О важности отдыха.

Он был его тенью. Серый кардинал Его Императорского Величества. Сторожевой пёс могучей страны всегда бдел за творящимся в жизни людей. Задача Главы III отделения: пресечь распространение всяческой радикальной заразы. Революция угрожает государству, а это в свою очередь представляет опасность уже для самого императора. Они прекрасно дополняли друг друга в этом отношении. Государь, как умелый дирижёр, повелевает огромным оркестром, настраивает его на нужный лад и извлекает музыку. А Бенкендорф стоит у него за спиной, готовый взвести дуло пистолета на любого нерадивого музыканта, выбившегося из общего строя. Бесконечно преданный и до невозможности влюбленный.   Поддержка общественного строя требовала огромных усилий. Нередко граф встречал рассветы, окружённый стенами своего кабинета. Как такового режима сна у него не было: если есть свободная минута, можно и вздремнуть, даже стоя. Распоряжения, отчёты, протоколы о допросах, постановления. Иногда казалось, что конца этим бумагам просто нет. В таких ситуациях спасением было кофе. Иностранный напиток неплохо помогал держать мозг в тонусе. При случае Бенкендорф предпочитал готовить его самостоятельно. Молотые зерна растворялись в нагретой на огне турке, накапливая на самом верху сосуда коричневатую пену и распространяя на всю комнату дурманящий запах. Для большего эффекта шеф жандармов пил его без каких-либо добавок, будь то сахар или молоко. Горькая горячая жидкость обжигала горло, ударяя в самую голову и заставляя работать её мыслительные процессы. Только длился этот морок не так уж долго, из-за чего приходилось за день и предстоящую ночь испивать по несколько чашек.   Государь же предпочитал чаи. К выбору напитка он подходил с особой щепетильностью, каждый сорт был предназначен для определённых событий. Кофе Николай тоже любил, но не пил его в таких больших количествах. Горечь он не переносил. Обязательным элементом к царскому кофейнику шли свежайшие сливки и разнообразные кренделя в небольших порциях. К сладкому император был равнодушен, скорее даже не любил его, но пить бодрящее пойло без каких-либо добавок просто не мог.   Во время необычайной загруженности государственными делами самодержец нередко улавливал запах жаренных кофейных зёрен, исходивший от графа. Николаю нравился этот аромат, но примерное понимание того, сколько кофеина потребляет его дорогой шеф жандармов, несколько настораживало. Даже во время чаепитий с императором или на каких-нибудь светских мероприятиях, где Бенкендорф был редкий гость, глава III отделения всегда выбирал кофе.   — У вас скоро руки начнут дрожать от этого, mon cher.– сказал однажды Николай после одного из заседаний Государственного совета. Он застал графа с очередной чашечкой тёмной, окутанной паром, жидкости.   — Благодарю за заботу, Ваше Величество, но ваши тревоги напрасны. Это всего лишь стимулятор.– Бенкендорф улыбнулся кончиками губ, смотря прямо в глаза государю. Правитель только вздохнул и провёл рукой по россыпи слегка серебристых волос, удовлетворенно замечая, как жандарм слегка склонил голову в направлении ладони. В такие моменты многоуважаемый и грозный на вид глава III отделения виделся императору до невозможности грациозным и нуждающимся в ласке котом. Хоть ему в народе и дали клеймо гончей режима, Николай был с этим не согласен. Многое было скрыто от людского взгляда. Самодержец не раз представлял себе, что в один из прекрасных дней Бенкендорф по своей воле припадет к его коленям, положив на них свою голову в ожидании ласки. Однако, конечно, гордость ему этого не позволит. Император же в свою очередь нисколько не был против когда-нибудь выкроить несколько часов на то, чтобы просто гладить жандарма по волосам, прекрасно зная, какую радость этим ему доставляет, вопреки всем его попыткам утаить это. Граф был жаден до прикосновений не меньше государя, переняв от него эту привычку. До близкого общения с Николаем Бенкендорф равнодушно относился ко всем проявлениям человеческой симпатии. Однако сильное чувство, будто то любовь или ненависть, раз и навсегда могут поменять человека. И такие перемены очень даже нравились шефу жандармов, в особенности из-за того, что дело касалось любви. Иногда окружающим казалось, будто у генерала, кроме военного дела и карьеры, на уме больше ничего нет. Но это было не так. Он не славился широтой увлечений, кутежи и празднества его не интересовали. Своё свободное время ему было предпочтительнее провести на свежем воздухе, словно ветер должен был унести вместе с собой все насущные проблемы. Страстью же для него были путешествия. Бенкендорф любил собственнолично наблюдать за бытом русского человека в отдалённых уголках России или знакомиться с укладом жизни на чужбине. Свою поездку по Азиатской и Европейской части России по приказанию Александр Павловича он не забудет никогда.   Однако, странствия стали редким явлением, особенно после формирования СЕИВК и III отделения, в частности. Граф не жаловался, он любил свою работу и со всей ответственностью подходил к её исполнению. Лишь душа порой стенала от невозможности сорваться с места, бросив все обязанности, и отправиться куда-либо за пределы столицы.   Но у всего есть пределы, особенного у человеческих возможностей. Шеф жандармов к лекарям обращался редко по той причине, что почти не болел и обычно недуг занимал непродолжительный период. Поэтому боль в висках вторые сутки он списывал на обыденную загруженность. Ничего нового в этом не было, голова у него болела часто.   Утренние отчёты были негласной традицией между ним и Николаем. Видеть друг друга перед очередным рабочим днём помогало наполниться внутренними силами, нужными для выполнения всех поставленных задач. Яркое солнце пронизывало залы и коридоры, отражалось в золотых рамах картин, мраморной колоннаде дворцовых стен, до блеска вычищенном паркете. Одни слуги, словно статуи, стояли возле каждой комнаты в ожидании возможных распоряжений, другие– сновали по помещениям то с бельём, то с цветами, то с ещё какой-нибудь утварью, нужной для удобства царской семьи и жизни всего двора. Бенкендорф шёл по давно выученному маршруту. Будь он даже ослеплён, всё равно смог бы найти нужную ему комнату. К сожалению, у утреннего счастья была одна помеха: голова болела всё сильнее, заставляя сжимать кулаки до белых костяшек, чтобы хоть как-нибудь отвлечься и утихомирить её. Взгляд фокусировался всё хуже, из-за чего казалось, будто пол под ногами затопило и он куда-то вяло течёт. Возле кабинета неизменно стояло двое лейб-гвардейцев из Конного полка. Стук каблуков для приветствия, точно гром, отдал в голову, из-за чего граф недовольно сморщился. Ещё одним испытанием стал звук стука кулака по дереву. Бенкендорф знал, что ему стучаться необязательно, но от любой привычки так просто не избавишься. Как всегда, не дождавшись ответа, он вошёл в комнату, тихо закрывая за собой двери.   Николай расположился на балконе, прикрывая рукой глаза от палящих солнечных лучей. День только начался, из-за чего на столе императора царил удивительный порядок. Глава III отделения оставил бумаги на дубовой поверхности, подходя к государю. В свете солнца он был подобен Богу. Его парадное белое одеяние подчёркивало подтянутую, утончённую фигуру, а в каштановых, слегка кудрявых вихрях гулял летний ветер.   — Доброе утро, Alexandre. Не правда ли, чудесная погода?– с улыбкой на губах Романов развернулся к нему и притянул к себе в объятия, оставляя на щеке беспечный поцелуй. От движение показалось слишком резким, из-за чего боль троекратно усилилась. Из лёгких будто выбили весь воздух, а взгляд начал рассеиваться окончательно. Почувствовав напряжение жандарма, император отстранился, заглядывая ему в глаза. — Что с вами?– вымолвить хоть слово у Бенкендорфа не получилось. Всё тело вмиг стало слишком тяжёлым, из-за чего ноги подкосились, грозясь потерять равновесие. Сильные руки прижали к себе, спасая от неминуемого падения. На краю сознания граф смутно улавливал, как его зовёт кто-то. Звуки не доходили сквозь пелену острой боли. Он словно находился на глубине озера, погружаясь всё ниже, пока какой-либо свет не перестал быть различим. Слух окутала звенящая тишина. Всё вокруг сковал холодный мрак. Приём посла действовал на нервы, Николай был взволновал до предела. Перед глазами так и мелькала картинка, как болезненно белый Бенкендорф неожиданно начинает наклоняться куда-то в сторону, явно не владея собой. На шум и крик императора в кабинет ворвались гвардейцы и слуги, растерянные перед видом опустившегося на колени царя, державшего у себя на руках главу III отделения. Тут же послали за Крейтоном– по вопросам здоровья государь доверял только ему. Дворцовые мужи помогли перенести графа на диван, после чего Николай приказал всем покинуть комнату. Чуть впалые бледные скулы, тёмный оттенок вокруг глаз и тонкий шлейф кофейных зёрен. Когда он последний раз полноценно спал? Государь наклонился, оставляя на его лбу кроткий поцелуй. Тихое дыхание Бенкендорфа немного успокоило, но камень вины уже прочно осел на сердце. Ему пришлось уйти, как только прибыл лекарь. Государству безразлично, что и у кого случилось. Император должен посвящать себя политике, а не личным заботам. Николай смотрел на что-то говорящего посла и не видел его. Огромный ком сдавил грудную клетку. Это же он не смог доглядеть за своим подчинённым, отследить его состояние, хотя прекрасно был осведомлен об этом пагубном пристрастии работать до тех пор, пока написанное не начнёт плыть перед глазами. И ещё этот чертов кофе. Раздражённым взмахом руки самодержец прервал это мероприятие. В зале повисла гнетущая тишина, все видели необъяснимую злость на лице монарха.   — Ваше Императорское Величество…– начал было Нессельроде, но Романов даже взглядом его не удосужил, прежде чем покинуть зал. С послом можно и позже поговорить, сейчас главное узнать, что с Бенкендорфом. Эта злость на самого себя бурлила в крови. Он не смог вовремя заметить, не смог уберечь. А если и дальше не сможет? Дверь в кабинет была чуть приоткрыта, будто его ждали. Николай тихо зашёл внутрь, сердце забилось быстрее. Граф сидел с прямой спиной, не замечая его, пока Василий Петрович проводил незамысловатый осмотр. В воздухе витал запах полевых трав.   — Александр Христофорович, как вы?– с непривычной дрожью в голосе произнёс император. Жандарм повернул к нему голову и почти сразу же отвёл взгляд в сторону. От царского взора было не скрыть красноватых кончиков ушей.   Крейтон, видимо, удовлетворённый результатами осмотра, уже собирал все свои принадлежности в портфель. — Обычное переутомление,– начал он,– Мало сна, много работы. На свежем воздухе вы не так часто бываете, я прав?– граф на это замечание только промолчал, по-прежнему стараясь не смотреть в сторону царя. — Вам бы отдохнуть несколько дней и научиться распределять нагрузку. Александр Христофорович, ваш организм не железный. Настоятельно рекомендую вам это запомнить.– лекарь откланялся перед государем и покинул кабинет.   Николай пытался поймать взгляд Бенкендорфа, но, понимая тщетность попыток, быстрым шагом подошёл к дивану, опускаясь перед ним на колени.   — Mon amour, Саша, прошу тебя, посмотри на меня,– рука императора легла на щеку, призывая повернуть голову. И граф, вздохнув, сдался. Их глаза встретились. Чуть зеленоватые карие радужки обволакивали своим теплом, резко контрастируя с тем холодом, который сковал его тело во время недавнего инцидента. Самодержец со всей аккуратностью, будто боясь, что дорогой сердцу человек сейчас исчезнет, взял его ладони в свои, наклоняясь к ним и поочерёдно осыпая поцелуями.   Где-то в глубинке прекрасных глаз затаилась тревога, не скрывшаяся от внимательного взора жандарма.   — Я сожалею о причинённых неудобствах.– тихо проговорил он. Хватка на руках усилилась. Николай встал с колен, побуждая Бенкендорфа подняться следом. На несколько секунд в комнате воцарилось молчание. Граф всматривался в слегка надломленные брови правителя, пытаясь понять, что это значит. Может, его сейчас выставят отсюда, не размениваясь на лишние слова, как провинившегося ребёнка, который не оправдал надежд– показал свою несостоятельность. Создал брешь в отточенной конструкции «А. Х. Бенкендорф. Глава III отделения и отдельного корпуса жандармов». Показал слабость. Но это лишь мысли.   На деле же император притянул его к себе в объятия, стискивая руками талию до такой степени, что пришлось чуть прогнуться в ответ. Жандарм от внезапности порыва схватился за царские плечи. — Никогда не говори такого, Саша.– прошептали ему над ухом.– Забота о твоём состоянии– это моя обязанность. И как государя, и как…,– Николай слегка отстранился, перехватывая чужой взгляд. Романов говорил как никогда серьёзно, но в янтарных омутах плескалась искрящаяся нежность.   — И как человека, который связан с тобой тонкими, но прочными узами близкой дружбы.– самодержец склонился и оставил на его губах невинный, еле ощутимый поцелуй.   — Je t'aime, Sasha. Помни об этом.   Указом императора Бенкендорф был отстранён от III отделения и жандармерии на неопределённый срок. Когда он пришёл за объяснениями, приводя доводы, почему этот «отпуск» кажется ему несправедливым и несуразным, то наткнулся на странный взгляд карих глаз, будто перед государем не возмущённый граф, а древняя хрупкая ваза или очередная картина Франца Крюгера. Николай лишь снисходительно улыбнулся, предоставив право сопровождать его во время всяких политических мероприятий, но при условии отсутствии какой-либо работы с документами. Компромисс– три дня отдыха и последующий повторный осмотр Крейтона.   Со стороны казалось, что ничего в целом и не изменилось: император всё также властвует, а граф тенью следует за ним. Но одна вещь стала другой– его лишили оружия. Бенкендорф был напряжён до предела, из-за чего в первые же сутки от нервов из питья употреблял только кофе. Вездесущий Николай на следующий день приказал подавать во дворце только чай. Жандарм словно в ловушку попал. Государь своими хитрыми глазами наблюдал за его недовольством исподтишка, хотя ни для кого не было секретом, чья именно это была идея.   Ещё одной новостью стало следующее– император перестал его касаться. Те стальные объятия и поцелуй стали последними за всё время. Бенкендорф искренне не понимал, в чем причина, а Николай специально избегал разговоров на эту тему. Хотя граф видел, как Романов сжимал кулаки до побеления, искусывал в кровь губы и взглядом постоянно скользил по его фигуре, но так и не решался что-либо сделать. Одни люди сменялись другими, чиновники уходили и приходили сенаторы. Кто-то покинул, кто-то вернулся. Круговорот постоянных лиц засасывал в рутину. Государь встречал и провожал каждого своей дежурной улыбкой, похожей на маску. Кому-то жал руку, кому-то говорил лестные вещи на французском. Когда официальная часть приёмов заканчивалась, самодержец непременно шёл в свой кабинет, разбирать накопившиеся документы. В последнее время из его расписания пропали теннис и походы в оранжерею. Любые предложения помощи со стороны графа он вежливо отклонял, добавляя полюбившееся: — Вам нужно позаботиться о себе. Можете быть свободны. Бенкендорф бы хотел позаботиться о нем, хотя бы просто размять ему плечи. Но если Николай сам себе не позволяет прикасаться к жандарму, то ему остаётся лишь принимать столь странную позицию. Последний день был на исходе. Закатное яркое солнце освещало столицу, уступая место еле различимому месяцу. Это было самое красивое время суток: будто золото разливалось над землёй, приковывая к себе человеческие взоры, удерживая их внимание и желая всё дольше оставаться на небосклоне. Бенкендорф, никого заранее не оповестив, взял первую попавшуюся в царской конюшне лошадь с намерением покинуть стены города. Теплота вечера позволила разъезжать в одной лишь рубашке. Мундир ему всё равно пока не к лицу. Он гнал вороную по улицам, желая быстрее распрощаться с равнодушными каменными постройками, чем привлекал к себе нежелательное внимание со стороны полиции. Под звуки свистка он оказался за пределами столицы. Привычный уклад жизни безбожно рассыпался этим вечером. Разрушить всё, чтобы на следующее утро собрать воедино– вот, чего жаждала душа. Бенкендорф остановился возле небольшого соснового леса, привязав лошадь к первому попавшемуся низкому пню. Солнечные лучи переливались в листьях, будто на деревьях росли маленькие стёклышки. Граф бесцельно пробирался сквозь стволы сосен, вдыхая полной грудью аромат уходящего лета. Сверчки вовсю пели серенады готовящейся вот-вот занять своё место ночи. Перед взором предстала обширная поляна, усаженная разнообразными дикими цветами, в воздухе разливалось благоухание шиповника и земляники. В голове невольно возникли образы добровольно-принудительного распития чая последние несколько дней. После этого, если быть честным, жажда к кофеину сошла на нет. Жандарм опустился возле одного из деревьев, всматриваясь в раскинувшийся пейзаж. Он не так далеко уехал от города, но звуки бурлящей в нём жизни до этого места, к великому счастью, не доходили. Не было этого затхлого запаха, почти не умолкающих людей. Ветер шумел в высокой траве и ещё сильнее после скачки разрушал всегда идеально лежащие волосы.      Такое же умиротворение, как и здесь, граф мог испытать только рядом с императором.   Время пролетело незаметно быстро и вместе с тем тягуче медленно. Бенкендорф не заметил, как случайно уснул, так и откинувшись на кору дерева. Обыденная чуткость и внимательность подвели его, так как он не заметил приближающийся топот копыт и треска листьев под чьими-то сапогами. Тело непроизвольно дёрнулось, глаза судорожно пытались сфокусировать взгляд, когда на лице ощутилось прикосновение широкой ладони. Рука обожгла не хуже пламени. Хотелось продлить это мгновение, однако огонь пропал так же быстро, как и появился. Николай сидел перед ним с какой-то уставшей, но не менее радостной улыбкой на губах. И опять этот странный взгляд янтарных очей.   — Занесло же вас, mon cher Alexandre. От меня сбежали?– граф провёл рукой по лицу, прогоняя остатки былого сна.   — Что вы, Nicolas, ни в коем случае. Просто иногда мне нужно покидать нашу великую столицу, чтобы прийти в себя. Прошу прощения за такие слова слабака.– император сжал в кулаке пучок травы, видимо, опять подавляя свои истинные намерения.   — Никого сильнее вас мне ещё не приходилось встретить, mon amour. Ваши слова ранят моё сердце. Я приложу все усилия, чтобы у вас было больше времени на такие поездки. В наступившей тишине витали не высказанные мысли. Самодержец был чем-то озабочен и пытался скрыть это, а Бенкендорф своим спокойным взором разглядывал любимого человека, желая обнять его, облегчить муки. — Почему вы сторонитесь меня?– тихо начал граф. От его взгляда было не утаить, как мечутся глаза государя, то ли пытаясь сказать что-то, то ли ещё больше закрыться в себе. Бенкендорф не выдержал и накрыл его руку своей, пытаясь смирить смятенную душу.   — Николай, расскажите мне.– император колебался некоторое время, но с тяжёлым вздохом сдался, крепко сжимая чужую ладонь.   — Я виноват перед вами, Александр. Ваше стремление к труду на благо государства всегда меня поражало. Но из-за моей неосмотрительности вас нагрузили слишком обширным объёмом работы. Извините меня, mon précieux. Самодержец оторвал взгляд от земли и наткнулся на мягкую улыбку жандарма.  Через секунду он уже оказался заключён в такие родные и нужные сейчас объятия. Бенкендорф успокаивающе гладил напряжённую спину. В подобные моменты перед ним был не Незабвенный Император Всероссийский, Московский, Киевский и прочее, прочее, а всего лишь Николай Романов, его дражайшая любовь и самый близкий друг.    — Вы слишком много думаете, mon cher. Единственная ваша ошибка– вы пытались отдалиться от меня.– руки правителя обвили его талию, а голова уткнулась куда-то в плечо.   — J'ai tellement peur pour toi, Sasha. Je suis désolée. Прощальные лучи солнца просачивались сквозь ветви деревьев, забирая с собой последние тревоги и домыслы прошедших дней. Они сидели плечом к плечу, наслаждаясь тишиной уснувшего леса. На небо взошёл молодой месяц. Его свет непременно станет ориентиром для кого-то, путеводной звездой. На свет всегда кто-нибудь придёт, потому что сам свет является олицетворением жизни. Из-за этой картины в голову пришла странная, до смеха нелепая мысль. — Знаете, как я вас люблю?− произнёс граф. Император улыбнулся, принимая правила этой маленькой игры. — Откуда мне знать? Бенкендорф провёл рукой по воздуху, охватывая пространство поляны и ближайших деревьев. — Вот так я вас люблю. — Надо же. Тогда я вас люблю далеко-далеко, по этой дороге и до ближайшей реки.− жандарм ухмыльнулся, отрываясь от ствола и бесстыдно опускаясь на чужие колени. — А я вас˗ через реку и до дальних холмов. — Далеко, однако.− Николай коснулся его щеки, смотря прямо в глаза. Почти чёрный их оттенок завораживал. Тьма обычно пугает людей своей неизвестностью, для них она вестник горя и ненастья. Тьму отторгают. Но государь не верит в предрассудки. Этот сумрачный цвет так подходил своему хозяину. Если бы у Романова был выбор между темнотой и светом, он без промедления выбрал первое, прекрасно зная, что тьма подарит ему самые яркие лучи. Император бросил беглый взгляд на бескрайнее небо, дальше которого уже точно ничего не найдётся. — Я люблю тебя до самой луны.− тихо проговорил он. Граф вплёл свои пальцы в каштановые лохмы, путая их, и наклонился к его лицу. — До самой луны? — До самой луны и обратно.− шёпот в самые губы растворился в долгожданном поцелуе. Робость момента затерялась после осознания того, как оба они изголодались друг по другу. Просто видеть и находиться рядом все эти три дня оказалось недостаточным. Касаться, касаться, и ещё раз касаться до побелевших от напора пальцев. Целовать до кровоточащих губ. Руки царя блуждали по телу, будто снова изучая неизведанное, но такое давно желанное. Верхние пуговицы рубашки оказались неспешно расстёгнуты, позволяя царю примкнуть к вожделенной шее. Укусы и движения языка выводили на ней незамысловатую картину, любоваться которой дозволено только ему. Тихие вздохи наслаждения графа были усладой для ушей, разгоняя кровь по венам. Бенкендорф несильно потянул за волосы, отрывая Николая от своей шеи и увлекая его улыбающиеся губы в очередной поцелуй. Они почти не отрывались друг от друга, упиваясь каждой секундой, глотая одно дыхание на двоих. Ладонь императора опустилась к чужому паху, сжимая через ткань воспрявшую плоть. Граф сдавленно простонал и, к удивлению Романова, разорвал поцелуй, слезая с чужих колен. Затуманенный взгляд следил за тем, как Бенкендорф раздвигает его бедра, удобно устраиваясь на траве между ног. Сердце отбивало бешеный ритм, пока руки расправлялись с чужой ширинкой. — Mon cher, вам вовсе не обязательно...− увидев замешательство на лице жандарма, хрипловатым голосом произнёс монарх. Графа волновала собственная неопытность, но доставить царю удовольствие любыми способами хотелось сильнее. Он провёл языком сразу по всей длине, с облегчением замечая, как Николай откинул голову, упираясь затылком в дерево. Повторив, Бенкендорф вобрал сразу половину, стараясь не задеть нежную кожу зубами. В волосы зарылась рука, направляя в нужном темпе. Горячая влажность обволакивала, а шершавый язык будто специально дразнил и без того еле сдерживающегося императора. Размеренные движения головы доводили до грани. Непристойные хлюпающие звуки и его собственные вздохи казались оглушающими в тишине ночи. Лес стал невольным свидетелем их греха, искупить который уже невозможно. Граф принял весь орган целиком, вновь проходясь языком по его размеру, и это стало последней точкой. Николай порывисто вскинул бедра, со сладостным стоном изливаясь ему в рот. Пока государь выравнивал дыхание, Бенкендорф отстранился, сплёвывая вязкую белесую жидкость на землю. Их взгляды встретились. Осоловелые карие глаза смотрели с неприкрытым обожанием, а хитрая лисья улыбка выдавали намерения её обладателя. Жандарма опрокинули спиной на многострадальную траву, попутно чуть ли не вырывая замок ширинки. Распалённая плоть оказалась в тисках чужого кулака, губы запечатали жадным поцелуем. Ладонь жёсткими и быстрыми движениями путала мысли, приближая такую необходимую разрядку. Граф нагло толкался в ответ, ещё больше сбивая рванный ритм. Самодержец перестал терзать его губы, переключаясь на излюбленную шею, оставляя более выраженные отметки. Какое счастье, что воротник мундира Главы III отделения скрывает от ненужных взоров знаки этой порочащей связи. Рука скользнула несколько раз, задевая головку и доводя до исступления. — Коля!...− с громким стоном любимого имени на устах и сжимая ткань на спине государя, Бенкендорф не выдержал, пачкая свою рубашку и пальцы самодержца. Яркий месяц всё также продолжал висеть среди непроглядной темноты неба. — Я пришлю вам десять штук новых.− Николай целовал всё, до чего мог дотянуться, плечи, ключицы, щеки, расположившись рядом с ним на сырой земле. — Это пустое, не стоит. — Стоит, ещё как стоит. Не спорьте со мной.− жандарм повернулся в его сторону, сталкиваясь взглядом с янтарными омутами. В блаженстве на лице императора проскальзывала заметная усталость. — Вам нужно больше отдыхать, Nicolas. — Если вы мне в этом поможете, мой дорогой фаворит. Продолжим во дворце?− Романов удивительно энергично оторвался от травы, принимая сидячее положения и сверкая глазами в сторону графа. — Это обещание? — Слово царя, mon garçon. Чувство окрылённости не покидало его всю дорогу в Канцелярию. Сохраняя внешнюю невозмутимость, Бенкендорф был несказанно рад вернуться обратно в привычное русло. Крейтон был доволен произведённым осмотром, под плохо скрываемым смехом государя полностью проигнорировав красные отметины на теле графа. В кабинете ничего не изменилось. Все такой же строгий и тёмный. Бумаг за все время прибавилось не так уж и много. Одно только выделялось на фоне старого уклада: на столе, помимо всего прочего, стояла небольшая коробка. Рассмотрев внимательнее, стало понятно, что её содержимым является несколько баночек с разнообразными сортами чая и как дополнение˗ кофейные зерна. Бенкендорф улыбнулся, понимая, чей столь любезный подарок покоится у него на рабочем месте. Выполнение должностных обязанностей пришлось отсрочить на некоторое время. Глава III отделения не смеет оставить без внимания царскую заботу. Спустя несколько минут комнату заволок аромат листов чёрного чая с примесью земляники и шиповника.