляд на часы, висящие на входе за чужой спиной. — Что-то еще? «Что-то еще»? Голос застревает в горле, как поток тошнотворной желчи, возвращаясь в желудок и свариваясь в кислоте. Практически пищеварение из мыслей. Это все остаточный стресс после дебатов? Вздор. Они тут ни при чем, он просто боится вопрошающих пауз, где не имеет права на молчание. Хотя Анакса, в любом случае, его мнения не разделяет, при всей его любви превращать выступления в театр софистов и приносить истину в жертву зрелищу. С некоторыми спорить бесполезно, а аплодисменты большинства — это все еще признак дешевизны. — М, какие планы на вечер? — иногда сменить тему — хорошая тактика, где главное найти ключевое слово. — Приехать домой и сесть за проверку работ, — Анакса выдыхает ртом, поправив сумку на плече и отворачиваясь в сторону выхода, делая первый шаг. Каждый час суток продолжает сопровождаться определенным порядком в хаосе, и сегодняшний день не обязан внезапно стать исключением. Фаенон, предсказуемо, следует за ним. — Да ну, ты так жесток, серьезно? — Фаенон, — возможно, у Анаксы начинается мигрень. По крайней мере, так кажется, когда он сжимает пальцами переносицу и слегка ускоряет ход, двигаясь… Куда они, кстати, идут? Коридор гудит лампами, пока пол продолжает отражать их обоих размытыми силуэтами. Фаенон держится на полшага позади, чтобы удобнее смотреть на Анаксу, у которого наплечная сумка бьет по бедру при каждом шаге, пока рука скользит по перилам лестницы и голова кивает встречному преподавателю, не замедляя хода и не меняя выражения лица. — Ты так гордишься этим выступлением, будто открыл новый закон физики, но на деле просто перевел высокую истину на язык вульгарного большинства с моей любезной подачи, хоть и, — он взмахивает рукой в воздухе, придавая словам определенный объем, — облекая ее в более доходчивую для невежд форму. Продолжай создавать тени на стене пещеры, дабы толпе было красиво и понятно, но от меня ты сейчас что хочешь услышать? Теперь Фаенон внезапно скатился до статуса «паразита-распределителя», который прижился, на удивление, легко. Да и пусть. Паразиты, как известно, выживают в любых условиях, в отличие от хрупких гениев, что ломаются от непосильного груза собственного совершенства. В конце-то концов, кто-то же должен заниматься миссионерской деятельностью среди варваров, что ослепнут, если будут так долго смотреть на солнце. Правда, непонятно, когда он научился так ловко выворачивать чужую желчь себе на пользу. — Как некрасиво так отзываться о своих коллегах, — Фаенон цыкает себе под нос. — Не цепляйся к словам, — Анакса открывает ключом дверь кабинета и проходит внутрь, чтобы оставить на столе пару папок из сумки, заменив их на другие. Да, шли они, увы, не в сторону выхода, но возможно в этом есть и определенные плюсы. Например, Фаенону все еще позволено побольше времени провести рядом, пока Анакса не сядет в автобус и не уедет домой, перестав отвечать на любые входящие сообщения до понедельника. — Предпочитаю цеплять тебя всего сразу… Анакса не дает продолжить, кинув в его сторону неодобрительный взгляд и захлопнув за ними дверь кабинета, теперь уже направляясь из университета. — Знаешь, что самое скучное в твоем выступлении? — М? — Я все это уже видел. В двенадцать лет и в пятнадцать. Сегодня твоей слабостью оказалась сентиментальность толпы, — он добавляет тихое «спасибо» и «до свидания», отдав ключ от кабинета на вахту, прежде чем вернуться к собеседнику. — И ты весьма удобно этим воспользовался. В лицо бьет промокший ветер, что путает волосы, стоит только выйти на улицу, зябкость пробирает до самых костей, а Анакса плотнее кутается в шерстяное пальто, прижимая лацканы к груди. — Вот только для некоторых с таким успехом ты до конца останешься мальчиком, который считает, что громкий голос способен заменить правоту, — он роется в сумке, достав телефон и проверив расписание общественного транспорта. — И эти некоторые, как сегодняшний оппонент, уже через пару лет смешают с грязью любое твое выступление. Кажется, Фаенон впервые за день потерял дар речи. — Хороших выходных, — сует наушники в уши, бегло спускаясь по ступенькам. — Эй, а как же! — да, увы, Анакса уже его не слышит, оставляя смотреть на удаляющуюся спину. — Свидание… — бормочет в воротник, засунув руки в карманы так глубоко, будто там действительно можно было бы найти остатки его достоинства после этих тщетных попыток в разговор. Да и коронный образ как-то внезапно молчит.

***

Тетрадь раскрыта на сорок третьей странице, учебник — на двести шестнадцатой, и все лежит параллельно друг другу с точностью, которая со стороны может показаться маниакальной. Это просто: когда вокруг ничего нельзя контролировать, ты пытаешься контролировать хотя бы расстояние между тетрадью и краем парты. Жалкое утешение, но и оно считается, когда речь идет о выживании в агрессивной школьной среде. И пусть себе там хоть Марк Аврелий в своих «Размышлениях», хоть еще кто, утверждает, что истинная свобода начинается с принятия того, что от нас не зависит, Анакса находит куда больше свободы в тех вещах, которые от него зависят целиком, пускай они и сводятся к элементарному расположению канцелярии на столе. Фаенон опаздывал. Разумеется, он опаздывал, потому что Фаенон по определению существует в собственном часовом поясе, где время подчиняется его настроению, желанию задержаться у чьего-то шкафчика, бросить что-то через коридор, рассмеяться и приобнять идущую рядом подружку, и только потом, может быть, вспомнить, что где-то его ждут. Слово «ждут» Анакса тут же мысленно зачеркивает, потому что оно подразумевает заинтересованность, которой здесь нет и не предвидится. Никогда. Вообще ни-ко-гда в жизни. Преподаватель назначил им совместную подготовку, и Анакса явился, потому что так было нужно, и будет сидеть, пока это нужно, и уйдет, когда это просто перестанет быть нужным. Но во всей этой цепочке нет ни одного звена, связанного с его собственным желанием. А будь у него выбор — свобода перестала бы быть эфемерной. — Ты опоздал, — Анакса не поднимает головы, переворачивая страницу учебника, чтобы сделать новую заметку в тетради. — Спасал бабушку, залезшую на дерево, и помогал котенку перейти дорогу, — бодро отмазывается Фаенон и плюхается на стул. Внимательный взгляд Анаксы отслеживает каждое движение возникшего рядом субъекта, и если уж пытаться этот взгляд расшифровать, то в нем можно прочитать целую монографию о выдержке формата и содержания «как устроено терпение в условиях хронического стресса», но снаружи — все еще ничего. Ни тени веселья, ни раздражения, ни даже пренебрежения к чужой беспечности, которую Фаенон наверняка ожидал и, возможно, даже хотел. Увы и ах, Анакса не собирается дарить ему подобное, ведь даже царапины чужого эго — это форма близости, а близость, как известно, — привилегия. Переглядки затягиваются, и у Фаенона явно рождается острое чувство, что от него чего-то ожидают. — Так и… на чем мы остановились? — капитулирует первым, в своем привычном жесте взъерошивая волосы. Анакса знает, что всякий раз после этого жеста кто-нибудь рядом… чаще девочка, реже мальчик, но всегда кто-нибудь да смягчался в лице и демонстрировал восхищение тихим «ах». Удивительный волшебный эффект от засаливания корней волос грязными руками. Но сам Анакса лишь неохотно подвигает к Фаенону свои записи, начиная объяснять, с чем им предстоит сегодня поработать. Несмотря на объем и, как кажется, «перемирие», пока они находятся одни в стенах класса, чувство, что сидишь на иголках, не пропадает. Фаенон рядом — это всегда про «балансирование на краю» и ожидание подвоха из колкости, которая прилетит и воткнется между ребер прежде, чем успеешь выставить руку. Анакса конечно замечает, как чужие попытки отшутиться, увести разговор или сказать что-нибудь смешное не увенчались успехом. Точнее, как замечает — является виновником, но, к сожалению, не испытывает от этого удовольствия. Хотя, возможно, когда-то испытывал бы. В те годы, когда обида еще была свежей и требовала симметричного ответа. И пускай через час Фаенона почти начинает мутить от перспективы, что это тоскливейшее времяпровождение после уроков будет ждать его до конца недели, — Анаксу этот исход устраивает куда больше, чем альтернатива, в которой между ними образовалось бы что-то, хотя бы отдаленно напоминающее комфорт. Минуты становятся невыносимо растянутыми, и в какой-то момент чужой голос, что последние полчаса заполнял кабинет ненужными комментариями, шутками и попытками вытянуть малейшую реакцию, затихает. Совсем — аж мир вдруг становится таким, каким Анакса привык его любить. Он поднимает глаза. Фаенон лежит щекой на скрещенных руках, подвинув в сторону конспекты и ровно, тихо дышит. Анакса слышит только далекий гул школьного двора за окном. Белые волосы рассыпались по рукавам, несколько прядей упали на лоб и чуть колышутся от дыхания. Глаза закрыты, рот приоткрыт. Длинные светлые ресницы отбрасывают тень на скулу в косом свете из окна, и вся эта привычная, раздражающая, нагловатая конструкция, которая обычно называет себя «Фаеноном», сейчас зачем-то выглядит совершенно иначе. Она не должна так выглядеть. Он не должен. Они. Их. Евоный. Который тамошний. Тутошний, точнее. Лицо у Фаенона без улыбки и без этого вечного выражения «я знаю, что ты на меня смотришь, и мне это нравится» просто — вот. Расслабленное, чуть усталое, мягкое в тех местах, где обычно острое, с ямочкой на щеке от того, что прижался к запястью, даже морщинка между бровей разгладилась. Анакса должен разбудить его сразу. Был. «Должен был»: сказать что-нибудь холодное и возвратиться на привычные координаты, где Фаенон раздражает, а Анакса терпит, и между ними ничего, кроме вынужденного сотрудничества и грамотно выстроенной дистанции. Вместо этого ручка замирает над тетрадью. Странное ощущение, похожее на то, которое испытываешь, когда случайно заглядываешь в чужое окно, проходя мимо вечером, и видишь что-то до неловкого домашнее. Спящий Фаенон выглядит мягче и уязвимее; как, вероятно, выглядел бы всегда, если бы не превращал каждую секунду бодрствования в представление. Анакса ловит себя на мысли, что этот Фаенон ему совершенно не знаком и что знакомиться с ним, наверное, опасно, потому что одно дело выстраивать стену против человека, который тебя раздражает, и совсем другое — против человека, который мирно спит на расстоянии вытянутой руки и не знает, что на него смотрят. Меньше вытянутой руки. Анакса замечает это и тут же ненавидит себя за излишнюю наблюдательность. Прядь волос на лбу Фаенона сдвигается от очередного выдоха, закрывая бровь и попадая на дрожащие ресницы. Пальцы Анаксы, секунду назад державшие ручку, дергаются на столе. Он хочет отрубить себе их в это же мгновение. Почему тело вообще рассматривает возможность, которую разум даже не собирался формулировать. Отвратительно. Возвращается к тетради. Дописывает строчку. Менее ровный почерк, чем обычно. Заметит исключительно тот, кто знает его почерк наизусть, а таких людей в мире ровно ноль. В данную секунду этот самый «ноль» — Анакса. Проходит, может минута. Может быть, три. Может быть, те самые «невыносимо растянутые» минуты, которые тянулись до этого, продолжают тянуться. Может, Анакса просто слишком много думает и тянет их сам, но это не стоит продолжать. — Ты не слушаешь, — вырывает Фаенона из сновидений, которые явно были где-то далеко от двести шестнадцатого параграфа. — Хотя да, действительно, я забываю, что из нас двоих это больше всего нужно мне. Закатывает глаза, не скрывая вырвавшегося раздраженного вздоха, и эта маленькая утечка эмоции злит больше, чем само наличие Фаенона в близлежащем пространстве. — А? Одна буква, которая даже словом-то не является. Гребаный звук, означающий что Фаенону нисколько не стыдно. И стоило бы, наверное, восхититься этой способностью к абсолютной непринужденности, но у Анаксы это не вызывает ничего позитивного. — Ничего. Если ты даже не собираешься слушать, то скажи об этом преподавателю, потому что я не желаю тратить свое время впустую, — отворачивается к своим заметкам, точно ставя точку в сегодняшнем дополнительном занятии. Финальный знак препинания. Не запятая, нет, не подумайте: предложение точно окончено. Анакса ожидает звук собирающихся вещей, за которым последует шорох портфеля и скрип стула. Даже готовит внутри что-то, напоминающее облегчение, вот только… Ничего не происходит. Фаенон не уходит. И внутри так неуместно екает, что Анакса ненароком переворачивает страницу чуть резче. Потому что Фаенон, которому проще всего было бы встать, пожать плечами и найти кого-нибудь поинтереснее, сидит. И столь неожиданное упрямство от человека, который обычно бросает все, что перестает его развлекать, вводит в ступор. — Да ладно тебе, я заслушался просто, — Фаенон притягивает чужую тетрадку к себе, рефлекторно натягивая на себя свою самую обаятельную улыбку. — Так увлекательно рассказывать — ну просто талант! К счастью для Фаенона, его теплый и дружелюбный голос практически никогда нельзя было расценить как сарказм. Настолько он умел идеально контролировать каждую нотку в мягком тембре. Анакса бросает на него беглый взгляд и тут же впивается им обратно в учебник, поправляя тот на столе из идеально ровного положения в педантично-маниакально ровное. Ненужный жест. Или нужный. Или нет. — И что я говорил? — тем не менее, голос Анаксы звучит обычно. Хотя бы потому, что если он перестанет так звучать, то Фаенон заметит все раньше него самого. За образовавшуюся паузу ответа не следует. — Понятно, — кивает сам себе. Словно приходится разговаривать с ребенком, который не способен долго концентрироваться ни на чем. Как и любой парень, Фаенон редко придает эмоционального окраса каким-то отдельным словам, но сейчас бровь на его лице на секунду кривится. — Завтра в то же время, — вставая, Анакса начинает собирать вещи. — Э-э, слушай, — рука снова ерошит волосы на затылке, пока ноги снова качают тело на стуле. — Давай на часик-два позже, а? У меня есть… Запинается. Анакса ловит это краем внимания, ведь Фаенон запинается настолько редко, что само явление заслуживает отдельного параграфа. — Некоторые дела, в общем. — Мне все равно, можешь не приходить. О, Фаенон очень бы хотел, но не может. — Окей, я уже понял. Можем просто встретиться где-нибудь. Тишина после этих слов превращается в то, что Анакса безошибочно распознает как чужой внутренний расчет и быстрый перебор вариантов, где «нейтральная территория» возникает первой и сразу же отбраковывается. Как он мог забыть? Нейтральная территория — это же люди, а это, соответственно, взгляды, а взгляды, в свою очередь, — слухи. «Че, тусуешься с тем странным?». Совсем другая история. Анакса все это понимает. — У тебя или у меня? — единственное, что приходит на ум Фаенону. — Нет. Анакса закидывает школьную сумку на плечо, уходя к двери. — Что? «Нет» — это единственное слово, которое Фаенон практически никогда не слышит в свой адрес, и потому подхватывает портфель, подскакивая с места и в два шага оказываясь в коридоре. — Подожди-подожди! — он находит Анаксу уже на полпути к главному выходу, опережая и разворачиваясь, чтобы идти задом, но лицом к собеседнику. — У нас на все про все пару дней осталось, не будет у нас потом времени наверстать. — Это должно быть моей проблемой? Я прекрасно работаю один. А если тебе больше всех надо, то отмени свои дела и приходи, — Анакса утыкается в телефон, параллельно надевая наушники. — Ну ало! Это неприлично, когда с тобой говорят, — одним резким движением Фаенон вырывает гарнитуру, пряча ее за спиной. — Базовый этикет, знакомо? Красивая, но хамская улыбочка растягивается на губах. — Каждый раз выдергивать у меня из рук мои вещи — тоже далеко от образца для подражания, — сквозь зубы, выглядывая из-под челки. Внутри уже закипает и поднимается к горлу, но показать значит проиграть. — Так что… эй! Осторожно! Эй! Поздно, потому что беспечно шествующий спиной вперед Фаенон врезается в высокую подставку, которая громко падает, а вместе с ней и несколько горячо любимых директором растений. Глиняные горшки разбиваются, земля рассыпается по кафелю, а Фаенон едва удерживает равновесие, чтобы не свалиться на осколки. — Вот блин! — пальцы пугливо хватаются за волосы, пока зрачки ошарашенно бегают по катастрофе на полу. — Молодец, — фыркает Анакса, оглядываясь назад. В пустом коридоре слышатся приближающиеся шаги. — И что теперь делать? — Без понятия, но уверен, что ты прекрасно с этим справишься. — Я? Ты тоже тут был! — Отдай наушники и не приплетай меня сюда, — брови недовольно сходятся на переносице, когда Анакса протягивает руку, чтобы забрать свое. — Блин, кто-то идет. — Фаенон вглядывается в коридор над головой Анаксы, видя, как из-за угла выходит. Плевать! Абсолютно не важно, потому что в следующую секунду Фаенон хватает протянутую руку и бежит в противоположную сторону, прямо к лестнице, которая ведет к выходу на задний двор школы. — Эй! А ну стоять, негодяи! — кричит им кто-то вслед. — Вот я узнаю кто это сделал! Ну я вас! Но Фаенон уже не слышит, заливаясь смехом, и дверь лестничной клетки захлопывается за ними. От полнейшего шока Анакса даже не сразу понимает, что произошло, и приходит в себя только когда со сбившимся дыханием оказывается на улице. Все, что было мгновение назад, остается по ту сторону двери, вместе со школой, криком, осколками, землей на полу, здравым смыслом и остатками достоинства. И еще одно: его ладонь все еще сжата в чужой руке. Анакса ведь бежал, хоть и не собирался; бежал даже тогда, когда каждая его клеточка протестовала. Он мог бы остаться и спокойно объяснить, стоя среди осколков, что он тут ни при чем, но вместо этого тело, предавшее разум, подстроилось под посторонний ритм и ускорилось, позволив ногам решить за голову. Такое с Анаксой впервые, ведь обычно голова решает за все: ноги, руки и особенно ту их часть, которая сейчас сжата в чужой ладони. — Все с головой в порядке?! Зачем было меня хватать и бежать?! Громче, чем Анакса привык. Вау. Фаенон умудрился вытащить из него крик, который явно хранился для исключительных случаев, которых за всю школу набралось два с половиной. И только посмотрите: один из них вот, стоит напротив, раскрасневшийся, растрепанный, задыхающийся от смеха, с блестящими глазами, в которых ни капли раскаяния. И почему-то это порождает у Фаенона новую волну смеха. — Да что смешного? — А-а-а. Фу-ух. Господи, никогда не думал, что мне придется убегать от препода с тобой. — Я не просил меня за собой тащить! — Это своеобразное «спасибо» за то, что я спас тебя от наказания? — Фаенон лукаво улыбается, играя светлыми бровями. — Не за что. — Меня-то? Я даже не виноват. — Ага, вернись и скажи это ей. Кажется, кричали вслед нам обоим. Анакса шумно выдыхает, принимая поражение, потому что прекрасно осознает, что жаловаться на Фаенона бесполезно. В лучшем случае виновниками признают обоих, в худшем… — Отпусти, — Анакса резко вырывает свою руку из крепкой хватки. Фаенон даже на время забыл, что сжимал тонкую ладошку. И первым же действием он неловко оглядывается, надеясь, что они одни, а, убедившись, облегченно опускает напряженные плечи, на секунду прикрыв глаза. Разумеется. Анакса знает эту арифметику наизусть, ведь та проста и неумолима, как таблица умножения: на людях подножки, стулья, тетради на полу, хохот свиты, а наедине — «да ладно тебе», «заслушался». Две колонки, которые никогда не сойдутся, потому что в одной записано все, что Фаенон позволяет себе при свидетелях, а в другой — то, что позволяет себе в тишине, и между этими колонками пропасть размером в целую школьную жизнь. Горячее давление чужих пальцев исчезает, но фантомное ощущение на коже остается. Удивительно, как они позволили себе увлечься. Почти без единого подкола и насмешки. — Так значит завтра у тебя? — отдышавшись, спрашивает Фаенон. — Я же сказал, что нет. Фаенон вытягивает из кармана наушники, с издевкой поднимая их над головой. Рождается странное ощущение дежавю, которое испытывают оба, но ни один из них не согласится с этим вслух. Оно значило бы признать, что между ними существует история, которая всегда предполагает продолжение. — Я не хочу сидеть с этим на выходных. — А я похож на того, кто горит желанием? — Если только в твоих планах не было провести со мной свободные от школы дни. Наглость, помноженная на обаяние, помноженная на безусловную способность не слышать «нет».

***

Фаенон решает не идти домой. Не потому что там плохо. Просто там Мидей, а Мидей — это вопросы, на которые придется отвечать лицом вперед, не скрываясь за смс-ками, где все нормально и ситуация под точным контролем. Там зеркало в общей душевой, в которое придется обязательно посмотреть и увидеть человека, которому только что пожелали хороших выходных, вместо свидания в кинотеатре. А еще там потолок, в который Фаенон будет пялиться. Поэтому, открыв дверцу кофейни с мягким чмоком резинового уплотнителя, Фаенон проходит внутрь, внося вместе с порывом ветра запах уличной сырости и выхлопных машинных газов. Сразу начинают мешать снующие туда-сюда люди, каждый со своим маленьким кризисом в голове, который почему-то требует именно латте здесь и сейчас, а также обязательно поближе к стойке и на последнем свободном месте. Он одновременно любил и ненавидел кафешки в плохую погоду. С одной стороны, здесь, в отличие от холодной и недружелюбной улицы, было тепло, и этого тепла хватало хотя бы на иллюзию, что мир к тебе не совсем равнодушен. С другой — эта мысль приходила в голову каждому промокшему идиоту в радиусе трех кварталов, и вот ты уже стоишь в очереди из двенадцати таких же мокрых экзистенциалистов. За стойкой бариста работает с безразличным выражением лица и некоторой сосредоточенностью, сохраняя легкое презрение к тем, кто не может определиться между овсяным и миндальным. Кофемашина шипит, как радиатор в общаге, и этот звук странным образом успокаивает. Пока Фаенон ждет своей очереди, уставившись в затылок впереди стоящего парня в худи с надписью «Неси позитив», ирония которой, видимо, не распространяется на манеру громко говорить по телефону в помещении. Фаенон невольно задумывается: сколько всего пришлось принести в жертву его собственным амбициям? И были ли они вообще собственными? Или так умело навязаны годами: мамины «ты же способный», ее же «не позорь фамилию», тренерскими «ну давай, тебе же легко дается»? Все это вросло в кожу, как татуировки, которые люди набивают в восемнадцать, а в двадцать пять жалеют. Все говорили, что «лучшим» быть легко: много ума не нужно. Перестань тратить время на показуху — зацепись и найди момент. Но проигравшие редко становятся друзьями победителей. Если ты хочешь побеждать и так, и этак, но сегодня — да, завтра — нет (потому что не сошлись звезды), то большинство от тебя откажется. Ты даже не заметишь, в какой момент стал лишним. Однажды просто обернешься, а за спиной пусто. И ведь секунду назад еще был слышен чей-то смех. Только футбол в средней школе сможет внушить тебе, что соперничество, ничья или «участие» могут доставить радость. Будем честны, никакого задора и счастья в этом нет. Телефон вибрирует в кармане. @Mydeimos: как будешь идти в общагу захвати чипсов и попить. Разумеется. Среди всех возможных текстовых сообщений, которые мог бы получить человек, только что переживший публичный интеллектуальный взлет, а сразу после — унижение, замаскированное под преподавательскую критику, — просьба купить чипсы. Мидеймос, конечно, не знает контекста. Мидеймос знает, что в комнате закончились чипсы. И в иерархии его потребностей это, безусловно, занимает первое место. @Phainon: я буду поздно @Mydeimos: ты пошел бухать во славу дебатов? @Mydeimos: или что «Или что» в переводе с мидеймовского означает примерно: «Я чувствую, что что-то не так, но спрашивать напрямую — это как обнять тебя на людях, а мы оба знаем, что это перебор и вообще слишком по-гейски, поэтому будет просто вот так». Целая философия в двух словах. Анакса бы оценил лаконичность и, наверное, даже процитировал бы Витгенштейна. Но Фаенон опять не Анакса, не Демиург и кто такой Витгенштейн в душе не ебет. Если предложение необязательно, оно бессмысленно и приближается к значению нуля, как говорится. Великий автор этой цитаты, наверное. @Phainon: или что. @Mydeimos: ты ответить нормально можешь? Дебаты были отличным спектаклем, который пришлось сыграть, показав улыбчивое и мягкое лицо представителя академической среды, и получилось, кажется, убедительно. А сейчас больше нет смысла прикидываться, в особенности перед Мидеем, который видел тебя и пьяного, и блюющего, и радостного, и лежащего в полумертвом состоянии на скамейке раздевалки после тренировки, и тра... когда Мидей зашел в комнату в неправильное время, и когда Фаенон врал, что все нормально… И никогда Мидей не комментировал. Что он вообще может, блять, на это ответить? «Привет, я беру раф на безлактозном с лавандовым сиропом, потому что человек, ради которого я жрал листы про CRISPR, отправил меня домой, окатив безразличием (так трагично, но зато столь поэтично). А еще он отдал мне свой галстук, и я до сих пор его не снял, и если ты спросишь почему, то я скажу, что холодно. Моя сонная артерия так одиноко замерзла, ты б знал». @Phainon: сорян, у меня нет настроения. @Mydeimos: печатает… @Mydeimos: печатает… @Mydeimos: печатает… Три раза. Охуеть, три раза Мидей набирал что-то, стирал и набирал снова. Для человека, у которого средний ответ занимает полторы секунды и четыре слова, из которых два — мат, то была целая эпопея. Что он там пытался написать? @Mydeimos: ладно. придешь расскажешь. Фаенон отпускает телефон экраном вниз и прячет в карман, пока оглядывается вокруг, чтобы именно в момент, когда он уже почти нашел подходящий угол стены, чтобы подпереть голову и сделать вид, что то — его осознанный выбор, — его окликают: — Извините, вы ищете место? — нежный голос с выработанной привычкой к полутонам и мягкости абсурдно напоминает ему того, от кого он сейчас меньше всего хотел бы получать напоминания. Фаенон оборачивается. Девушка за столиком у дальней стены, который Фаенон уже мысленно похоронил как «занятый навечно» из-за стопки учебников и раскрытой тетради. Светлые волосы в косичке, несколько выбившихся прядей и те самые фиолетовые заколки с мелкими бабочками, что мерцали в актовом зале рядом с Анаксой, пока тот разговаривал с ней, игнорируя Фаенона с театральной невозмутимостью. Кастория. Он знал о ней ровно столько, чтобы ощутить тянущий укол под ребрами — там, где эго и без того пережило сегодня достаточно, и еще одна царапина вряд ли его удивит. Это лучшая студентка Анаксы; та самая, которую должны были выставить на дебаты от кафедры, пока один невообразимый красавчик с манией величия (сопоставимой, разве что, с Наполеоном перед Ватерлоо, но без наполеоновского понимания, куда идти) не поднял руку и не сломал всем планы. Анакса, вероятно, готовил именно ее. Тихую, вдумчивую. Ту, кто читает первоисточники и подчеркивает их карандашом, вместо того чтобы скринить цитаты в телеграм-канал на десять подписчиков. Таких преподаватели всегда называют по имени, ставят в пример, а еще их не приходится просить остаться после пар — они остаются сами. Фаенон находил это странное желание одновременно восхитительным и совершенно необъяснимым. Кто в здравом уме добровольно задерживается в стенах университета? Она сидит здесь, в той же кофейне и зачем-то предлагает ему место. Тому, кто украл у нее шанс. И главное — сохраняет выражение лица таким, будто это самое естественное действие в мире, вроде придерживания двери или отодвигания стула. — Я… — Фаенон моргает, и привычная скорость обработки социальных ситуаций, что обычно укладывалась в полсекунды и включала мгновенный анализ «свой-чужой-можно ли флиртовать», — сбоит. — Нет, все нормально, я тут просто… Просто что? Просто стоит в галстуке их общего знакомого? Преподавателя? Анакса же даже не его преподаватель. И кафедры разные. И корпуса даже. Вы знаете сколько раз они пересеклись за предыдущие годы? Ноль. Все еще феномен, но зато как убедительно. Блять. Очень убедительно. — Присаживайтесь, — она сдвигает тетрадь, освобождая пространство.— Сегодня совсем негде сесть. Фаенон незаметно колеблется, но все равно садится, потому что иной вариант, который предполагает все-таки изображать из себя атланта и держать конструкцию здания за стену с бумажным стаканчиком наперевес, — не выдерживает никакой критики. Актерский ресурс исчерпан. Аплодисменты были два часа назад: овации отгремели, зрители разошлись, а главный критик уехал на автобусе, даже не обернувшись. — Спасибо, — он опускается на стул, и тело, привыкшее к определенному набору движений, автоматически отводит плечи чуть назад: одна рука опускается на стол, а другая остается вокруг стакана; подбородок приподнят, выражение лица приобретает легкий, едва заметный оттенок обаяния. Режим «все заебись — посмотри, тут такая милашка». Поехали. Только что-то заедает, и это ощущается физически в попытке натянуть улыбку на лицо, которое уже устало улыбаться. — Вы с дебатов, — говорит та, смотря прямо. — А, ну да, — Фаенон поднимает стакан в пародии на тост: если уж разыгрывать комедию, то до конца, даже если зрительный зал состоит из одного человека. — Триумфатор, так сказать. Покоритель этических высот. Гроза Кениды и всех ее стильных папочек. Хотя, по данным Анаксы, папочка там был один. Или папочки в смысле как канцелярские? Какое это вообще имеет значение… Пришел, увидел, победил, как говорил Цезарь. Правда Цезарь потом получил ножом от друзей, так что аналогия, возможно, не самая удачная. Но и Анакса — не промах. Так что метафоропроизводный гений ликует. — Кстати, в кофе нет шампанского, но это скорее проблема заведения, чем моя. Кастория не смеется. В этом есть что-то, от чего Фаенону на мгновение становится неуютно, потому что обычно люди реагируют, а он, в свою очередь, в этой реакции находит опору. Девушка же просто сидит и позволяет ему нести чушь ради развлечения. А это уже, в свою очередь, значит, что тебя почему-то видят таким, какой ты есть. Это, в еще одну чью-то очередь, если разобраться, – самое страшное, что может случиться с человеком, который всю жизнь инвестировал в «каким кажусь». Он просто заебался от очередей в этой кофейне, и это слишком уж ярко отражается в отстраненных мыслях. — Мне понравилось ваше выступление. Особенно часть про цену осторожности. Это… Обычно об этом не говорят. — «Обычно об этом не говорят» — это комплимент? — Зависит от того, что вы предпочитаете услышать, — робкая улыбка все же украшает прекрасное лицо. Хм? Фаенон чуть наклоняет голову, и внутренняя система классификации, которая минуту назад определила Касторию в раздел «тихоня-отличница», — пересматривает результаты, потому что тихони-отличницы обычно так не парируют и не выдерживают паузы. Анакса научил, что ли. Или они все такие рождаются, а потом идут на один факультет с нативной способностью заставлять Фаенона чувствовать себя неуютно? — Я, кстати, в курсе, — он вертит стакан в пальцах и выбирает смотреть куда-то в район салфетницы посредине стола, а не на нее, — что на дебатах должна была быть ты. Кастория опускает взгляд к своей чашке. Чай, судя по нитке пакетика, свисающей через край, какой-то травяной, с ароматом мелиссы и вайбом тихих вечеров. Фаенон ловит в этом движении что-то, совсем не похожее на обиду. У некоторых людей порой просто есть привычка уступать дорогу, отходить в сторону, занимать меньше пространства, чем тебе положено, так как с детства научили, что даже само существование в чужом поле зрения требует извинений. — Это неважно, — она оборачивает пальцы вокруг чашки, не поднося к губам и просто согревая руки. — Профессор Анаксагор принял решение, и оно оказалось верным. «Профессор Анаксагор». Вау. Он не слышал этого примерно… никогда? Полное имя, с уважительной дистанцией. Заучки, например, именно так произносят названия книг, которые изменили жизнь. Может это просто тот самый случай, но Фаенон невольно сравнивает звучание с тем, как он сам произносит «Анакса» с откровенной небрежностью и фамильярностью, словно имеет на это право. На деле, если задуматься, у него нет и никогда его не было. — Как уважительно, — фыркнув, делает глоток. Он так устал, что на ближайшее время не осталось ресурса на всепоглощающую потребность быть замеченным, одобренным или оцененным. И нет даже Сизифовой обреченности — катить камень в гору с тупым упрямством, зная, что тот все равно скатится вниз, несмотря на его бесконечное «заметь-меня-заметь-меня-заметь…». — Он лучший преподаватель, который у меня был, хоть и самый младший на кафедре. Вообще в университете, по-моему, — уголок губы Кастории дергается в мимолетной задумчивости, — у него даже нет ставки как таковой, потому что, вроде как, диссертацию он до сих пор пишет, — она задумчиво прикладывает палец к подбородку. — Но декан протащил его на ассистентские семинары в прошлом году, и с тех пор половина моего потока ходит слушать, хотя по расписанию вообще другой лектор. Фаенон, если честно, не знал, и это по какой-то идиотской причине приземляется в нем тяжелее, чем все остальное за день. Было бы глупо полагать то, что он полагал вплоть до текущего момента. Когда он пересдавал матанализ в третий раз, Анакса где-то в параллельной вселенной успел закончить бакалавриат досрочно, влезть в магистратуру и, видимо, начать писать работу. — Так он… еще типа студент? — И преподаватель, — кивает Кастория. — Младший, если быть точнее. Делает правда вдвое больше других, хоть в итоге и получает вдвое меньше. Но если назвать его «ассистентом», то поправит и скажет, что это звучит как-то не очень. Предпочитает, чтобы называли просто по имени. — Анаксагор. — Да. — Не Анакса. — Нет. Никогда. Все его так называют, но лучше не нужно. Профильная программа у него, наверное, была после школы… И сразу индивидуальный план… Гений же. Но тут неожиданно взгляд Кастории скользит ниже к шее, к воротнику рубашки, из-под которого выглядывает ткань, которую Фаенон утром не имел и не планировал иметь, а она поимелась (казалось бы «почему она, а не я») в коридоре перед дебатами. Ах, да. Галстук. Кастория узнает — это читается во взгляде. Она узнала еще в зале, ведь видела этот галстук десятки раз: на лекциях, когда Анакса машинально ослаблял узел к концу второй пары, на конференциях и на тех самых кафедральных собраниях. И сейчас этот галстук — на мятой рубашке Фаенона. Она ничего не говорит, но пальцы вокруг чашки сжимаются чуть крепче и глаза задерживаются на долю секунды дольше, чем позволяет вежливость. Там что-то ближе к пониманию. Фаенон ловит этот взгляд и чувствует, как маска «все заебись» дает еще одну микротрещину, которую можно было бы зашпаклевать привычной шуткой, но почему-то не хочется, и это пугает больше самого факта наличия трещины. Потому что Кастория заметила и не стала спрашивать. Блять. Впервые за весь этот ебучий день кто-то посмотрел на него и увидел просто парня в чужом галстуке, который не хочет идти домой, и этого оказалось достаточно. Боже. — Красивые заколки, — молчать дальше означало бы ступить на территорию, к которой он сегодня точно не готов. Кастория моргает, и реакция настолько непритворная, что становится странно. Возможно комплимент — даже такой проходной — застал ее врасплох. Тонкая рука машинально тянется к волосам, к одной из бабочек, и пальцы замирают в воздухе, не дотронувшись. — Спасибо, — почти шепотом говорит. Здесь столько чего-то нерастраченного, столько осторожной нежности, которую собирали по крупицам и берегли, как последнюю спичку в темноте, что Фаенону на мгновение хочется встать и уйти. Не флиртовать и не трогать. Удивительно? Впервые? Отнюдь. Но перед ним точно сидит человек, который всю жизнь хотел бы обнять этот промокший, уставший, несправедливый мир, каждую его царапину, каждую обиженную собаку, каждого идиота с остывшим кофе и чужим галстуком, но почему-то не может. Это самое «не может» в ней, наверное, настолько давно, что превратилось в осанку, манеру держать чашку обеими руками и в привычку не дотрагиваться до собственных волос. Похоже бабочки на заколках — единственные, кому разрешено сидеть так близко. Кирена была такой… Вау. Охуеть его понесло.

***

Белые кроссовки всегда считаются фатальной ошибкой, хоть и смотрятся божественно круто. Особенно с бежевыми брюками. Но нельзя не заметить, что белый цвет — это отдельная категория идиотизма, и в нее также попадают белые диваны, белые рубашки, белые рюкзаки и обязательно ты, купивший все это с расчетом на «аккуратность». Фаенон хоть и знал все вышесказанное на личном опыте — был вынужден купить белые по наставлению мамы, потому что они хорошо сочетались с джинсами. Наверное, в семнадцать лет это считается достаточным основанием для покупки, при условии отсутствия вкуса и неумения одеваться самостоятельно. Сейчас, стоя на пороге чужого дома, он внезапно замечает у правого носка полосу сырой земли, которая умудрилась пережить дорогу, где ураган снес цунами, а потом смерч поднял к небесам снежную лавину, но не отсутствие упаковки влажных салфеток. Он даже не успевает наклониться, чтобы обтереть о коврик, как сбоку раздается: — Разувайся. Анакса смотрит на его ноги внизу, пока на лице явно отпечатывается физиономия человека, для которого чистота ковра вопрос одновременно и эстетический, и нравственный. Конечно, очевидно, что взгляд такого уникума уцепился за тот самый носок. Фаенон, правда, не обращает внимания, сегодня в наблюдательной программе технические неполадки. — Я и так разуваюсь, не ори. — Я не ору. — У тебя интонация такая. — У меня нормальная интонация. Это у тебя слух избирательный. Фаенон фыркает, скидывая кроссовки, один за другим, не расшнуровывая, и ставит у стены. Левый так и остается лежать боком. Анакса переступает через него, уходя в комнату и бросая: — Наверх. Родители приедут поздно. Можно было бы пошутить касательно этого приказного тона, но отчего-то не хочется. Приходится идти следом. Пока Фаенон поднимается по лестнице, ловит мысль на том, что в этом доме пахнет нормально. Не духами, цветами, тканями, кошками; просто нормально. Заходишь себе в дом, где давно живут и не суетятся — и пахнет там именно так. У него вот сегодня дома пахло валерьянкой и остывшим супом, который он не стал есть. Этого он, конечно, никому не собирается рассказывать. В комнате Анаксы все именно так, как Фаенон и представлял: стол у окна, учебник сверху, тетрадь рядом, лампа включена, хотя на улице еще светло. Кровать правда, почему-то не застелена. Ух, бунтарь. А, нет… на полке книги расставлены по высоте перфекциониста. Ну, и в завершении — маленькая фотография в рамке на тумбочке, повернутая к кровати, а не к столу. Бип-бип — снова шоколадки в программе наблюдения. — Садись, — а Анакса уже за столом. — Ты опоздал на двадцать минут. Относительно и так перенесенного времени. — На пятнадцать. — На девятнадцать. — Ни тебе, ни мне? А я думал будут придирки. — Будут факты. Фаенон садится и кладет сумку на пол, достает тетрадь, ручку, еще одну ручку, потому что первая сломалась неделю назад, и он до сих пор таскает ее зачем-то с собой. После чего все-таки начинает слушать чужие объяснения первые три минуты. Но губы Анаксы движутся настолько завораживающе, что слова меркнут одно за другим, будь то вакуум. Звук вот есть, слова… наверное разборчивы? Но между ними и местом в голове, где они обычно оседают, что-то находится. Плотное, вязкое и опять с запахом валерьянки и привкусом остывшего супа. Фаенон прочищает горло, подается ближе, пробуя зацепиться за интонацию. Помогает на полминуты. — Ты не слушаешь. — Слушаю. — Повтори последнее предложение. — Эм… ну. Анакса смотрит на него поверх учебника с усталой констатацией очевидного. Вздох. — Вычеркни последнее. — Как скажешь, профессор. Прозвище само слетает с языка, и, к его собственному удивлению, в нем сегодня совсем нет обычного яда. Оно звучит почти ласково, и тьфу, мать его, это «почти» Фаенон слышит в своем собственном голосе раньше, чем Анакса успевает отреагировать. Анакса, слава богу, вообще не реагирует. Ремарка: вышеупомянутая «слава богу» произносится из соображений, что именно Он ведет себя идентично и подает Анаксе хороший пример. На столе между ними лежит пачка леденцов с терпким вкусом черного чая, где каждый обернут в коричневую бумагу с золотой полоской. Ладно, все. Фаенон уже час косится на них и, наконец, пришло время взять хоть одну штучку. — Почему не шоколадные? — Мне нравятся эти. — Это странно. — Это леденцы. — Я говорю, что странно, что они тебе нравятся. Анакса пожимает плечами и заправляет прядь за ухо автоматическим жестом, пока Фаенон разворачивает обертку и кладет леденец себе на язык. Горечь, вязкое послевкусие… ме. Он морщится. — Фу. — Никто не заставлял. — Иногда мне кажется, что тебе лет шестьдесят. — Какое у тебя ограниченное восприятие шестидесятилетних. — Нет, правда. Леденцы эти. Книжки. Занудность. У тебя еще плед, наверное, клетчатый есть? — Есть. — Ну вот. Прям комбо деда и ребенка. Анакса не улыбается, но в углу рта случается нечто, что можно было бы принять за улыбку, если бы Фаенон не знал: у его профессора таких феноменов в запасе обычно нет. Просто разворачивает еще один леденец, кладет в рот, и горка фантиков на краю стола увеличивается. Все еще фу. От вопроса «зачем продолжает» аж передергивает, пока он позволяет себе откинуться на спинку стула, вытягивая ноги и задевая коленом чужое, сразу же отодвигаясь обратно. В этом доме очень тихо. Где-то внизу, видимо из кухни, слышится слабый гудящий звук: скорее всего, часы или холодильник. На таком расстоянии не разберешь. За окном еще светло, но свет не обещает долго продержаться. — Куда ты? — Анакса не поднимает глаз, слыша шорох рядом. — Туалет. — Внизу, вторая дверь справа от лестницы. — Понял. Спустившись с рассеянной координацией человека, слишком долго просидевшего на стуле, Фаенон находит нужную дверь, щелкает выключателем и поворачивает кран до упора. Вода ударяет в ладони. Сейчас натянутость в груди должна ослабнуть, но, подняв голову, он встречается в зеркале с отражением. Там сегодня какой-то не его Фаенон: глаза уставшие, отбрасывающие тяжелую тень на половину щеки, скулы осунулись, а морщинка отдельным горизонтом рассекла лоб. Плеснув водой раз, потом еще, опирается на раковину обеими руками, наблюдая, как капли сползают по подбородку, собираясь в одну большую. Лучше не становится, но зато свежее, что по его внутренней установке тоже считается за результат. Ровно в тот момент возвращения в комнату, когда рука ложится на дверную ручку, свет в коридоре гаснет. Одномоментно везде. Дом замирает полностью, вместе с тем самым холодильником внизу, и наступает та злоебучая тишина, которая в бытовой среде означает отключение электричества. В такие моменты обычно ты понимаешь, сколько разной мелкой техники, оказывается, пищало, жужжало и гудело вокруг тебя все это время. И сейчас не исключение. — Блин. Фаенон толкает дверь и почти сразу во что-то врезается. В кого-то. Ну очевидно же: в невысокого, легкого, пахнущего чем-то чистым и холодным. Фаенон от удара отшатывается назад и рефлекторно — спасибо, дядя-тренер, — успевает ухватиться за ткань футболки, притягивая обратно к себе и подхватывая за талию второй рукой, чтобы это тощее недоразумение не улетело спиной на угол стола. Получается слишком близко. Впервые чувствуются чужие ребра под ладонью и то, что Анакса намного худощавее, чем кажется в одежде. Макушка упирается Фаенону в подбородок. Замереть. Анакса поступает так же. Хорошо бы рассказать про сурикатов, которые становятся столбиком и пялятся на одну точку по полчаса, пока оператор не сдохнет от скуки. Но так как сознание Фаенона далеко от зоо-энциклопедии, то стоит просто принять, что они сурикаты. И что Фаенону нужно меньше смотреть Animal Planet. Или больше. Только если программа про спаривание дикобразов. Секунда. Две. Три. За окном, где-то уже совсем близко, ебашит гром. — Осторожнее, — говорит Фаенон, и голос его еле различим на слух. Анакса отстраняется рывком, точно Фаенон внезапно стал очень горячим, и дистанция неожиданно превращается в несколько метров. В темноте виден лишь силуэт и то, как вздернуты выше обычного его плечи. — Ты что, даже ходить не можешь, не врезавшись во что-нибудь? — Это ты в меня врезался. — Я стоял. — Посреди дверного прохода? — Я шел к ящику за ночником. — Ну вот, я тоже шел. — За ночником? — В комнату? — Фаенон, — прерывает этот увлекательнейший неловкий диалог. — Что? Анакса не отвечает, но зато слышно, как проседает под весом кровать, а потом появляется шуршание из тумбочки и щелчок чего-то пластикового. Вуаля — ночник в форме звездочки. Света ровно столько, чтобы ни хрена не было видно, кроме друг друга. Фаенон садится на стул. Первая капля с отчетливым шлепком падает на подоконник за окном. За ней — вторая, третья… А потом уже не до счета: все тонет в ровном шуме, где ливень перекрывает любые другие звуки. — Отлично, — говорит Фаенон. — Домой я точно не доберусь. — Сиди. — И так сижу. — Ну и продолжай сидеть. — Ну и продолжаю сидеть? — Фаенон слегка раздраженно дергает уголком брови. Анакса смотрит куда-то в сторону окна, скорее всего даже мимо. Это заметно, но вновь не настолько, чтобы придать значение. Взгляд скользит дальше по комнате без цели и падает на тумбочку с той самой рамкой и фотографией, повернутой к кровати. Фаенон, не думая, чуть наклоняется, загребая, чтобы посмотреть. На фотографии мальчик лет семи смеется, сильно зажмурившись от слишком яркого солнца. У него волосы короче, чем сейчас, но узнать легко. Рядом девушка постарше, может быть, на несколько лет, обнимает того за плечи одной рукой, а второй держит торт со свечами. Смеется, но широко и с ясно открытыми глазами. Моментально замечается сходство. На секунду даже забываешь, где находишься и с кем разговариваешь, пока в груди захлестывает совершенно неуместная теплая волна. Потому что у самого где-то спрятана похожая фотография. Только там они с Киреной пекли торт сами и потом весь вечер отскребали тесто с кухонных тумб, прежде чем мама и папа пришли потом с работы и устало покачали головами. — Она красивая, ничего так, — вылетает прежде, чем мог подумать. Даже успевает улыбнуться. Только вот… улыбкой, которая в школе обычно идет прицепом к любому упоминанию чужих сестер, подруг и подружек. Вышло рефлекторно, увы. Анакса быстро выхватывает рамку без объяснений, механически поворачивая ее к стене. — Эм, — Фаенон моргает. — Я сказал что-то не то? — Забудь. — Нет, погоди. Я правда… — Я сказал. Не обращай. Внимания. Фаенон пользуется таким же тоном, когда знакомые спрашивают его про Кирену или родителей, и приходится отвечать «потом», «не сейчас» или «да все норм». Разница в том, что у него этот тон слышно сразу. А у Анаксы, оказывается, еще заметнее, ведь у Анаксы выверено до миллиметра в ровной прямой его мироздания, и любое нарушение привычной картины режет глаз без всякого преувеличения. Переводя внимание обратно на повернутую к стене рамку, Фаенон думает, что ему надо было заткнуться пораньше, ведь из всех дней — сегодня особенно неуместно было шутить про чью-то сестру. — Извини, — получается чуть тише. — Я не хотел. — Никогда не хочешь. У тебя это само получается. — Накса. — Не называй меня так. — Ана… — Не надо. Ночник едва дотягивается до чужого лица, поэтому Фаенон видит только устремленные к полу глаза напротив. Удобный выход, чтобы не обращать внимание на рамку, окно или даже на него самого, сосредотачиваясь на одной точке под ногами, ведь больше некуда. Проходит минута или, может, две, хотя, по правде говоря, Фаенон бы не удивился, если бы в итоге оказалось все десять. А потом Анакса смотрит на носки ног Фаенона и кромку его джинсов, что немного успела подсохнуть от мокрой травы и песка, засохшего в ткани. — У тебя земля была на кроссовке. Что? — А? — Ты говорил, что у тебя были дела. — Были. — Если делами называется гонять в футбол по грязи, то больше таких переносов занятий не будет. Сейчас почему-то кажется, что ночник начинает трещать в такт его нервам. Или нервы трещат в такт ночнику. Короче, что-то трещит, но пусть само разбирается, пока у Фаенона есть время посмотреть на свои колени. Потом на пол. Потом на повернутую к стене рамку. — Я не гонял в футбол. — Мгм. Вздох. Сегодня у него нет сил. И врать. И просто сил нет, и то почти административный факт. — Я был… — начинает. — У нас с… мамой были… дела. Она попросила кое-куда с ней съездить. Вовремя останавливается, и может показаться, что просто пытается придумать продолжение, потому что дальше идет слово, которое он сегодня уже произнес вслух три раза: дома, в автобусе и про себя, пока мыл руки, — и четвертый оно не помещается. Выдох. — Сегодня дата. Я должен был провести время с семьей. Анакса не спрашивает. Дождь за окном меняет ритм, делая что-то новое и начиная падать по диагонали. На левом запястье Фаенона до сих пор болтается белая тонкая нитка, оставшаяся от браслетика из бисера, который Кирена когда-то ему сплела. Нитку он не снял, а бисер давно рассыпался. Перевязал потом заново узелком и вспомнил сейчас про нее впервые за, наверное, год. Из-за затянувшегося молчания Фаенон уже готов к тому, что Анакса просто встанет и пойдет к двери, сказав нечто, вроде «давай заканчивать, вызовешь такси». Но Анакса не встает, а смотрит на рамку, повернутую к стене, после чего протягивает руку и возвращает ее в обратное, пусть и не совсем в изначальное положение, меняя угол на пару градусов. Девочка на фотографии снова смеется широко и с ясно открытыми глазами. — Ее звали Диотима. Не зовут, а звали. Короткое, грамматически корректное слово почему-то ударяет Фаенона в солнечное сплетение. — Блин, — правильнее было «блять». — Блин, я… — Не надо. — Я не знал. — Я знаю, что ты не знал. — Если бы я знал, я бы не… — Фаенон, — впервые за весь вечер Анакса полностью смотрит на него, без угла, под которым делает это обычно, с очень тихой усталостью. — Я знаю, что ты не знал, поэтому и говорю. В голове вспыхивает и гаснет несколько возможных реплик, все они одинаково неправильные. «Мне жаль» — неправильное. «Что случилось» — еще хуже. «Я понимаю» — откровенный пиздеж, потому что никто никогда не понимает до конца, и он сам не выносит, когда ему это говорят. Проводит языком по внутренней стороне зубов, где остался привкус чайного леденца, и думает, что если сказать сейчас, то сказать надо коротко, иначе не дотянет до конца предложения. — У меня тоже. Два слова. — М? — Сестра. И все. Дальше Фаенон говорить не собирается и не может. Он не очень-то понимает, откуда у него нашлись силы на эти реплики, но теперь между ним и Анаксой лежит общая точка, но эту точку никто из них трогать не будет, потому что незачем. Анакса кивает. Без «мне жаль» или «я понимаю». Становится, на удивление, даже легче, чем от всех слов, которые он выслушал за последние годы. Дождь. Ночник. Горка фантиков. Почти «Улица. Фонарь. Аптека», но только без отсылок на Блока, хотя бессмысленный и тусклый свет все еще присутствует. — Была бы Кирена тут — она бы нас развеселила. — Диотима бы скорее отчитала тебя за коврик. — Они бы, наверное, нашли общий язык. Кирена со всеми умела находить общий язык, — Фаенон усмехается и неловко трет затылок рукой. — Скорее всего. — Может даже сговорились бы против нас. — Наверное, — один выдох через нос, с едва дрогнувшим уголком губ. Не смех, но отчетливое то, из чего смех обычно состоит. Фаенон поднимает голову и впервые за вечер смотрит на Анаксу, где Анакса не отводит взгляд. И длится это ровно столько, чтобы Фаенон понял, что сегодня, возможно, бывает не только плохо. — Кирена, — начинает Фаенон и чувствует, как имя слетает с губ куда легче, — говорила, что я не знаю, когда заткнуться. Диотима бы с ней сошлась, я уверен. — Диотима говорила примерно то же самое про меня… — Нас бы поставили в один угол. — В разные.

***

Потом она снова коротко и мимолетно улыбается одними уголками губ и возвращается к своей тетради. — Вам стоит выпить кофе, пока он совсем не остыл. Фаенон смотрит на свой стакан, потом на нее, потом за окно, где дождь наконец перестал лить и фонари зажглись, отражаясь огнями в мокром асфальте. — Да, эм. наверное, стоит. На телефон внезапно приходит очередное уведомление, и Фаенон моментально опускает к нему взгляд, чтобы прочитать то, что высветилось на экране, имея в кружочке аватарку рыжего кота. @Mydeimos: пиздец ты затянул свое поздно @Mydeimos: я чипсов хочу @Mydeimos: ало? Спасибо, лучший друг, даже не дал времени погоревать и поностальгировать в приятной компании. Чувствуется эта ревность на расстоянии. Фаенон усмехается и смахивает вверх экран блокировки, чтобы быстро пронестись пальцами по клавиатуре. @Phainon: Скиньте попа-фото, чтоб подтвердить, что вы человек, и продолжить диалог с собеседником. @Mydeimos: еблан? @Phainon: Ошибка. Повторите попытку. @Mydeimos: а можно не надо? @Phainon: Ошибка. Повторите попытку. @Mydeimos: чипсы @Phainon: Ошибка. Повторите попытку. @Mydeimos: сволочь. @Phainon: Ошибка. Повторите попытку. @Mydeimos: ну да, это же ваще не по-гейски Если исключить, что один эгоцентричный мальчик на сегодняшний вечер успел потушить все голубое либидо Фаенона с таким успехом, что ему позавидовали бы все пожарные Лос-Анджелеса, то да, именно так. Трепещите — мы за традиционные ценности! @Phainon: Ошибка. Повторите попытку. @Mydeimos: *отчаянный поток плачущих смайликов* @Phainon: Ошибка. Повторите попытку. Выдержке и терпению Мидея, конечно, позавидовал бы всякий, включая китайских монахов, которые приструняют змей, сидят на иголках и платят по полторы тысячи долларов на аромат гор Тибета в оригинальном экземпляре, а не за доллар из туалетного нейтрализатора запахов. «Если жизнь — это вызов, я перезвоню», — Джейсон Стетхем. И Фаенон откровенно понимает, что таким тухлым рофлам ни время, когда еще пару минут назад все его внимание утыкалось в одну маленькую точку в пространстве, а сознание слонялось по лабиринтам памяти, и ни место — с таким-то количеством людей вокруг. Зато… @Mydeimos: *фото* @Mydeimos: голову ебешь мне @Mydeimos: я засек таймер, чтоб через… Но дальше, к сожалению, Фаенон не видит. Стоит только спине Мидея с чуть приспущенными штанами рассечь экран его телефона с многозначительным булькающим звуком от уведомления, а не от мокрости трусов, булькающие звуки возникают по ту сторону, где милая, нежная Кастория со своими заколками отпивает из кружки и попадает взглядом намного дальше, чем продолжает предполагать ее вежливость. Чай окатывает сразу все: телефон полностью усыпан каплями, как и пряди волос Фаенона вместе с тем самым галстуком и мятой рубашкой. Вроде прятался от дождя, а одежда мокрая и снова пахнет. — Я… Прости, пожалуйста! — первое, что распознает Фаенон, стоит шоку сойти. — Я не хотела! Я случайно! Возникает суматоха: Кастория судорожно вытягивает салфетки из салфетницы, продолжая приговаривать «мне так жаль», как мантру, через мгновение уже пересекает расстояние между ними и стирает капли с его лба, а потом ойкает в чрезвычайном осознании, насколько границы были нарушены. А Фаенон все еще смотрит на открытую фотографию, такую же мокрую и грязную, и думает, что в следующие недели своей жизни займется парадоксальной интенцией. О да, как же хочется обожраться чипсов и чтобы Анакса не пускал слюни на их гипотетическое свидание — мечта номер один. Иначе Фаенон откровенно не понимает, что и где он делает не так. Он наконец промаргивается, чтобы сбросить с ресниц лишние капли, и поднимает глаза на Касторию, краснота лица которой соизмерима лишь с наливным томатом. — Мне очень жаль, — вновь повторяет, и Фаенон в ответ благородно улыбается, блокируя экран, чтобы вытереть с него чай о джинсы. — Все мы люди, не переживай. — Я не… — Такой же человек — с яркой реакцией на мужские спины в чужом телефоне. — Нет! — Нет? — То есть, прости… И заколки сияют сейчас даже ярче. @Mydeimos: и пропал блять @Phainon: Пользователь разблокирован @Phainon: соре, мы пускали на тебя слюни @Mydeimos: мы? @Phainon: мы. — Почему тебе присылают… Ладно, нет. Извини еще раз, — любопытство и переизбыток тревоги все же иногда вырывают Касторию из того самого образа отличницы, который продолжал сыпаться с каждой секундой. Коронный — прямо здесь, где маленькая кофейня стала эпицентром всех трагедий мира, одновременно спасая от природного бедствия. Пусть и намеков на то, сколько воды утекло, предостаточно. @Mydeimos: мне долго ждать-то? Чипсы (англ. chips, от chip — тонкий кусочек) — закуска, представляющая собой тонкие ломтики картофеля, реже — других корнеплодов или различных плодов, обжаренных в масле.