Каменное сердце

      Саша вошёл в свою пустую квартиру — ту самую, которую когда-то выдало ему государство как брошенному ребёнку, выросшему в стенах детского дома. В прихожей его встретило гулкое эхо шагов, и привычная тишина, казалось, обняла его со всех сторон, словно напоминая: здесь он снова один.       Ему было всего четырнадцать, когда это случилось в первый раз. Случайно. Почти нелепо. Он просто смотрел в зеркало — одно из тех старых, тусклых, со стертыми гранями — и вдруг провалился внутрь, когда легко коснулся гладкой поверхности. Тогда он не знал, что это был дар. Или, как он сам предпочитал его называть, проклятие. Тогда, в тот первый раз, было сложно сказать, кто испугался больше — Саша или его мать. Он ещё несколько минут назад сидел на пыльном чердаке деревенского дома, где прятался от дневной суеты, и вдруг… оказался в её комнате. Просто посреди гостиной, рядом с туалетным зеркалом матери.       Его страх мгновенно сменился ошеломлённым недоумением. А вот материнская реакция была куда ярче: испуг вспыхнул, как сухая солома, и тут же обернулся чем-то страшным — гневом, ненавистью и ужасом. Её глаза смотрели на сына, будто он был не человеком, а демоном воплоти.       Семья у Саши была глубоко верующей. С фанатичной искренностью, с молитвами и ежедневными походами в церковь, с постами, иконами в каждом углу и запахом ладана, который въелся в деревянные стены их небольшого дома. Отец не был священником, но строго следовал всем канонам. Мама и две младшие сестры смотрели на мир через призму Писания. Они верили в Бога сильнее, чем в кого бы то ни было — и уж точно, сильнее, чем в то, что это их сын, а не демон, что принял его личину.       Когда Саша попытался что-то объяснить, она лишь закричала. Громко, пронзительно, почти нечеловечески: — Прочь! Не смей трогать меня! Это не ты… Ты — не он! Прочь, бесовское отродье!       Он застыл на месте. А потом услышал, как она начала читать молитву вслух, дрожащим голосом, отступая назад, будто и впрямь видела перед собой сатану. Сестры прятались в другой комнате. Боялись.       В тот же день его увезли. Отец не сказал ни слова. Лишь молча собрал ему рюкзак, сунул в руку его документы и отвез в приют. Поставил возле двери. Ни последнего объятия, ни попыток разобраться. Только холодный взгляд, в котором не осталось ни капли отцовской любви...       Так Саша оказался в приюте. И впервые по-настоящему понял, что теперь один. Полностью. Совсем.       Это воспоминание было словно липкая плёнка — тянулась за ним, цеплялась за мысли и не отставала. Саша передёрнул плечами, будто можно было стряхнуть его с себя, как воду с куртки после дождя. Не получилось.       Он вошёл на кухню — ту же самую, с облупившимися стенами и лампой, которая тускло мерцала в углу. Ремонта здесь не было никогда, и, скорее всего, не предвиделось. Квартира давно стала просто местом, где можно переночевать и спрятаться от города. Ни штор, ни уюта, ни привычки задерживаться в комнатах дольше пары минут.       Саша привычно поставил чайник, достал мятую пачку дешёвого чая и, пока вода закипала, смотрел, как колышется пар над раковиной. Он даже не замечал уже этот ритуал — всё происходило на автомате. Заварить чай, сесть к окну, сделать первый глоток — горячий, терпкий, будто щёлкает по языку.       Так он гнал мысли. Заменял картинки прошлого действиями настоящего. И в какой-то момент получилось: тени в голове чуть отступили, и вместо них начала прорисовываться новая цель. План, неясный и размытый пока, как набросок на мокрой бумаге. Но он был. А значит, пора было браться за дело.       Часы лениво показывали семь утра. За окном свет уже прочно вцепился в подоконник, затевая новую главу дня, но в квартире по-прежнему стояла вязкая, задумчивая тишина. Несмотря на то, что за всю ночь он так и не сомкнул глаз, Сашку, как он сам любил говорить, не рубило. Словно вся усталость выветрилась сквозь открытое окно машины, осталась где-то там, на сиденье рядом с хмурым Сергеем.       Спать не хотелось. Сон казался чуждым, ненужным — а вот горячий душ с его обволакивающими паром струями казался чуть ли не спасением. Смыть с себя затхлый налёт тревожных мыслей, липкую пыль суетного дня и тихий привкус вины, который почему-то не проходил.       Он допил остывший, чуть горьковатый чай, глядя на чашку с усталой благодарностью, будто в ней был заключён временный покой. Затем медленно поднялся и направился в сторону своей так называемой спальни — узкой, полупустой комнаты, в которой царила унылая серость стен и беззвучное эхо чужой отделки. Здесь не было ни уюта, ни тепла — лишь молчаливое принятие факта, что это дом, каким бы он ни был.       Саша опустился на жёсткий матрас, скромно лежащий на кровати советских времен, и машинально потянулся к бедру, где крепился его недопротез — выверенная до миллиметра конструкция, с которой он чувствовал себя почти обычным. Она позволяла ему забыть, что по документам он не такой. Что когда-то он предал свое тело и не успел его спрятать от опасности.       Он аккуратно снял аппарат, положил рядом — бережно, почти с уважением, как личную реликвию, поднялся сам и сильно хромая, поплёлся в сторону ванной. Впереди его ждали пар, горячие капли и пусть короткая, но иллюзия целостности. И, быть может, — первое по-настоящему личное утро за долгое-долгое время.       После душа, когда горячая вода смыла последние остатки сна, а кожа наливалась усталостью, Сашка еле доковылял до кровати.       Сев на край скрипящего матраса, он взглянул вниз, на бедро. Зрелище было малоприятным: от верхней части до самого колена тянулся уродливый, кривой шрам, будто кто-то провёл по коже тупым ножом — неумело, с замахом, без жалости. А колено… больше напоминало лоскутное одеяло, сшитое вслепую какой-то неумелой, но очень старательной рукодельницей. "Хороша работа, девочки. На выставку бы." — с усталой ухмылкой подумал он.       Рубцы хоть и зажили давно, были яркими. В выпуклых линиях плоти, казалось, до сих пор пульсировала память боли. — Скоро погода меняться будет, — пробормотал он в тишину, наклонившись к колену.       И в этом была вся Сашкина ирония — вместо радостной встречи с семьей после долгой разлуки, на которую он по-детски тогда надеялся, он получил травмированную ногу, что чувствовала циклоны за три дня до прогноза. Подарок судьбы, который и не выбросить, и не использовать по назначению.       Он повалился на кровать, глядя в потолок.       Мысли о Сергее заполнили голову Сашки, как только он откинулся на подушку. Его черты — усталые, но родные, голос — слегка хрипловатый, и взгляд, всё ещё упрямый, будто в детстве. Сашка не мог перестать думать о нём.       Он хотел быть рядом. Тихо, осторожно, чтобы не спугнуть, не разрушить. Как сближаться — он ещё не знал, но знал точно, что сможет это сделать. И что должен. Потому что Сергей — это единственное светлое, настоящее воспоминание из его детства. Тот редкий кусочек прошлого, который не был окрашен болью, предательством или пустотой.       Может быть, кража — не самый лучший способ вернуться в чью-то жизнь. Может быть, это было глупо, по-детски, неправильно. Но это было по-сашковски. Быстро, несуразно, криво и не так. И всё же — искренне.       Те несколько часов рядом с Сергеем стали для него почти праздником. Тёплым, хоть и скомканным, наполненным странной нежностью для Сашки. Даже разбитый нос, пульсирующий до сих пор, не смог отравить эйфорию. Напротив — он только подстегнул Сашку к действию. — Дурак я, конечно, — усмехнулся он в лучах нового дня. — Но другого варианта у меня, как всегда, не было.