Ихор

      Оророн не понимает.       Нет, Капитан объяснил все более чем доходчиво. Предвестник — Первый из Фатуи не даром. Человек без должного военного и жизненного опыта, стратегического мышления и необходимой жестокости не добился бы такого положения. Поэтому план четко выстроился в голове натланца. Капитан выложил все карты на стол перед Оророном — цель и методы ее достижения, варианты и вероятности, риски. И все же…       — Я не понимаю…       «Почему?»       У него дрожат руки. С чего бы? Разве он не должен быть благодарен за возможность спасти своего Архонта? Отбросить неуместное волнение, схватить Капитана и на всех парах понестись в Очканатлан? Они ведь с ним не друзья, их и партнерами можно назвать с натяжкой. Его сотрудничество с Фатуи раскрыли слишком скоро, чтобы можно было говорить о совместном успехе. Еще повезло, что в конечном итоге все завершилось благополучно, так что… Они не партнеры. И тем более не друзья.       Да, Оророн спас его после поединка с Мавуикой, а Капитано позже вытащил его из Царства Ночи. Человеческие отношения строятся на взаимопомощи, это вопрос морали, которой придерживались оба. Но этого недостаточно, чтобы стать кем-то большим, чем незнакомцами, чьи судьбы переплелись волей случая. Договоры расторгнуты, долги уплачены. Нить, тонко связавшая две дороги, оборвалась. У всего есть конец. Верно, их путешествие окончено. И Оророн прекрасно осознавал, что финал неизбежно нагрянет, но…       «Но?»       Еще каких-то пару часов назад все было иначе. Уже шло трещинами, предрекающими беду, но не рассыпалось в пепел. Монотонный шум волн и праздника на фоне отвлекал от возможной трагедии.       Там же, собравшись на причале, все единодушно решили, что именно Оророн должен пойти к Капитану. Как узнали, что только его — и никого другого — тот примет и выслушает, неизвестно. Что особенного в их отношениях, раз в критический момент все взгляды обратились к нему? И почему эти взгляды были такими. Виноватыми? Сочувствующими? Что было в этих глазах, смотрящих на него, ожидающих ответа?       Оророну сложно читать человеческие мысли без слов, он путается в собственных. Намеки ему чужды. Может, он не понимает что-то еще? Что-то сокрытое для него, но очевидное другим? Разбираться в хитросплетениях не озвученных эмоций не было времени.       — Только не говори, что не замечал того уважения, которое он тебе оказывает. Номер один из Фатуи не станет работать с кем попало, — вот что сказала Архонт.       Наверное, Оророну стоило держатся этой мысли.       Он не хотел идти сюда, полагая, что фатуи развернут его на подходе к лагерю. Подчиненные Капитано относились к своему лидеру чересчур ревностно. А Оророн им никто, чужак. Хотя это они на его земле, это они здесь — чужие. И фатуи, и Капитан — им всем не место в Натлане.       Но сейчас это не важно. Сейчас важно другое:       — Я вынужден просить проводить меня, — лишенный всякой эмоциональной окраски, почти механический, голос Капитана режет остро.       Однажды Оророн и сам был готов пойти на смерть, но чтобы так спокойно? В воздухе вязко и удушающе пахнет смесью из десятка оттенков принятия. У эмоций нет запаха, но Оророн чувствует, что его тошнит. Он ведь наполовину зверь, ему не могло это почудиться.       В палатке Капитана тесно. Оророн обращает на это внимание только теперь. Здесь нет ничего, кроме предметов первой необходимости. Нет даже постели. Есть пустой стол из темного дерева, стул, стойка с оружием. Нет ни единой личной вещи, за которую можно зацепиться, узнать о хозяине чуть больше. Если мужчина вдруг уйдет, исчезнет, ничего не изменится, словно никто и не жил здесь никогда. Словно все было спланировано задолго до того, как фатуи разбили лагерь на огненной земле.       Оророн ничего не отвечает, и Капитано говорит снова.       — Это последнее, о чем я прошу.       Юноша сжимает зубы так сильно, что острые клыки вспарывают рот. Медленно и планомерно тело охватывает раздражение, природу которого Оророну сложно объяснить.       Капитано ему никто. Он его совсем не знает — лишь всплывшие на поверхность факты из прошлого, которые сам Капитан хранил словно какой-то страшный секрет. Прославленный воин, канувший в лету герой Натлана, спаситель обезумевших от коррозии Бездны бедолаг… Оророн видит его душу — гибкую, сияющую, цельную. Она пылает синим чистым пламенем, но не обжигает. Что с того? Регион огня полнится бравыми юношами и девушками, сражавшимися в бесчисленных битвах, теряющими близких, отдающими свои жизни за страну. Каждый из них внес свой вклад. Они все здесь герои. Он не особенный.       Верно, Оророн не знает его. Их встречи были редки, а разговоры — только по делу. И Капитан никогда не говорил о себе, так что откуда? Оророн знает лишь, что Предвестник, обладатель крио, никогда не снимал шубы и при любой возможности держался огня, словно мерз перманентно, невзирая на знойный климат Натлана.       Знает, что рыбе он предпочитает мясо, пряным блюдам — пресные, а горячительным напиткам — заваренный с травами чай.       Знает, что Капитан со строгой заботой относится к своим подчиненным. Порой, отчитывая свой отряд, он даже напоминал Оророну бабушку Ситлали. Это правда, что Капитано бывает ворчлив.       Знает, что к Предвестнику загадочным образом тянутся животные, а тот отвечает осторожной взаимностью, будто опасаясь причинить вред нечаянным контактом. Однажды, Оророн стал свидетелем забавной картины: они обсуждали детали плана по вмешательству в артерии земли, когда белка-летяга спикировала прямо на плечо фатуи. Капитан застыл на мгновение, а затем медленно повернул голову в сторону зверька. Белка пронзительно пискнула, удивившись тому, что скала, на которой она нашла пристанище оказалась живой, но не сбежала. Оророн рассмеялся и достал из кармана горсть орехов. Передав угощение мужчине, он с интересом наблюдал за его попытками подружиться со случайным свидетелем их тайного собрания.       Знает Оророн и то, что Капитан никогда не спит. Все их встречи происходили под покровом ночи, и когда бы Оророн не пришел, Предвестник всегда бодрствовал. Теперь Оророн знает и причину. Теперь каждая деталь, каждая мелочь, замеченная зорким взглядом юноши, складывается в образ человека, стоящего перед ним.       В груди что-то тянет. Болезненно. Это нечто ревет и ворочается, как живое, раздвигает каркас из ребер, пытаясь вырваться наружу и предпринять хоть что-то.       Нет, он все еще не знает его.       «Недостаточно!»       Время беспощадно утекает, и Капитано торопит:       — Поспешим.       Но Оророн не двигается.       Это правда, что они не друзья. Но и не будет ложью сказать, что Оророн не хотел бы иного. Что не думал, о том, как все могло бы сложиться, когда противостояние с Бездной закончится. Что не хотел прийти к Капитану с намерением поболтать о праздном, расспросить о Снежной и этой загадочной Каэнри’ах. Не хотел угостить его ящиком свежего урожая и поделиться тем, что самую большую и спелую редьку он назвал в его честь. Не хотел выведать рецепт Огненной воды и попросить стать первым, кто попробует его собственноручно приготовленный напиток. «Звездный туман». Он даже придумал название… Наверное, их дружба была бы странной, но она ведь могла бы быть?       Теперь у Оророна нет возможности осуществить задуманное, у него нет даже времени. Как вместить в оставшиеся минуты все, что он хотел сказать, сделать? Мысли пляшут в безумном танце, закручиваясь в бессвязный вихрь. Не складываются в слова. Почему только сейчас выясняется, как много он не успел?       — …Оророн.       Он приходит в себя, резко вскидывая голову. И только тогда осознает, что его всего трясет, а Капитано слишком близко.       — Можно найти другой выход, — наконец он размыкает губы, ощущая на языке собственную кровь вперемешку с горечью.       — Оророн.       — …я умею проникать в сознание, вижу чужие души, а если мне не хватит сил, то бабушка…       — Я не ищу иного выхода, Оророн.       Ладони Капитана ложатся на его плечи, сжимая, в бессмысленной попытке унять чужую дрожь. Предвестник словно хочет поделиться с ним своей уверенностью, но вместо этого Оророн передает ему тремор.       — Я ищу лишь покоя.       Оророн настойчиво заглядывает в зияющую пустоту вместо лица.       — Хочешь умереть?       — Да.       От неправильности происходящего в горле становится ком. Их диалог какой-то ненормальный, разве может быть нормально обсуждать подобное? Как можно предупреждать об этом и просить о помощи, делая соучастником? Но как же иначе? Разве не за этим он пришел? Где-то за гранью сознания протест сражается с принятием. Разум борется с гулко стучащим сердцем. Оророн не понимает, что с ним происходит.       — Прости. — Либо на лице Оророна написаны все его мысли, либо Капитан, как всегда, проницателен. За что он извиняется? Ведь оба знают, что это необходимо.       Капитано жаждет именно такого финала.       — Не понимаю…       Ложь. Оророн понимает все. На самом деле понял еще тогда, когда проник в сон путешественницы. А сейчас, услышав рассказ о не упокоенных хранящихся в сердце душах, он ощущает, как его накрывает скорбь. Настолько тяжелая и незыблемая, что придавливает к земле — не выдохнуть.       Оророна едва не разорвало на части, когда в его тело проникла одна единственная душа, а Капитан за все время не произнес ни слова. Не выдал себя ни разу. Что он испытывал на самом деле? Как долго?       Оророн понимает, что Капитано собирается уйти и не вернуться. Что это их последний разговор, и мгновения утекают сквозь пальцы, а он так многое хочет…       «Что?»       Капитано — хороший человек, вопреки всяким домыслам. А хорошие люди идут на смерть гораздо чаще плохих. Это константа в их жестоком, пережеванном войнами мире. И если сама Владыка Ночи дала дозволение, кто такой Оророн, чтобы оспаривать это решение.       Они не друзья, чтобы Оророн испытывал страдания, по ощущениям близкие к физическим пыткам. Они с Ифой друзья. Они с путешественницей друзья, наверное. С Муалани, с Качиной, с Киничем, возможно. Так почему ему так плохо от осознания того, какую участь собирается принять на себя этот случайный незнакомец? Почему кажется, что как только Капитано уйдет, он снова останется один?       Жизнь Оророна была размеренной и тихой, подобно стоячей воде. Иногда что-то происходило, отражаясь мелкой рябью на поверхности, но никогда не выходило за берега. За последние недели его жизнь превратилась в бушующую реку. События закручивались штормом, захватывая, вовлекая в самую гущу, без возможности вырваться и осознать происходящее. Бывает, что после череды потрясений, тишина ощущается особенно остро. Когда в регионе воцарился шаткий покой, Оророн неожиданно для себя понял насколько порой одиноки были такие тихие ночи. В одну из них к нему пришел Капитан.       Очередная битва завершилась победой, звуки праздника приглушенно звучали со стороны стадиона. На краю самого высокого обрыва Оророн разглядывал звезды, когда рядом возник Предвестник.       Они не говорили, не обсуждали произошедшее. Просто стояли рука об руку и наблюдали за тем, как Натлан зализывает раны. А потом Капитано протянул Оророну ладонь.       — Это…       Оророн взглянул на мужчину, молча спрашивая разрешения прикоснуться, рассмотреть поближе. Капитан так же, не говоря ни слова, взял его за руку и бережно положил предмет на раскрытую ладонь.       Оророн аккуратно прикоснулся к окаменевшим лепесткам. Они и правда были твердыми, подобно минеральной породе.       — Это интейват. На моей родине он цвел повсюду, больше нигде не приживался. Стоило цветкам покинуть дом, как они обращались в камень, а по возвращении рассыпались пылью. Могли застыть в мгновении навечно, но окончательно умирали лишь на родной земле.       Имея обширный багаж знаний по садоводству, с подобной формой растений Оророн сталкивался впервые. Он внимательно исследовал цветок на своей ладони. Пальцы аккуратно оглаживали твердые соцветия и стебель. Потрясающее зрелище.       — Удивительно, — искренне восхитился юноша, — выходит, под каменным панцирем еще теплится жизнь.       — Едва ли подобное существование можно так назвать.       — И все же. Жизнь это цикл. Она есть, пока прах не впитается в почву, став кормом для чего-то нового.       — Невозможность умереть еще не означает жизнь.       Оророн перевел внимательный взгляд на собеседника, различая оттенки его настроения.       — Тебе грустно. Что-то случилось?       Он не знал, что произошло в руинах Источника после его наречения. Оророн все еще был слаб и покинул Владыку Ночи одним из первых.       Вместо ответа Капитан неожиданно положил ладонь на его макушку в покровительственном жесте. Оророн замер.       — Теперь все в порядке.       — Да? Но у нас ничего не получилось.       — Будем надеяться, что план Мавуики сработает.       Вспомнив кое-что важное, юноша замялся. У них еще не было возможности как следует поговорить, но сейчас момент казался подходящим.       — За произошедшее там — спасибо.       — Ты молодец, Оророн, — все, что произнес Капитан, — ты достоин.       Внезапное признание подняло в душе волнение. Оророн потупил взгляд, ощущая покалывающее тепло на кончиках ушей. Аккуратно обнял пальцами цветок.       — Ты отдаешь его мне?       — Твой сад еще не видел подобного, верно?       В приглушенном тоне Оророну слышалась улыбка.       — Да.       — Тогда возьми.       — Я буду беречь его. Найду красивую вазу и дам имя.       — Имя? — удивился мужчина.       — М, например, Крепыш. Он прошел долгий путь, остался один в чужих краях, потерянный для своих цветущих собратьев. Но несмотря на трудности он все еще прекрасен и… э-э, необычайно тверд. И он не умер, — Оророн метнул грозный взгляд в сторону Капитана на случай, если бы тот снова решился спорить, — поэтому Крепыш отлично подходит. Тебе нравится?       Впечатленный подробным объяснением Предвестник глубокомысленно промычал, следом под маской раздался мягкий звук, похожий на смешок.       — Вполне.       А потом все завертелось снова. Разрывы. Сражения. Смерть. Так много смертей… И вот-вот должно было утихнуть вновь. Они боролись за этот покой. Они были теми, кто обязался вернуть его.       Внезапно Оророна пронзает мысль, она вырывается из цикличной мешанины в голове навязчивой идеей.       — Сними маску.       — Оророн, — в очередной раз зовет Капитано.       Но Оророн непреклонен.       — Сними.       Он сам на себя не похож. Они оба не похожи. Оророн проявляет несдержанность, настойчивость на грани с наглостью — его подгоняет в спину время.       Он хочет запомнить этого человека на всю свою жизнь, не безжизненную маску, а его. Того, кто внезапно возник на его пути и перевернул все с ног на голову. Того, кто помог ему открыть глаза на многие терзающие вещи, понять себя, обрести себя, стать кем-то важным, ценным, не притворяясь и не жертвуя. Оророн такой странный, он не зверь и не человек, и душа у него не такая, как у нормальных людей. Он разговаривает с овощами, дает имена неодушевленным предметам, любой шумной компании предпочитает флогистоновую тлю… И он стал героем, чье имя звучит как Преданность. А этот немногословный почти незнакомый мужчина стал тем, кто его преданность заслужил. Молча, ненавязчиво, но глубоко и напрочь.       Считывая настроение юноши Капитан тяжело вздыхает и удрученно качает головой. Они не знают друг друга, но Капитано откуда-то знает, что если Оророн чего-то захочет, то его не переубедить. А Оророн знает, что в этот раз Капитан исполнит его просьбу.       — Закрой глаза.       — Не закрою.       Капитано больше не кажется непостижимым, далеким, холодным. Он кажется бесконечно уставшим. И больше не спорит.       Первое, что понимает Оророн — мужчина по имени Траин встретил свой конец, когда был не намного старше его самого. На пять лет? Семь? Он бы обязательно спросил у Капитана, если бы у них было время после.       Оророн смотрит во все глаза, будто до сих пор не верил, что под маской скрывается настоящий человек.       Застывшее в одной поре лицо, лишенное морщин и изъянов, некогда было красивым.       «Нет, неверно».       «Я презираю повелительницу смерти за то, что она сделала со мной» — сказал однажды Капитан. И Оророн не смеет спорить лишь из уважения к чувствам мужчины, потому что… потому что Оророн завороженно смотрит и не испытывает и толики страха или отвращения. Он застывает, очарованный ужасающей красотой борьбы жизни и смерти на чужом лице. Оророн всегда был странным, возможно, поэтому его реакция далека от ожидаемой. Он молчит, опасаясь неправильно выразить свою мысль, задеть Капитана за живое неуместным, неправильным комплиментом.       У него глубокие синие глаза. Оророн прежде не встречал таких. Острые блестящие зрачки рассекают радужку словно звезды, отраженные от океанской глади.       Правую половину лица заволокло целиком. Оророн не представляет, что за материю являет собой пораженный проклятием участок кожи. Это не похоже на разложение, о котором говорил Капитан — не в своем естественном проявлении. За прошедшие годы мужчина мог превратиться в прах и кости, но в его лице еще угадывались человеческие черты. Плоть, подвергшаяся своеобразному процессу гниения, местами потемнела до глубокого черного, но без возможности распада застыла, окаменела, неровными кусками провалилась вглубь черепа. Вместо сосудов изнутри, как сорняки, проросли голубые светящиеся жилы. Под смотрящими в самую суть глазами залегли мрачные тени впалых глазниц.       Оророн протягивает руку и касается уцелевшей щеки. Холодной и мягкой. Капитано едва вздрагивает, но не отстраняется, лишь прячет взгляд, отворачиваясь.       — Тебе больно?       — Нет, — отзывается Капитан, — уже нет.       — Это хорошо.       Мужчина не позволяет моменту затянуться, наклоняется к шлему.       — Насмотрелся?       Но Оророн дергает его за воротник, возвращая внимание. Прежде он бы не позволил себе такую дерзость, кажется, и Капитано удивлен не меньше — вскидывает голову.       — Еще нет.       — Оророн, — без маски его голос звучит иначе, мягче и глубже.       Парень упрямо мотает головой.       — Мне не страшно. И не противно.       Уголки губ Капитана приподнимаются вверх подобием улыбки.       — Ты очень странный юноша.       — Может быть. Я часто это слышу, но не понимаю почему. Я просто делаю, что чувствую, и говорю, что думаю.       Оророн смещает ладонь чуть выше, большим пальцем касаясь левого уголка глаза. Капитан слегка прищуривается, и натланец ощущает мягкое прикосновение ресниц.       — И что ты чувствуешь, так увлеченно рассматривая мертвеца? — От призрачной улыбки не остается и следа. Капитано отвечает резко, наотмаш, будто упрекая.       Но Оророн не отступает. Его больше не напугать, не разуверить. Он на правильном пути — чувствует. Этот едва различимый след ведет его, как остатки элементальной энергии, указывает путь. Не отнимая руки, он подходит ближе.       — Это не так. Я слышу, как бьется твое сердце, видел, как кровоточат твои раны. И я чувствую, что должен, нет, хочу помочь тебе.       А затем на выдохе, как сердечное признание:       — Но не хочу, чтобы ты…       Умрет ли он, сольется ли воедино с бесконечной ночью — неважно. Капитано собирается уйти.       Предвестник устало выдыхает и прикрывает тонкие веки, качая головой. Верно, что толку от разговоров, когда решение принято. Задолго до того, как Оророн понял хотя бы крупицу своих истинных желаний. Друзья? Нет, это что-то иное. Возможно, именно потому что Оророн имел представление о дружбе, он запутался. Чувствовал, что это не она. Тогда что?       — Нам пора.       — Подожди.       Предвестник больше не идет у него на поводу. Прикасается к запястью, намереваясь разорвать затянувшийся контакт.       Капитано выше почти на голову. Оророну приходится встать на носочки и схватиться обеими руками за его плечи, чтобы оказаться лицом к лицу.       — Что ты делаешь?       — Нельзя?       Оророн не знает правильно ли, нормально ли…       — Нельзя — что?       — Сейчас покажу. Просто… не двигайся.       Мужчина замирает, когда Оророн прикасается к его холодным сжатым губам своими мягкими и теплыми. Так трепетно, будто опасаясь, что тот рассыплется. Так отчаянно, словно умоляя. Так нежно, как бывает лишь впервые. Так, что обоим становится невыносимо.       Оророн не делал этого прежде. Не знал, что за эмоции побуждают людей разделять подобные ласки. Самым интимным для него всегда были объятия. Этого было достаточно для утешения, поддержки, выражения привязанности. Большего ему никогда не требовалось. Но сейчас… Сейчас он чувствует иное. Интуиция, инстинкты, пламя, горящее в груди — что-то толкает его вперед. Слова не идут, и Оророн вкладывает все свои мысли в неумелое, но такое честное прикосновение.       Губы капитана холодные и неприступные, обожженные проклятием в самом уголке справа. Зверь внутри Оророна, скребущий по ребрам, сначала успокаивается, словно дорвался, а затем начинает метаться и скулить пуще прежнего, когда Капитан отстраняется и смотрит так.       — Нельзя, Оророн.       — Почему?       — Тебе это не нужно.       Оророн не понимает.       — Почему ты говоришь обо мне?       — Потому что я уйду, а ты останешься.       — Но я хочу, — его губы снова сминают чужие, прижимаясь сильнее, одаривая теплом. Но встречают сопротивление. — Значит нужно.       — Глупый мальчишка, — недовольно цедит Капитан, — ты ведь даже не слушаешь.       Он отрывает Оророна от себя и сверлит взглядом, в котором плещется борьба.       Предвестник не собирается выяснять, что происходит в голове натланца. На это нет времени, и в этом нет смысла. Смысла не было изначально. Потому и черта никогда не была пересечена, хотя порой Капитано был к ней очень близок: когда после обсуждения очередного плана Оророн с серьезностью сумерских ученых делился успехами по выведению нового сорта капусты; когда оставался в лагере Фатуи дольше необходимого и, ведомый провокациями отряда, дегустировал Огненную Воду, а после — засыпал на его плече, доверительно прижимаясь к теплому меху накидки; когда являлся на оговоренное место встречи, всклокоченный и тяжело дышащий, утверждающий, что снова попал под горячую руку Ситлали без явной на то причины. Позднее выяснялось, что причина все-таки была. И Капитано не мог сдержать улыбки от сбивчивого пересказа его очередной странной выходки. Когда замечал, как Оророн внимательно наблюдал за ним украдкой, но очаровательно застывал и подергивал ушами от каждого случайного прикосновения.       Встречи с юношей были исключительно деловыми, но спустя время начали приносить кратковременное довольство. Искусственное сердце Капитано хранило в себе столько мертвых душ, что он не заметил, как туда проникла одна живая. Мужчина не предполагал, что еще способен на светлые чувства.       Он искал избавления так долго… Его план был продуман до мелочей вплоть до сотрудничества с проводником из клана Повелителей Ночного Ветра. Но Оророна в его плане не было.       — Я слишком долго ждал. Мое спасение не должно стать тебе мукой. Остановись.       Уважение, поддержка, защита и нежные взгляды из тени, чтобы остаться незамеченным, — все, что он мог позволить в своем положении. Капитан воздвиг вокруг себя стену и был спокоен, но Оророн, похоже, собирался пробиться через эту стену голыми руками. Глядя на такого юношу — смущенного и одновременно жаждущего, смотрящего в его лицо без страха, но с потрясающей решимостью — оборона рушится. Каждое сомнение, каждая подавленная эмоция, каждая задушенная мысль оставляет отпечаток на душе.       И Оророн считывает, ведь это именно то, что он умеет лучше всего.       Он действительно не слушает — его разум анализирует данные. На помощь приходят знания, полученные из бабушкиных книжек с цветными картинками. Желание знать больше, касаться, стать ближе. Целоваться. Оророн безусловно испытывает все из перечисленного, и душа Капитана отзывается тем же. Кажется, в книгах это называлось… влюбленностью?       Новое знание обрушивается на Оророна как лавина, он широко распахивает глаза. А следом радость, негодование, тоска и страх сменяют друг друга с немыслимой скоростью, выливаются в импульсивное действие, отчаянную попытку уцепиться за нечто драгоценное среди всеобщего хаоса. Перед неминуемым расставанием у Оророна остается единственное по-настоящему важное намерение — успеть как можно больше.       Он нападает снова, как обезумевший хищник, раз вкусивший крови, неспособный так просто отказаться от добычи. Он даже рычит, врезаясь пальцами в мощную шею, подтягиваясь на руках, почти готовый запрыгнуть на мужчину.       Новый поцелуй на контрасте с первым выходит жадным, торопливым, нетерпеливым, оттого почти жестоким. Капитано наконец размыкает губы, поглощая его горячее дыхание и инициативу. Сдается. Хватает за шею сзади, впиваясь перчаткой в кожу до жжения. Шлем с глухим стуком падает вниз.       Оророн делает рывок, отталкиваясь от земли. Капитан ловит, подхватывает под бедра и разворачивается к столу, усаживая рассвирепевшего юношу. Отвечает слишком охотно для того, кто был свято убежден, что делать этого не стоит. В его порыве Оророн считывает кое-что еще — то, что открылось ему только сейчас, Капитану было давно известно.       Оророн снова злится. Щипучая пелена заволакивает взор, он жмурится, подавляя соленую обиду. Это просто нечестно. Он ведь мог сказать, сделать первый шаг, выдать себя хоть чем-то…       Оророн не умеет целоваться, происходящее и поцелуем можно назвать с натяжкой. Он почти пожирает, вылизывает чужой рот, сплетается языком, попутно царапая и себя, и Капитана острыми клыками. Но мужчина не протестует, с готовностью принимает каждое неумелое касание.       Секунды беспощадно ускользают, толкая Оророна в пучину чувств, которые нет времени смаковать, изучать, растворяться в них. Они просто разрастаются как пожарище, и Оророн горит изнутри, плавится. Вспыхнувшее желание едва ли преодолимо, чтобы по собственной воле остановить начатое. Волю выжигают инстинкты, они же заполняют жаром грудную клетку, выталкивают прочь рассудок. Это помешательство, дикое и животное, которое он не испытывал ни разу на своей памяти.       Оророн не старается сдерживаться, когда сжимает длинные волосы в кулаке и тянет, обнажая испещренную черными бороздами шею, но каждое новое дозволение лишь провоцирует большую жажду. А Капитано дозволяет, прижимается теснее, вдавливает лопатками в стол, выпивает его сбитое дыхание и тихие стоны.       У Оророна сводит челюсть, и клыки чешутся от мучительного желания вонзиться в податливую плоть. Широким мазком язык скользит по подбородку, по шее, страстные поцелуи оставляют следы, спускаясь за воротник. Оророн ведет носом, вдыхая запах.       Капитано пахнет зимой, которой никогда не бывает в Натлане. Говорят, в Снежной она может длиться долгие месяцы… Интересно, Капитан согласился бы показать ему регион льда и стужи, если бы он попросил? Если бы у них была такая возможность? Если бы…       Капитано резко хватает юношу за шею и отстраняет, прижимается своим лбом к его, сверкая глазами из-под занавеси густых ресниц.       — Береги себя. Не ищи неприятностей и слушай Ситлали.       Оророн счастлив и несчастен одновременно. Дрожащими руками хватает ладони, что обнимают его лицо, кивает.       — Я буду, — он снова тянется к губам, но Капитан останавливает, накрывая его рот указательным пальцем.       — Никаких сожалений.       — Да.       — Чем бы все не завершилось, я рад что встретился с тобой. Именно с тобой.       Оророн догадывается, что это значит, к чему он ведет… Он не распознает скрытых смыслов, но прекрасно улавливает изменения в интонации. Слова Капитано звучат, как прощание.       — Капитан…       — Нам действительно пора.       Мужчина выпрямляется, утягивая Оророна за собой. Обрывает все стремительно, не позволяя прийти в себя, одуматься. Ноги не держат, и Капитан раскрывает объятья, краями шубы кутая юношу в теплый кокон.       — Перед лицом несчастий будь сильным. Все почти закончилось.       В голове шумит. Тело, охваченное чувствами, мелко подрагивает.       Оророн помнит сильные и ласковые руки на своем лице, спине, талии, но не помнит, как они уходят.

~

      Уже под вечер Ифа сидит за столом, доверху заваленном бумагами и медицинскими инструментами. Неспешно и лениво перебирает карточки последних посетителей. Весь день прошел в суете, но на удивление без эксцессов. Даже самые непоседливые малыши сегодня вели себя прилежно — не шипели, не плевались ядом и даже не пытались оттяпать ему пальцы.       Поймав позитивную волну, Ифа протягивает руку к кувшину, наливает чашку охлажденного чая и вальяжно закидывает ноги на соседний табурет, продолжая чтение.       — Ифа, кажется, я умираю.       Ветеринар резко чертыхается, едва не опрокинув на себя напиток. Ошарашено оборачивается на голос.       — Какого…       На подоконнике, понуро повесив голову, сидит Оророн.       — Это правда. Пожалуйста, не говори бабушке.       Медленно вдохнув, Ифа прикрывает глаза. Проводит рукой по волосам, стирая остатки кратковременного испуга. О Великие Архонты, сколько раз он просил Оророна пользоваться дверью…       — С чего ты это взял, приятель?       Ифа давно привык к выходкам друга и его беспочвенным беспокойствам по поводу непроизвольно дергающихся ушей, частой зевоты и еще с дюжину «очень необычных» для людей симптомов. Но Оророн давно не объявлялся и, справедливости ради, сейчас выглядел действительно неважно.       — Мне плохо.       Мужчина сдвигает брови, поднимаясь на ноги. Он всматривается в осунувшееся лицо юноши и прикасается ко лбу, проверяя температуру.       — Что именно тебя беспокоит?       Оророн неуверенно ведет плечами.       — Не знаю. Душа.       — И давно?       — Семь дней.       Ифа мысленно отсчитывает неделю, прокручивает в голове произошедшие события и кивает сам себе.       — Когда ты последний раз спал?       — Хм. Четыре дня спал плохо, а до этого не спал.       — Ел?       — Вчера.       Ветеринар складывает руки на груди и отходит на шаг, сканируя гостя внимательным взглядом.       — Это серьезно, Ифа? — тихо спрашивает Оророн.       Какое-то время Ифа молчит.       В борьбе с Бездной большую часть времени он провел вне поля боя, спасая раненных заврианов. Даже когда битвы утихали, у него не было возможности отлучиться из лазарета, потому что жертвы были колоссальными, и за их правильным восстановлением нужно было следить. Несколько ночей к ряду Ифа работал, не смыкая глаз, и за прошедший месяц не встречался ни с кем из старых товарищей.       В спокойные времена Оророн навещал его каждые выходные, иногда чаще. В привычной манере встречал на подоконнике ветеринарной лечебницы.       С момента активности Бездны его визиты прекратились. Это из-за занятости? Оророну, как и многим из его племени нужно было поддерживать духовный барьер. Или из-за того человека? Ведь примерно в то же время на территории Натлана появились первые фатуи.       Ифа не подозревает, что происходило в жизни друга последние недели, и испытывает тонкий укол вины.       Он слышал, что Оророн связался с Первым Предвестником, и не одобрял этого союза. Но возможности предостеречь так и не представилось. Оставалось лишь надеяться на лучшее — Оророн несмотря на странное поведение и порой детскую наивность, глупцом не был. Вот только как все обернулось тем, что сейчас друг томно вздыхал на его подоконнике, как покинутая дева?       — С тобой все в порядке за исключением истощения. Корень твоих проблем — не физический недуг.       Также Ифа слышал, что с момента решающей схватки, Оророн почти каждый вечер наведывался в Очканатлан, таская с собой то фрукты, то овощи. А еще слышал, что именно там произошло. Настоящая драма, переломившая ход истории Натлана — Первый Предвестник принес великую жертву во благо артерий земли, чем заслужил посмертную славу. Ифа был поражен. Собственные предубеждения в адрес фатуи теперь вызывали дискомфорт.       Оророн возможно этого не замечал, но вел он себя точно также как завриан-спутник, лишившийся своего компаньона. С этой точки зрения, возможно, он впервые пришел к Ифе по адресу. Неужели их связь с Предвестником была настолько тесной? Оророн всегда с интересом тянулся к новым людям, но о главе фатуйской делегации такое представление не складывалось.       Наседать с вопросами сейчас кажется не лучшей идеей. Оророн подавлен, и сам расскажет, если пожелает нужным.       — Понятно.       Миктланец задумчиво кивает, а Ифа сочувственно поджимает губы и кладет ладонь на его плечо.       — От этого нет лекарства, приятель.       — Нет?       — Нет. Но ты определенно точно не умрешь. Это… пройдет само.       — Когда?       — У всех по-разному. Ты тоскуешь, и это нормально. Хочешь поговорим?       — Мгм, — Оророн отводит взгляд в сторону уходящего солнца, — я обещал не сожалеть, но, кажется, у меня плохо выходит.       Ифа не уверен, что понимает о чем речь, но легонько треплет за плечо в знак поддержки.       — Эй, конечно ты должен выполнить обещание! Сам посуди, был бы твой Капитан доволен, глядя на тебя сейчас?       Оророн наконец поднимает голову, выглядит удивленным и слегка растерянным.       — …Нет.       — Ну вот, — Ифа улыбается и протягивает вторую руку, шебурша волосы на макушке друга, — поэтому давай уйдем отсюда и хорошенько поужинаем. Чтобы победить хандру нужны силы, а чтобы были силы, нужно правильно есть и полноценно спать.       Ифа выдерживает драматичную паузу.       — Если ты не хочешь, чтобы я рассказал обо всем бабуле Ицтли, конечно же…       Оророн мотает головой.       — Не надо, Ифа. Я согласен, — он отворачивается, собираясь спрыгнуть вниз, а затем спрашивает, — как ты понял? Я ведь ничего не говорил.       — Ох, да у тебя все на лице написано. Догадался.       — Вот как… А я не догадался.       Голос Оророна настолько тих, что звучит как шелест. Переспросить Ифа не успевает, черная тень выскальзывает из окна.

~

      В руках нет привычных свертков с овощами, единственное, что он принес сегодня, помещается в ладони.       Каждый шаг отражается от каменных стен гулким эхом. Пространство древних руин огромно, за пределами освещенной флогистоновыми фонарями дорожки лишь редкие всполохи духовной энергии и тьма, безжизненная и молчаливая. Где-то наверху заунывно воют сквозняки. Это место такое холодное и пустое. Оророну не по себе находиться здесь в одиночестве. Каждый раз кажется, что он вторгается на запретные земли.       — Сегодня не произошло ничего особенного, — произносит Оророн, дойдя до края тропы, эхо вторит его словам, — я собрал свежий урожай и отнес его на рынок.       Капитан был там, как и всегда. Как и многочисленные дни и ночи, когда Оророн навещал его. Застывший в мгновении на каменном троне, как изваяние величественного Бога, охраняющего врата в мир иной.       — Дедушка Аку приходил ко мне утром и просил передать ему на пробу следующую партию редиса. Затем я сходил к Ифе. Он сказал, что я должен хорошо спать и правильно питаться. Мне не нравится еда, которую он называет правильной.       — Еще он сказал, что ты был бы недоволен, увидь меня сейчас. Вы не были знакомы, но, кажется, Ифа неплохо тебя понимает. Мне потребовалось для этого больше времени…       — Здесь плохая почва, и цветы не растут, иначе я мог бы разбить небольшой сад… На поверхности цветет сухой пурпурник. Он неприхотлив и привык жить среди золы и пепла. Бабушка говорит, что пурпурник означает скорбь. Мне не нравится это значение. Ведь ты не умер, верно?       Оророн ненадолго замолкает.       Приходить сюда и делиться впечатлениями о своих буднях стало своеобразной традицией. Едва ли Капитан слышал его рассказы, но Оророн находил в этом слабое утешение. Он не воспользовался возможностью сделать это раньше, зато мог сейчас.       — На памятник в твою честь каждый день приносят подарки. Я видел там разные угощения, цветы, рисунки и плетенные куклы. Твои поступки и подвиги не будут забыты, Капитан.       — Они будут жить в сердцах натланцев, передаваясь из уст в уста и дальше. Память о тебе будет нетленна, подобно крови, впитавшейся в огненную землю. Натлан помнит своих героев.       Он скучает, хотя их связь не успела должным образом окрепнуть. Теперь Оророн понимает, что имел ввиду Капитан, говоря о сожалениях. Тоска о том, что могло бы быть если, пожирала его день ото дня.       Капитано знал, что покинет этот мир. Это было конечной целью его долгого пути. Избавление от оков. Спасение. Он знал, потому всегда держал дистанцию, не хотел, чтобы Оророн цеплялся за него после.       Оророн делает еще один шаг — последний, чтобы оказаться лицом к лицу с проклятой бессмертной оболочкой.       — …И пока тело пребывает в бесконечных страданиях, пусть твоя душа найдет дорогу домой.       Он наклоняется, оставляя у подножия каменный цветок.       Найти в себе силы отпустить непросто. Но Капитан хотел, чтобы он был сильным. И он будет.       — Надеюсь, ты спишь спокойно, Капитан. Если так, то я рад.