Ты снова наденешь белое для меня

«Ta confiance en moi est le plus beau des serments.» Твоё доверие ко мне — самая красивая из всех клятв.

— Сюш… ты пришёл… — прошептал Антон, вскакивая с места так резко, будто тело само сорвалось вперёд, обогнав мысли. Голос дрогнул, выдал то, что он так отчаянно пытался скрыть — ожидание, тоску, облегчение. В этих трёх словах звучало всё — удивление, вина, облегчение и тревога, перемешанные в комок, застрявший в горле. Будто Антон только сейчас понял, как сильно ждал этого момента… Он застыл на полпути, глядя на мужчину так неуверенно, словно боялся, что тот исчезнет, если сделать еще один шаг. У двери, лениво прислонившись к чёрной лакированной поверхности, стоял Арсений. Он выглядел, как тень — высокий, сдержанный, молчаливый. Длинное чёрное пальто подчёркивало его фигуру, делая образ ещё более строгим. В этой тишине, между глухим биением сердца и напряжённым ожиданием, в неподвижном взгляде пряталось слишком многое. Под ледяной маской безразличия скрывалась злость, натянутая, как струна, и глубже — ревность. Ни вспышка, ни буря, а тяжёлое, почти болезненное чувство, которое носят в себе молча, пока оно не прорывается сквозь дыхание, сквозь взгляд… — Я… — Молчи, — властно и слишком самоуверенно крикнул мужчина. Он сделал несколько шагов вперёд — спокойно, но уверенно, как охотник, загоняющий жертву в угол. Остановившись прямо перед ним, Арсений склонил голову и прошипел почти с наслаждением: — Я пришёл поздравить тебя… со свадьбой, — его голос был низким, хриплым и от чего-то слишком возбуждённым. Антон узнал бы эту интонацию из тысячи других, смог бы отличить. — Сюш… ты ведь знаешь… — голос предательски дрогнул, и Антон опустил глаза, словно боясь сгореть в его пронзительном взгляде. — Брак фиктивный, а мы… — Знаю, — чуть спокойнее, увереннее и нежнее. — Я все знаю, но есть традиции… — Традиции? — резко вспыхнул Антон, вскидывая голову. — Никаких традиций! Есть только ты. Только ты важен! — Замолчи, — прошептал Арсений, и в следующую секунду резко толкнул его обратно на диван. Не грубо — скорее с той резкостью, за которой стояли эмоции, а не злость. Антон отпрянул, глаза округлились от удивления, но он не сопротивлялся, не смог бы. Где-то внутри поднималась паника, но рядом с ней — предательски сладкое предвкушение. — Молчу… — выдохнул он, не отрывая взгляда. Мужчина медленно подошёл ближе, наклонился, и, глядя прямо в его глаза, проговорил, растягивая каждое слово, будто смакуя: — В первую брачную ночь принято… Снимать белое платье… — …и спать с любимым человеком, — перебил его Антон почти шепотом. В голосе — дрожь, в глазах — страх и желание вперемешку. — Потому ты здесь. Сюш… — Тош, прошу… — голос Арсения был низким, почти хриплым, когда он подошёл еще ближе и медленно, слишком осторожно выскользнул из своих дорогих туфель. Антон хотел что-то сказать, оправдаться, объясниться, но не успел — мужчина медленно поднял ногу и прижал его к спинке дивана. Упёрся точно в грудь, грациозно, сдержанно, будто напоминая, кто сейчас задаёт правила. И всё же в нём чувствовалась сила — контролирующая, властная, почти хищная. — Не перебивай меня. — Я… да… — Антон тяжело сглотнул. Его взгляд скользнул вверх по длинной ноге, по белому чулку, по изгибу бедра, скрытому под пальто. И он забыл, как дышать. — Продолжай… Прошу тебя… — Первая брачная ночь, — продолжил Арсений, губы изогнулись в ленивой, хищной улыбке, — должна быть правильной. Антон кивнул, едва заметно, будто одно неловкое движение могло разрушить всю эту магию. — Да… — выдохнул он и, затаив дыхание, осторожно прикоснулся к чулку. Кончиками пальцев, с трепетом, как к святыне. — Ты… — Да. Всё это для тебя, — тихо сказал мужчина и, немного наклонившись, почти игриво добавил: — Можешь снять… Белое платье. Его пальто заскользило по плечам и упало на пол с мягким шелестом. Под ним — белоснежный наряд, совершенно неуместный и оттого ещё более притягательный. Белые чулки, тонкие и полупрозрачные, обтягивали длинные ноги, а где-то выше весь образ терялся в складках плотной ткани пальто. Платье на нем не просто облегало — оно обвивало его, будто создано именно для того, чтобы свести его с ума. Воздушное кружево скользило по телу, намекая, не показывая, обещая, но не давая большего. Глубокий вырез спускался ниже дозволенного, оставляя грудь почти обнажённой, подставленной взгляду, но недосягаемой. Рука скользнула по бедру, будто невзначай поправляя подол, а может, просто, чтобы обратить на себя внимание ещё сильнее. Длинные рукава из тончайшего полотна спадали с плеч, как опавшие крылья. Он выглядел как невеста, сбежавшая из чужого сна, из чужой мечты. Он знал, как выглядит. Знал, как действует. И всё равно стоял перед ним, упрямо, гордо, с приподнятым подбородком и неприкрытым вызовом в глазах. — Сюш, ты просто невероятный, — каждое слово давалось с трудом, а тянущее возбуждение где-то внизу, окончательно сводило с ума. Перед ним стоял его Арсений, самый любимый и самый желанный. Стоял и без стеснения вжимал его в диван своей идеальной ногой, пока его белоснежный наряд струился по его телу и бедрам. — Какой ты красивый… — восторженно прошептал Антон, касаясь влажными губами белой ткани. — Только мой. — Это ты мой, — прошипел Арсений с хищной надменностью, отступая на шаг — резко, почти вызывающе. Его глаза блестели ярким огнём, губы тронула едва заметная, но до невозможности довольная усмешка. Он медленно, с ленивой грацией хищника, сделал несколько шагов назад, не сводя взгляда с Антона. Антон едва держался, тяжело дыша и сжимая себя через ткань брюк, будто любое лишнее движение могло лишить его последней капли самоконтроля. Мужчина смотрел на него с тем самым неприкрытым интересом, как хищник, что дразнит свою добычу — не для того, чтобы отпустить, а чтобы окончательно подчинить. — Я сниму его… — не обещает, нет, провоцирует. — Позволю сделать абсолютно всё, что ты хочешь… — улыбается так уверенно и надменно, будто уже победил. И он победил. Победил ещё в тот момент, когда зашёл в комнату жениха, попрощавшись перед этим с его невестой. Победил в тот момент, когда Антон был готов упасть перед ним на колени, лишь бы показать, как сильно любит его и на что готов ради него. — Я сделаю… — едва слышно выдохнул Антон, почти пролепетал, срывая с себя пиджак дрожащими руками. Он отбросил его куда-то в сторону, даже не посмотрев куда, словно каждая секунда промедления была невыносимой пыткой. Пальцы не слушались — ремень расстёгивался с трудом, молния цеплялась, брюки соскальзывали слишком медленно, и он едва не споткнулся, запутавшись в собственной спешке и нарастающем возбуждении. Снова опускаясь на диван, Антон вдавился в прохладную кожаную обивку, глубоко и очень тяжело дыша. Будто только мебель могла дать ему хоть какую-то опору, пока тело предательски сотрясала дрожь, а самоконтроль ускользал с каждой секундой. — Абсолютно всё? — с ленивой, почти хищной ухмылкой протянул Арсений, слишком медленно поднимая длинную ногу. Он поставил её на край небольшого столика, не сводя взгляда с Антона, словно проверяя его терпение. Пальцы чуть приподняли белоснежную ткань наряда, открывая бледное бедро и подвязку — тонкую, кружевную, словно специально созданную, чтобы сводить с ума. Арс медленно, почти издевательски провёл по ней пальцем, а потом, чуть приподняв подбородок, выдохнул с тихой командной интонацией: — Сними… зубами. Антон вздрогнул, будто его ударили. Сердце застучало где-то в горле, и он торопливо соскользнул с дивана, опускаясь перед ним на колени. Его взгляд, влажный и растерянный, медленно поднимался — в нём смешались восхищение, жажда, боль, вина и безоговорочная преданность. — Сейчас, — прохрипел он, вжавшись лицом в его ногу, чувствуя жар под тканью. Его губы потянулись к кружеву, но он не успел коснуться. — Сидеть, — он не кричит, нет, он командует, подчиняет и указывает на его место. У его ног, только у его ног с широко раскрытым ртом и полными желания глазами. Когда Антон прерывисто кивает и почти мгновенно опускается на колени, Арсений победно улыбается. В его глазах появляется опасный блеск, и он вновь ставит свою ногу на грудь Антона, уверенно и с нажимом. — Сюш… — медленно тянет Антон, голос дрожит, пропитан просьбой, мольбой, преданностью. Он поднимает голову — и Арсений замирает. Даже в полумраке комнаты, освещённой всего парой тёплых ламп, глаза Антона сияют так, будто в них вспыхнул пожар. Желание, восхищение, одержимость. — Молчи… — сдавленно шепчет мужчина, чувствуя, как что-то внутри него рвётся. Он медленно поднимает ногу, подводя её ближе к лицу Антона, словно проверяя его границы. Он пытается его остановить, немного напугать, но не получается. Антон перехватывает его стопу и касается горячими губами внутренней части, оставляя россыпь влажных поцелуев. — Что ты… — он чуть отшатывается, теряя равновесие, но Антон крепко держит, вцепившись пальцами в его щиколотку. И не может отвести своих глаз. — Я вылижу тебя всего, только разреши, — он не обещает, нет, он предупреждает. Предупреждает о том, что сделает с ним абсолютно всё, коснется всех самых желанных и чувствительных мест, сведёт с ума. — От-тпусти, — срывается с губ Арсения. Он пытается сохранить контроль, но дыхание уже сбилось, взгляд дёргается, голос теряет твёрдость. Он делает шаг назад и ошибается. Антон мгновенно ползёт за ним, будто тень. Медленно, плавно, грациозно, но с таким вниманием, будто каждый миллиметр пространства между ними — это шанс, который он не может потерять. Он ловит его взгляд и не отпускает. — Я весь твой… — тихо, с замиранием сердца. Он касается его бёдер, осторожно, как будто боится спугнуть. — На коленях, здесь… Принадлежу только тебе. Он сглатывает, влажно и тяжело, от накатившего волнения. Его пальцы скользят вверх, к бёдрам Арсения, медленно, с благоговением. Он не торопится. Он признаётся не словами — каждым движением, каждым прикосновением, каждым вдохом. — Только мне, — уверенно повторяет мужчина. — Твое сердце, твоя душа, ты… Только мой. — Только твой, — без колебаний отвечает Антон и резко притягивает его ближе. Пальцы на бедрах сжимаются сильнее, и он слышит, как рвано выдыхает Арсений, когда горячее дыхание Антона обжигает его возбуждение. — Что мне сделать? — его губы влажно скользят по кружевной ткани, а язык обводит нежный узор, лаская, исследуя, сдерживаясь на грани, которая становится всё тоньше. Он почти сходит с ума, и чувствует — Арсений сходит быстрее. — Вылижи то, что ты так хочешь, — голос Арсения становится низким, насыщенным, почти звериным. Он поднимает подол своего белоснежного наряда, позволяя Антону увидеть всё. Его член — влажный, напряжённый, полностью открытый, готовый к каждому ласковому касанию. — Хочу тебя целиком, — хрипло выдыхает Антон. Его язык скользит вдоль всей длины, сдержанно, но жадно. — Съесть? — Вылизать, — он снова двигается вперёд и обдает горячим дыханием и без того чувствительную плоть. — Всего. Целиком. Пометить каждый кусочек кожи. Заставить умолять… — Умолять? — он собирает последние силы и едва не давиться собственным стоном, когда чувствует длинные пальцы на внутренней части бедра. — Ты хочешь, чтобы я умолял? — Хочу… — шепчет Антон, и на губах его уже отзывается солёный привкус желания. Он осторожно, но настойчиво полностью освобождает возбуждённый член от тонкой, влажной ткани и, не отрывая взгляда, берёт его глубоко в рот. — Хочешь, чтобы я просил тебя о большем? Антон одобрительно кивает и заглатывает член настолько глубоко, насколько может. — Не забывай… — Арсений теряет опору, срывается. Он зарывается пальцами в растрёпанные волосы и притягивает его ближе, сильнее. Не даёт вырваться. — Не забывай, где твоё место… — сдавленно выдыхает он, чувствуя, как блаженство подступает слишком быстро. — На коленях… У моих ног… Антон действует слишком быстро, слишком настойчиво и уверенно. Делает все то, что так сильно любит Арсений. Намеренно дразнит его и с ума сводит. — Ты… здесь… — мужчина срывается на глухой, дрожащий стон, и хватается обеими руками за голову Антона, будто теряет опору. Колени подкашиваются, в глазах темнеет, но он держится из последних сил, лишь бы не упасть прямо сейчас, в этот момент блаженного безумия. Он чувствует всё. Каждый дюйм чужих горячих ладоней, сомкнутых на его бёдрах, пальцы, вцепившиеся в его кожу, и жадный, влажный рот — любимый, страстный, безумный рот, который сводит с ума. Каждый глубокий вдох Антона, каждый тихий, хриплый выдох отдаётся внутри, заставляя терять контроль. — Мой… — сорвавшимся голосом выдыхает Арсений и, не в силах больше сдерживаться, делает несколько резких, уверенных толчков, проникая глубже, до самого конца, до дрожи в позвоночнике. Антон не отступает. Не даёт и шанса на спасение. Он держит его крепко, властно, ласкает, дразнит и сводит с ума. И этого хватает. Арсений изливается в долгом, почти мучительном, всепоглощающем оргазме, с хриплым стоном, полной капитуляцией, отдаваясь до последней капли — и падает. Просто валится, опускаясь на мягкий, пушистый ковёр, обессиленный, выбитый, тронутый до глубины души. Но даже в этом падении он чувствует их связь — потому что тёплые руки Антона не отпускают. Он тут же опускается рядом, медленно обнимает его, осторожно прижимает к себе, будто боится испугать, спугнуть, разрушить момент. Несколько минут он просто молчит, позволяя Арсению дышать, прийти в себя, наполниться тишиной и тёплой кожей, прежде чем мир вновь начнёт вращаться, а их игра продолжится. — Если бы я мог… — голос Арсения срывается, хриплый, почти неживой от напряжения, — кончал бы только в твой рот. Всю жизнь. Он прижимается ближе, сильнее, будто хочет раствориться в нём. — Ты даже душу высосать можешь. — Это… комплимент? — Антон с трудом выдыхает, оглушённый, почти ошарашенный. — Ещё какой, — усмехается мужчина, и в уголках его губ рождается та самая улыбка — хищная, властная, хитрая. — Ты заслужил награду. Он медленно, почти лениво, ложится грудью на Антона, из последних сил позволив себе этот контакт. Его кожа прохладная, как шёлк после дождя, а длинные, невероятно мягкие пальцы — скользят по обнажённому телу, оставляя за собой обжигающие следы. Он не спешит, нет. Он будто метит, как хищник, уверенный в своей добыче, но получающий удовольствие не от победы, а от самой охоты. Каждое движение — выверенное, почти надменное. Не просьба, а приказ в обёртке из ласки. Он поднимается чуть выше, не отрываясь от него всем телом, и тянется к чужим губам — томно, медленно, с полуулыбкой, в которой больше власти, чем нежности. Взгляд скользит по лицу снизу вверх, тёмный, глубокий, прожигающий до кончиков пальцев. — Я позволю тебе кончить, — шепчет на выдохе, замирая у самых губ. — В меня. — Сюш… — голос Антона дрожит, почти срывается в мольбу. — Подожди… — тихо, с оттенком властного нетерпения, произносит мужчина, и его голос звучит почти бархатно, но с хрипотцой желания. Он медленно отстраняется, выскальзывает из объятий Антона, садится на колени и приподнимается. Тонкая ткань белого, почти сказочного наряда ложится волнами по бёдрам, а свет скользит по его коже, будто подчёркивая каждый изгиб, каждую тень. Антон даже не успевает удивиться или что-то сказать — как Арс, глядя ему прямо в глаза, с откровенной, пугающе прекрасной решимостью, полностью опускается на его напряжённый член. Движение мягкое, но точное. Антон задыхается, выгибается навстречу, чувствуя, как чужое тело плотно сжимает его, горячо и жадно, принимая всё до последнего миллиметра. — Ты такой горячий… — шепчет Арсений, закусывая губу, с полузакрытыми глазами. Его пальцы жадно цепляются за бедра Антона, а колени уверенно держат его вес. Он начинает двигаться — медленно, с безумной чувственностью, будто смакует каждое движение. Сила в его бедрах, контроль в каждом выдохе, а на лице читается искушение и блаженство. — Растягиваешь меня так сильно… — продолжает он, слегка дрожащим голосом, почти на грани. — Я могу кончить только от твоего члена… Он опускается чуть сильнее, глубже, и на мгновение замирает, его спина выгибается, грудь тяжело вздымается, и в этом движении, в этом взгляде столько страсти, желания и абсолютной власти над ситуацией, что Антон с трудом сдерживает себя, чтобы не сорваться. Антон стонет, теряя разум. Его пальцы дрожат, когда он обхватывает бедра Арсения, сжимает, словно пытается удержаться в реальности. — Сюш… пожалуйста… — Что, маленький мой? — Арсений двигается медленно, уверенно, контролируя каждый сантиметр. Он смотрит сверху вниз, усмехается. Властно, красиво, самодовольно. — Во мне… так хорошо? — Очень… — почти прорычал Антон, зажмурившись. — Ты такой… Он не успевает договорить — Арсений резко опускается до конца, насаживается быстрее, и шепчет прямо в ухо: — Какой? — он вновь ложится ему на грудь, не спеша двигаясь, будто смакуя каждый миг, каждую волну наслаждения. Его голос тянется лениво, с вызовом. — Расскажи мне… какой я? — Самый лучший, — выдыхает Антон прямо в его губы, и в тот же миг затыкает мужчину первым за вечер поцелуем — долгим, голодным, необходимым. Он целует так, будто не дышал всё это время, будто только сейчас снова вспомнил, что жив. Его пальцы скользят в густые тёмные волосы, а губы жадно находят друг друга снова и снова — без слов, без объяснений, только с тихим стоном и дрожью в груди. В этом поцелуе нет ни обид, ни сомнений — только жгучее желание и вкус того, кого он так долго ждал. — И это всё? — тихий смех, пальцы лениво скользят по его шее, вызывая мурашки. — Ты… — Антон тяжело сглатывает и сильнее вжимается в его бёдра, словно боится отпустить. — Ты такой узкий… Сжимаешь меня так, что я готов… — Кончить, в меня, — шепчет Арсений, лукаво, с усмешкой и новой искрой в глазах. Он тянется вперёд, впечатываясь в чужие губы поцелуем — глубоким, влажным, почти болезненным. — Хочешь заполнить меня до краёв, да? Хочешь показать, кому я принадлежу? — Хочу! — Антон почти кричит, теряя контроль, и резко толкается глубже. Его хватка крепчает, движения становятся резкими, точными, уверенными. Он берёт контроль, отдает всё — каждый толчок, каждое напряжение в теле, всё, что в нём есть. И двигается так, как Арсений любит больше всего, так, как он обычно умоляет его трахнуть. До громких криков, до яростных шлепков и рваных вздохов, до ярких пятен перед глазами и оглушительного оргазма. Так… Чтобы он забыл обо всем. Этого достаточно. Пары рваных толчков хватает, чтобы Антон кончил, резко, с напором, заливая мужчину изнутри, пока тот содрогается в новом оргазме, изливаясь на его живот с низким криком. Арсений стонет, всхлипывает, шепчет что-то несвязное, захлёбываясь в волне наслаждения. Но Антон не отпускает. Он двигается ещё — медленно, глубоко, продлевая момент, оставляя внутри всё до последней капли, пока оба не теряют дыхание. Пока не остаётся ничего, кроме биения сердец, слипшейся кожи и дрожащих пальцев. — Поздравляю со свадьбой, — с трудом переводя дыхание, шепчет Арсений, и медленно поднимается с груди Антона. — Ты… — Разведусь быстрее, чем ты успеешь моргнуть, — выдыхает Антон, резко притягивая его обратно к себе. — А потом… Я найду способ жениться на тебе, — он наклоняется ближе, шепчет прямо в ухо: — И в тот день ты снова наденешь белое. Будешь моей невестой. — Женихом, — закатывая глаза, бурчит Арсений. — Я ещё не согласился. — Значит, мне придётся хорошенько постараться, чтобы убедить тебя, — Антон улыбается, не в силах скрыть радость, и медленно поднимается с пола, прижимая его к себе. Арсений обвивает его за шею дрожащими руками, прячет лицо в изгибе плеча и глубоко выдыхает. — У тебя всё равно не получится, — нарочно врёт, провоцирует, снова возвращаясь в свою любимую игру. — Я не… — Только мой, — Антон затыкает его поцелуем, страстным, требовательным, прижимает к ближайшей стене с такой силой, будто хочет навсегда вдавить его в неё. — Я хотел отнести тебя в кровать… Но ты сам нарываешься, — его голос низкий, почти рычащий, а руки сжимают бёдра так сильно, что на коже наверняка останутся следы. Арсений что-то неразборчиво шепчет, смеётся сквозь дрожащий вдох и снова, прильнув ближе, выдыхает на ухо: — Ненавижу, когда ты так делаешь… — голос срывается, переходит на всхлип, и в тот же момент Антон резко входит в него, глубоко, без предупреждения. Арсений зажмуривается, вскидывается, цепляется за его плечи и прикусывает кожу на шее, захлёбываясь в ощущениях. — Потому что ты всегда кончаешь слишком быстро, когда я так… — мурлычет Антон, двигаясь медленно, но слишком настойчиво. — Слишком глубоко, да? Сильнее, чем обычно? — Заткнись… — он почти хнычет, уткнувшись в его плечо. — Кровать… Пожалуйста… — Нет, — уверенно, жестко, почти с усмешкой. Теперь Антон играет. Он ведёт. Он держит Арсения на весу, плотно удерживая под коленями, двигается резко, глубоко, не оставляя ни малейшего шанса сбежать или даже подумать о том, чтобы снова начать сопротивляться. Он принадлежит ему. Здесь. Сейчас. До последнего вдоха. — Тоша-а… — голос срывается на стон, растворяется в громких шлепках, но Антон всё слышит. Он замечает дрожь, улавливает эту невысказанную просьбу. И начинает двигаться иначе — медленнее, глубже, нежнее. Осторожно, будто не он ещё секунду назад безжалостно вбивался в него с яростью желания. — Что такое, любимый? — выдыхает прямо в губы и медленно отстраняется, когда мужчина тянется за поцелуем. — Все что хочешь. Только попроси… И Арсений просит, медленно тянется к его губам снова и выдыхает очень тихо: — Трахни меня на кровати, пожалуйста, — он хочет попросить о ещё одном поцелуе, но Антон понимает его без слов. Резко подхватывает его ещё ближе, вырывая из груди рваный стон и целует в призывно открытые, влажные и самые желанные губы. Когда Арсений касается спиной прохладных простыней, по телу пробегает волна мурашек. Он улыбается едва заметно и тянет Антона ближе, впиваясь в него губами, руками, телом, будто хочет раствориться в нём. Он целует его, зализывает, прикусывает, касается каждого сантиметра, до которого может дотянуться. И сгорает от этой близости. Такой глубокой, такой настоящей. Только здесь. Только с ним. — Люблю тебя, очень сильно люблю, — из последних сил шепчет Антон и снова кончает. Он изливается глубоко внутрь и чувствует, как изгибается в его руках мужчина. Он снова стонет, что-то пыхтит и так отчаянно тянется к его губам… И Антон отвечает. Отвечает на этот поцелуй, немую мольбу и полные любви глаза. Всегда отвечал и был рядом, а теперь будет ещё ближе, где-то под кожей, у самого сердце, там, где всегда было для него специальное место. — Люблю, — срывающимся голосом шепчет Арс, крепче прижимаясь. — И я… согласен.

***

несколько часов назад.

— Сестра Тоши уже ждёт тебя, — с довольной улыбкой протянул Арсений, метнув внимательный взгляд в сторону своей сестры. — Будь с ней поласковее. — Не волнуйся, братец, — та едва заметно усмехнулась, будто заранее знала, что он скажет. — Я её ни за что не обижу. — И не позволяй им обидеть тебя, — серьёзно добавил мужчина, поправляя полы своего длинного чёрного пальто. В его голосе звучала не просто забота, а тихая угроза в адрес любого, кто рискнёт её тронуть. — Конечно, — она кивнула, а затем лукаво прищурилась. — Кстати, у нас завтра ещё одна встреча, на которой Антон должен хотя бы сидеть… — Не беспокойся, моя хорошая, — с трудом сдерживая довольную ухмылку, ответил тот, — только сидеть он завтра и сможет. — Арс… — с притворной строгостью протянула она. — Он твой на весь медовый месяц. — Ошибаешься, дорогая, — перебил он её с особым теплом в голосе, — он мой на всю оставшуюся жизнь. В этой фразе было всё — и уверенность, и глубокая привязанность, и даже скрытая нежность. Он говорил это не как утверждение, а как нечто, что было уже давно решено, и не требовало обсуждения.