Вернись, пока цветут сады

Привет

Хочешь посмотреть на фату?

У меня нет сейчас времени на это, Чонгук Привет

Я покушать приготовлю

Вкусно

Мне всё равно Смартфон летит в сторону. Проезжает треснутым экраном по покрывалу, тормозит у самого края кровати. Чонгук вздыхает тяжело. Пятернёй зачёсывает назад отросшие волосы и с силой сжимает их в кулаке. Всякий раз, когда Чимин отказывает, Чонгук причиняет себе боль. Без экстрима, а так, по мелочи: расковыривает запёкшуюся корочку на ранке или жуёт губы, сдирая зубами кожу до крови. Он не мазохист, боль не дарит ему удовольствия, но прямо сейчас она необходима, чтобы восстановить равновесие между внутренним и внешним. Чтобы телесные страдания отвлекли от резей, безжалостно терзающих его сердце. Чимин отказывает часто. Практически всегда. Если не считать того случая на свадьбе Хосока, то за два с половиной года они были близки всего пять раз. Чонгук помнит каждый по секундам, покадрово, будто это фильм. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый стон — Чонгук помнит всё и хочет больше, но Чимин не позволяет. Он всегда был мудрым, и знает, должно быть, что спать с бывшим на постоянной основе — паршивая идея. Чонгуку до этого знания далеко, он до сих пор понять не может, как вышло, что слова «Чимин» и «бывший» стоят в одном предложении. Чимин, его Чимин — и вдруг бывший. Как такое возможно? В старенькой съёмной квартирке скрипят половицы. Чонгук подходит к окну под их нестройную и неблагозвучную песнь. Деревянные окна проявляют чудеса жизнестойкости: стёкла дребезжат от стука колёс проходящих мимо трамваев, но за рамы держатся намертво. А рамы эти с первого раза не открываются, кряхтят и сыплют ошмётками старой краски. Чонгук дёргает резче, впускает в комнату свежий весенний ветерок. Тот нахально сдувает пыль с подоконника прямо на пол и лапает голубые шторки, которые от возмущения аж все трясутся. В зажигалке кончился бензин, Чонгук прикуривает от спички. Сквозняк не даёт выдохнуть дым нормально — снимает с губ и уносит, смешивает с белыми лепестками. Аллея вдоль путей цветёт буйно, хвалится красотой. Ветер флиртовать не умеет, ведёт себя как деревенский дурачок — срывает с деревьев цвет и носится с ним полоумно, вихрями закручивает лепестки. На земле ковёр из них, словно тысячи мотыльков присели у рельсов и ждут трамвая номер три. Чонгук затягивается глубоко, выдыхает и отпускает воспоминания на волю вместе с дымом. Будет больно, но не вспомнить нельзя, ведь, когда они познакомились, тоже цвели сады. _________________________ Чимин выделялся. Сидя на скамейке у стадиона с десятком таких же старшеклассников, он выглядел иначе. И это при том, что любой старшеклассник для пятнадцатилетнего Чонгука и его ровесников был богоподобным. Играя в футбол, ученики средней школы чуть шеи не сворачивали — вдруг один из парней постарше подзовёт и пошлёт купить газировки, а потом скажет свысока, мол, сдачу себе оставь, мелкий. Вот это был бы успех! Но даже там, среди небожителей, Чимин стоял особняком. В самом центре своей компании, в шуме и гомоне, он выглядел отстранённым, задумчивым и оттого невероятно таинственным. В чертах его лица была редкая для парня мягкость, в движениях — пластичность и даже грация. Чимин всегда держал спину прямо и ходил медленно, никогда не повышал голоса. А ещё он улыбался. Дружелюбно и учтиво, и всем без разбора. Например, Чонгуку. Какой старшеклассник станет улыбаться, если ему в плечо прилетит футбольный мяч? Да ещё и от удара прыщавого неказистого малолетки? Но Чимин улыбнулся, отряхнул пыль с рукава и отдал мяч в дрожащие от волнения руки. — Извини, я не нарочно, — промямлил Чонгук. Голос его ещё не успел до конца сломаться, выдавал через слово странные визгливые звуки. Отвратно, по мнению самого Чонгука, и чревато насмешками. Но Чимин не засмеялся и даже не передразнил. — Ничего, — сказал он и ушёл куда-то вдоль цветущей аллеи. А Чонгук, глядя вслед миниатюрной фигуре, почувствовал, но тогда ещё не знал, что именно. _________________________ Сигарета тлеет до самого фильтра, пепел рассыпается по пальцам. Чонгук чертыхается, хочет сгрести отгоревшую табачную пудру с подоконника, а она мажет и в кучку не собирается. Он сделал всего пару затяжек, задумался, и сигареты как ни бывало. Раньше Чимин не позволял курить, теперь не позволяют воспоминания о нём. Чонгук усмехается горько. Вторая спичка, вторая сигарета. Едкий дым дерёт сухое горло. Больно, но Чонгук не перестаёт, отправляясь глубже в воспоминания. _________________________ Чимин не позволял курить. Он заботился. Оберегал и защищал. В свои семнадцать он был ниже и телом слабее Чонгука, но в его узенькой груди обитала исполинская сила духа. Чимин не боялся никого и ничего. — Эй, — крикнул он парню, который схватил мяч Чонгука и не собирался отдавать. — Что ты как ребёнок? Верни. Парень учился в выпускном классе и был тем ещё верзилой. Даже Чонгук не мог допрыгнуть до мяча, который тот держал высоко над головой в своих огромных ручищах. — Да я поиграть хочу, — прогнусило чудище. От него пахло чем-то кислым, галстук сбился вправо, видимо, чтоб оказаться подальше от источника вони. — Ты явно правил не знаешь, — парировал Чимин, подходя ближе. — В футбол ногами играют. Положи мяч на землю и пинай. А если не хочешь пинать, так отдай и иди куда шёл. Чонгук ожидал чего угодно. Криков, драки или даже убийства, ведь этот детина мог сломать Чимину хребет. Но тот лишь выругался, зашвырнул мяч в кусты и ушёл недовольный, словно вызов ему бросил не школьник, а кто-то значительно старше. Спокойно, не повышая голоса, Чимин прогнал злодея как дворовый котик прогоняет забредшего на делянку медведя. — Спасибо, — пискнул Чонгук. — Не за что, — ответил Чимин и доброжелательно улыбнулся. — Хочешь вместе поищем твой мяч? Нашли спустя четверть часа, глубоко в кустах у самого забора школы. Чонгук снова поблагодарил и вернулся к воротам на негнущихся ногах. Вдруг услышал со спины: — Что ты один-то играешь? — Эм... ээ... парни на... кхм... на дополнительных занятиях, — запинался Чонгук, потея со страшной силой и сжимая мяч в руках как единственную опору. — А ты почему не пошёл? — серьёзно спросил Чимин. — Ну... у меня... все пробные тесты на «отлично». Мне не надо дополнительно готовиться. Чимин одобрительно кивнул, его улыбка стала шире. Чонгук был уверен, что сейчас он уйдёт, и даже надеялся на это, потому что от волнения кружилась голова и немножко тошнило. Чимин не ушёл — он скинул пиджак школьной формы прямо на траву и закатал рукава рубашки до локтей. На недоумевающий взгляд ответил: — На воротах постою. — Ладно, — зачем-то сказал Чонгук. — Только это... я сильно бью. — Меня ты не пробьёшь. Не пробил. Чонгук целился то в один угол, то в другой, но тщетно — Чимин стоял в воротах как скала. Оберегал и защищал. Чонгук сердился, пыхтел и яростно откидывал в сторону мокрую чёлку, но с каждый своим промахом восхищался новым знакомым всё больше. Они играли до самого вечера, меняясь местами. Когда надоело, сходили в магазин, купили мороженое. Чонгук конечно же изгваздал рубашку, потому что смотрел не на ванильный рожок, а на Чимина, пока тот взапой рассказывал о любимом зомби-шутере. Выяснилось, что им нравилась одна и та же серия игр, одни и те же комиксы, а ещё они, возможно, два года ходили в один и тот же детский сад, но это не точно. Так и гуляли по стадиону, круг за кругом до самых сумерек, узнавая, в чём ещё они были похожи. Подростком Чонгуку нравилась мысль, что все люди разделяются по элементам, как в природе. С одними разговор не клеится — вязнешь в них словно в сырой земле. Другие огнём распаляют ярость в груди — бесят до трясучки, охота вмазать кулаком. Еще есть люди, с которыми как два течения: вроде рядом плывёте, но не соприкасаетесь, а столкнётесь — быть беде. Самые лучшие, самые ценные люди — они как воздух, думал Чонгук. Пара слов с ними, и на тебя как будто нацепили аппарат искусственной вентиляции лёгких. Кислород врывается в тело, будоражит. И думаешь, как же я жил до этой встречи? Вовсе, что ли, не дышал? Чимин был воздухом. С ним расставаться не хотелось, да они и не расставались: летом на стадионе, осенью — в виртуальных забегах по лабораториям, кишащим зомби, зимой — в секции по настольному теннису, куда записались вместе. Чимин не скрывал, что они дружили. Завидев Чонгука в коридоре школы, подходил, жал руку, интересовался, всё ли хорошо на уроках и не нужна ли помощь. Чонгук всякий раз охреневал от восторга и прямо чувствовал, как ему накидывались очки крутизны, ведь с ним дружил старшеклассник. И не просто старшеклассник, а отличник и красавчик Пак Чимин. Время показало, однако, что с самим Чимином дружить хотели не все. Чонгуку тогда уже стукнуло шестнадцать, он остыл к футболу и воспылал страстью к боксу. Их с Чимином расписания заметно отличались, иногда приходилось подолгу ждать друг друга во дворе школы, чтобы погулять после занятий. В один из таких дней Чонгук, сбегая с лестницы спортивного корпуса, увидел, как парень из компании старшеклассников сдёрнул с плеча Чимина сумку и бросил в лужу. Чонгук замер, не понимая, как поступить. Броситься на выручку или не лезть, чтобы не сделать хуже? И почему вообще вчерашние друзья мерзко улюлюкали и смотрели на Чимина презрительно? Один из группки гогочущих гиен подошёл ближе, намереваясь, видимо, толкнуть Чимина, но его за локоть схватила девушка. Послышалось что-то о «не трогай» и «вдруг это заразно». Старшеклассники ушли, оставив свою молчаливую жертву позади. Когда Чонгук подошёл, Чимин уже сидел на скамейке и протирал салфеткой испачканную сумку. — Они тебя, типа, изгнали? — спросил Чонгук, усаживаясь рядом. — Вроде того, — спокойно ответил Чимин. Чонгук сразу же подумал, что это из-за него. Что Чимина бросила его собственная стая за то, что якшался с чужаком, да ещё и мелким, что в кодексе любого старшеклассника — редкий позор, почти такой же, как слушаться родителей и кашу есть. Чонгуку было свойственно делать поспешные и чаще всего ошибочные выводы. В будущем это сыграет с ним злую шутку. — Почему? — Узнали, что я гей, — так же спокойно сказал Чимин. Чонгук в ответ только сдавленно промычал и кивнул. Он старался принять эту новость по-взрослому, нейтрально, без эмоций. Но внутри у него словно что-то оторвалось и стало раскачиваться как маятник в центре грудной клетки. Он сжал кулаки, пару раз крепко куснул себя за губу и, зажмурившись, сказал: — Я, кажется, тоже. Чонгук и правда не был уверен, гей он или нет. Ему не особо-то нравились парни. Девчонки ему не нравились тоже. Ему нравился Чимин. Чонгук не знал, что это за ориентация такая, когда тебе во всём мире по-настоящему нравится только Чимин. Они сидели молча довольно долго. Хотелось задать тысячу вопросов. Решился только на один: — Ты это... ну... у тебя было... с парнем? — В смысле, секс? — переспросил Чимин удивлённо. — Да, — закивал Чонгук, а потом почувствовал себя ужасно неловко, — ну и не только... типа, встречаться там... всякое. Катастрофа. Чонгук и красноречие — параллельные прямые, которым не суждено пересечься. Щёки наливались жаром, в подмышках было уже по маленькому озеру, пульс бил куда-то в кадык. Он спросил у Чимина про секс. Про секс. У Чимина! — Нет, я ни с кем не встречался. И как только ему удавалось сохранять такой бесстрастный тон? — А ты? — спросил Чимин. — Встречался с кем-то? Чонгук замотал головой так, что хрустнуло в шее. Как бы он мог встречаться с кем-то, когда рядом с ним каждый день был Чимин? Кто бы с ним сравнился? А теперь, когда он узнал, что Чимину нравились парни, он допустил мысль, что может быть... это, конечно, было безумием, но всё же может быть Чимин захотел бы встречаться с ним? В переносице свербело и щекотало, щёки алели похлеще прикуривателя в дедовском драндулете. Организм требовал сбежать без оглядки, но Чонгук никогда не был трусом. Он был одним из троих, кто ещё в начальной школе на экскурсии в террариуме осмелился погладить змею, и единственным, кто ткнул пальцем в большущего пушистого паука, а это чего-то да стоило! Возможный отказ Чимина пугал сильнее всего террариума вместе взятого, но Чонгук сделал глубокий вдох и быстро-быстро спросил, словно отдирая пластырь: — Будешь встречаться со мной? В кустах у стадиона рос огромный репейник. Чонгук вперился взглядом, зацепился за колючку и замер. Казалось, пролетали годы, пока он ждал ответа. Вдруг что-то тёплое и нежное коснулось его пальцев, постучало тихонечко, привлекая внимание. Чонгук обернулся на зов, увидел руку Чимина поверх своей и улыбку на его красивом лице. — Буду, — прозвучал короткий ответ, а Чонгук захлебнулся на вдохе. Чимин был его воздухом и с этой самой секунды — его парнем. _________________________ Словно в память о былом Чонгук закашливается дымом. Воздух давно покинул этот дом, и теперь в нём царят запахи табака и пыли, угарный газ беспросветного отчаяния. Чонгук бросает взгляд на улицу. Ветер крепчает, уже не играется с деревьями, а нападает на них. Скоро погода ухудшится. Ещё несколько дней, и пойдут затяжные дожди, вымоют белый цвет садов. А если гроза и ливень, то не простоять всей этой красоте и пары часов. Чонгук закрывает окна, слышит звонок и буквально бежит к кровати. Хватает телефон, но нет — это не Чимин. Часть разочарованного вздоха улетает на другой конец провода. — И я рад тебя слышать, братец, — говорит Хосок. — Хотел спросить, как у тебя дела, но и так понятно, что никак. Ты хоть из дома выходишь иногда? Там вишня цветёт, красиво. Чонгук молчит. На протяжении двух с половиной лет ему не хочется разговаривать вообще ни с кем, кроме одного человека. Единственного, кто не хочет разговаривать с ним. — Нам поставили приблизительную дату на следующий четверг, — Хосок продолжает общаться сам с собой. — Если всё будет по плану, то выписка в понедельник. Сможешь поснимать? — Хён, слушай, я... — Гук, я знаю, почему ты прячешься. Ты думаешь, что все тебя осуждают. Это не так, но думай, что хочешь, просто приди. Не каждый день я становлюсь отцом. Тем более я тебя зову не как брата, а как оператора. Все будут фоткаться и восхищаться, какую красивую дочу я заделал. До тебя с камерой никому и дела не будет, — увещевает Хосок. — О тебе там тоже никто не вспомнит, все будут хвалить нуну, — усмехается в ответ Чонгук. — С чего бы? — С того, что она её выносила и родила. А ты что для этого сделал? Кончил в нужном направлении? — Давай-ка мы с тобой, дружочек, — злобно говорит Хосок, постепенно повышая голос, — закроем тему спермы и нужных направлений, а то я кому-то припомню, как вы, извращенцы, трахались на фате моей невесты и оставили следы! _________________________ То был не день, а водка вперемешку с шампанским, которые Чонгуку по венам пустили и подожгли. Его трясло ещё с вечера от мысли, что он впервые за долгие месяцы с их расставания окажется так близко к Чимину. Брат и лучший друг жениха — им предстояло сидеть рядом за столом. Кажется, тогда Чонгук впервые пожалел, что познакомил Хосока с Чимином и что они сразу же подружились. Чонгук вливал в себя бокал за бокалом. Музыка и разноцветье голосов сливались в один калейдоскоп, расплывались перед глазами, пока чужое колено не дотронулось до его ноги под столом. Чонгук не двигался, Чимин не двигался тоже, ни один из них не хотел разрывать случайного касания. А потом был взгляд. Один короткий взгляд из-под каштановой чёлки, и всё воспламенилось. Обычно Чимином невозможно было надышаться, он казался чистым кислородом, но в такие вот мгновения оборачивался чёртовым баллоном пропана с опасным для жизни давлением — того и гляди рванёт. Дальше будто в бреду: тупой пьяный флирт, непрозрачные намёки, медленный танец почти вплотную и дрожь маленьких пальчиков в ладони и на напряжённом плече. Чонгук предложил подняться наверх, Чимин спросил зачем. — Посмотреть на фату, — ничего другого в голову не пришло. Чимин невнятно закивал. Он тоже выпил слишком много. За руку крепко — и по коридорам загородного отеля, который Хосок снял целиком для своей свадьбы. Искать фату, которую нуна скинула, чтоб не мешалась за столом, и оставила опрометчиво в незапертой комнате. Чонгук и сам не знал, за каким хреном им смотреть на фату. Узнал спустя двадцать минут, когда прижимал обнажённое горячее тело к волнам белой органзы. Чимин извивался, его дрожащие ноги на скользкой ткани разъезжались в стороны и он, борясь со смущением, тянул фату на себя, прикрывая лицо. Вылизывать Чимина, плаксиво всхлипывавшего и распластанного на символе невинности, было по-особенному сладко. — Люблю тебя, — загнанно шептал Чонгук во влажную шею, когда пожары отгорели и он лежал на обессиленном Чимине, придавливая собой. — Я люблю тебя... тебя одного. Мне нужен только ты... — губы прихватывали тонкую кожу, пальцы оглаживали острые ключицы. — Я так скучаю, Чимин... Ответом стала тишина. Спустя четыре месяца Чонгуку пришло сообщение: «Если ты свободен и это не станет проблемой, то я бы хотел ещё один раз посмотреть на фату». _________________________ Проблема ли это, что Чонгук живёт от встречи до встречи? Проблема ли, что зачёркивает дни в календаре, хотя отсчёт вести нечему? Он ничего не ждёт, у него нет плана. Он просто ставит крест на каждом дне, в котором нет Чимина. Потеря угнетает душу, воет и скребётся как запертый зверь. Невозможность увидеть, невозможность коснуться — они разрывают изнутри. Но у боли есть неоспоримый плюс — рано или поздно к ней привыкаешь. Другое дело, что, покидая, человек не только уносит с собой часть чужого сердца, оставляя в груди кровоточащий огрызок; он словно выбивает несущую стену из всей конструкции жизни. Оплакать бы смерть своей любви, порыдать в подушку лет эдак триста, но некогда — надо Атлантом удерживать небосвод, летящий со свистом вниз и норовящий раздавить. Чимин в жизни Чонгука — не стеночка, а весь проклятый фундамент! У Чонгука с ним всё: говорить и молчать, смеяться и плакать, есть и спать. Какой глагол ни возьми, где-то поблизости будет приставка «с Чимином». И самый главный, такой крохотный и такой необъятно огромный, всеобъемлющий и не поддающийся пониманию глагол — быть. Быть с Чимином, и никак иначе. Чонгук решил так, когда ему было шестнадцать. Сейчас ему двадцать четыре, и он не может... нет, он пытается, правда пытается, но не может понять, как ему с Чимином не быть. Чонгук идёт на кухню без Чимина и без Чимина заваривает чай. Телефон разрывается, Хосока не остановить. Он шлёт адрес роддома и подробную инструкцию, как до него добраться. А потом шлёт фотографии букета и шариков, которые заказал на выписку. А потом идеи, как сделать необычную фотографию с новорождённым. Чонгук спрашивает лишь одно: «Он приглашён?». Хосок отвечает: «Нет, только семья» и забирает у младшего брата хрупкий шанс снова увидеть того, кто, уходя, забрал и воздух, и кусок от сердца, и опору для неба, и всю основу бытия. Поток сообщений бесконечен, Чонгук выбирает их игнорировать, но вдруг одно всплывает на экране и привлекает внимание: «Возможно, я смогу приехать». Чонгук хмурится, не понимает, о чём пишет Хосок, а потом понимает, что это не Хосок, и чуть полную чашку кипятка не выливает прямо на матрац. Возможно, я смогу приехать

Сегодня?

Не уверен

Сегодня??

Чёрт Подожди ... Да, сегодня Часа через два Это удобно? Чонгук держится изо всех сил, чтобы не написать: «Для тебя мне удобно всегда», но отвечает лишь короткое: «Да». Чай остывает на тумбочке, сейчас не до чаепитий. У Чонгука всего два часа, чтобы подготовиться к приезду долгожданного гостя. Он протирает пыль и застилает хрустящую свежестью постель, выбивает диванные подушки и расставляет на полу большие свечи. Чонгуку атмосфера не нужна, его с нужного настроя не собьёшь. Страсть к Чимину в нём как фальшфейер — горит даже под водой. А Чимин за всё время, пока они вместе и не вместе, порыву поддался лишь однажды, на простынях из органзы, и то потому, что был ужасно пьян. С ним надо иначе, надо осторожно. Чонгук узнал об этом в семнадцать лет и помнит до сих пор. _________________________ О том, что они встречались, не говорило практически ничего. Они гуляли по вечерам, болтали, когда пересекались в школе, вместе готовились к экзаменам, просиживая все выходные за учебниками, — ровно то, что делали, будучи друзьями. Только на день рождения Чонгук подарил Чимину открытку с надписью «Моему парню» и обклеил её изнутри и снаружи несусветным количеством блестящих сердечек. А ещё, бродя по парковым аллеям, они иногда сталкивались пальцами и, если никого рядом не было, шли, держась за руки. Их любовь была ребяческой, безыскусной и искренней, без единого намёка на пошлость. Наивность первых чувств обитала ровно в сердцах и не сантиметром ниже, была лишена даже подобия животной тяги обладать друг другом. Стоит признать, что Чонгук был сведущ в делах сексуального толка — у него включался интернет. Однако опыты неловкого, но такого вдохновляющего в подростковые годы рукоблудия существовали словно в иной от отношений с Чимином реальности. Чонгук отчаянно дрочил на видео сношавшихся парней, но рядом с объектом своей наивной детской любви превращался в персонажа мультфильма, способного разве что смотреть трепетно оленьими глазами, водить хороводы на солнечной полянке и подпевать Белоснежке. Но однажды низменное доползло до возвышенного, и Чонгук задумался, почему он не целовался с собственным парнем, с которым встречался уже почти год? Вокруг него свершались чарующие непотребства: одноклассники запихивали языки друг другу в рты, информатик нет-нет да и шлёпал по круглой заднице учительницу рисования, а одна девочка из параллельного класса, по слухам, была беременна. Мир физической близости расцветал вокруг и влёк к себе. Одним мартовским днём Чонгук допустил мысль, что может поцеловать своего парня, и отделаться от неё уже был неспособен. Потому схватил Чимина за запястье и потащил за школу. Тот брыкался, не понимал, чего от него хотели, и боялся опоздать к репетитору по математике. Чонгук решил объяснить всё действием — прижал к кирпичной кладке и впечатался в чужое лицо. Губы Чимина были мягкими, приятно пахли ананасовым леденцом. Вот только они не двигались. Как бы Чонгук ни пытался прижаться к ним сильнее и протолкнуть язык внутрь рта, Чимин оставался безучастен. Чонгук отстранился и увидел совершенно растерянный и разочарованный взгляд. — Мне нужно к репетитору, — сквозь зубы сказал Чимин, поправил ветровку и рубашку, под которую так и не смогли пробраться жадные руки, и просто ушёл. Чонгук, по обыкновению, сделал поспешный вывод и страшно обиделся. Всю ночь не спал, в своей голове то требуя от Чимина объяснений, то объявляя о том, что они расстаются и даже друзьями им отныне не быть. К утру негодование поутихло, главенство взяли грусть и непонимание. Почему? Почему он не ответил, почему ушёл? Неужели вся эта буря, что поднималась в груди, всё это желание близости одного конкретного человека, Чимину были неизвестны? Неужели он был совсем-совсем не влюблён? — Это из-за носа, да? — спросил Чонгук, когда они шли из школы на следующий день. — Что? — не понял Чимин. — Ты со мной целоваться не хочешь, потому что у меня огромный нос? Чимин аж остановился: — Почему ты так говоришь? У тебя хороший нос..., — он задумался на пару секунд, подбирая слово, — солидный. — Солидный? Что это означает вообще? — бормотал Чонгук, нахмурившись и разглядывая асфальт. — Если не нос, то что? Я тебе не нравлюсь? В смысле... как парень. — Нравишься, — тихо сказал Чимин. — Тогда почему целоваться не хочешь? Чонгук не мог скрыть негодования. У него внутри всё стремилось как можно ближе к Чимину, как цветы тянутся к солнечному свету, а в ответ — ничего. — Хочу, но не так..., — сказал Чимин. — Нельзя же просто хватать, тащить за угол и лапать. Я боялся, что к репетитору опоздаю, и головой больно ударился, когда ты меня толкнул. А ещё там мусорный контейнер в двух шагах и мёртвый голубь в траве лежал. — Я не видел, — оторопело проговорил Чонгук. Он правда не видел, у него кровь кипела и глаза застилало алым, какой уж там дохлый голубь. — А я видел! — возмущался Чимин, его тон становился серьёзнее. — Тебе, может быть, всё равно, но я не хотел, чтобы мой первый в жизни поцелуй случился посреди мусора и трупов. Я хочу... нет, я заслуживаю, чтобы со мной обращались лучше! Ты обо мне вообще не подумал. Дальше тоже так будет: когда захочешь секса, просто схватишь и возьмёшь, что тебе нужно? Разве можно быть таким эгоистом?! Так Чонгук узнал, что не все способны запрыгнуть в секс как в вагон уходящего поезда — прямо на бегу. Кому-то требовалось больше внимания и времени, а ещё подходящего места, запаха, цвета. Ничто из этого не умаляло силы чувств, не говорило о нехватке желания. Просто, как оказалось, страсть у всех разгоралась по-разному: у одних быстрее, у других медленнее, и уж точно не так легко, как в видео со сношающимися парнями. С того дня они шли к близости друг с другом маленькими шагами. Чонгук присматривался, осторожничал. Спрашивал разрешения обнять и, получая его, касался бережно. Он не пытался при любом случае схватить или притереться, уяснив простую истину: нежность отдаётся сторицей, если не отнимаешь её, а заслуживаешь. Перед каждой встречей он прибирался в своей комнате, на последние карманные деньги накупил ароматических палочек и зажигал их, словно желая выкурить из Чимина воспоминания о свалках и почивших пернатых. Получилось — его погладили по голове и прошептали на ушко: «Не думай, что я не вижу, как ты стараешься для меня». Наступил апрель, сады зацвели, и Чонгук подумал, что удачнее момента для второй попытки первого поцелуя просто не будет. Сезон цветения короток, а они оба учились в старшей школе и зубрили как проклятые целыми днями. Лишней минуты не было, но Чонгук всё решил. Он должен был поцеловать Чимина под благоухающей вишней. Он должен был успеть, пока цвели сады. Широкие качели медленно двигались взад-вперед. Чимин, завороженный белыми кронами, несильно раскачивал их, упираясь рукой в металлическую опору. А рядом с ним, в свои смешные семнадцать с половиной, от тревоги умирал Чонгук. — Всё хорошо? — спросил Чимин, заметив, должно быть, как его угрюмый сосед по качелям кусал губы и носком кроссовка ковырял себе ямку в земле. Чонгук просипел, что всё с ним в порядке, но слова померкли в резком порыве ветра. Цветы сыпались на головы, щекотали лбы и щёки, украшали куртки и джинсы. Двое на качелях смеялись как малые дети, внезапно настигнутые снегопадом, ловили лепестки в раскрытые ладони. Солнце показалось из-за облака. В его лучах глаза Чимина всегда сверкали золотой пылью. Чонгук обернулся, чтобы увидеть вновь своё собственное чудо света, и замер. На нижней губе Чимина, у самого контура, лежал крохотный белый лепесток. Он прилип к вишнёвому бальзаму, из-за которого манящие губы казались ещё розовее и больше. Чонгук не особо-то соображал, когда потянулся рукой и снял лепесток, пачкаясь в бальзаме. Не осознавал, что делал, когда положил кончики пальцев в свой рот, облизал и проглотил лепесток, прикрыв на мгновение глаза от сладости. Цветок обернулся ягодой, ягода — косточкой, и вот внутри у Чонгука что-то росло. Любовь распускалась в лёгких, желание вилось, тянулось корнями внизу живота. — Можно тебя поцеловать? Чонгук даже вообразить не мог, что Чимин спросит первым. В наваждении, в глухоте от шума собственной крови в ушах, он кивнул и подался вперёд. Тёплые губы прижались к нему нежно и мокро. Сады цвели вокруг них. Сады цвели в них самих. _________________________ Ещё пару часов назад Чонгук бы сказал, что все способное цвести внутри него давно погибло. Что деревья сгнили, рассыпались в труху, и то, что прежде было садом, обернулось пустошью. Но вот он сидит на краешке кровати, откидывая со лба вьющиеся и ещё влажные после душа волосы, и ощущает всем естеством что-то зелёное под дугами собственных рёбер. Крохотное, совсем слабое. Садам не объяснишь, что Чимин будет рядом лишь вечер и ночь. Они прознали о его приходе и наполняются жизнью. Глупые, не ведают, что, как только за ним закроется дверь, всех их ждёт гибель. Чонгук вздрагивает от звонка в дверь. Подрывается, почти бежит и открывает, не спрашивая, кто. У памяти есть удивительное свойство. Сколько бы раз ни видел человека, даже если всю жизнь с ним прожил, каким-то непостижимым образом он навсегда остаётся именно таким, каким запомнился в первый раз. Сейчас Чимину двадцать шесть и, господи боже, как он прекрасен! Его мягкие черты стали резче и строже, природная грация настоялась как крепкий алкоголь и пьянит не меньше. Строгий костюм сидит на нём как влитой, дорогие часы украшают запястье. Как же к лицу Чимину весь этот лоск. Но Чонгук не видит ни резких черт, ни деловых костюмов. Перед ним стоит тот самый старшеклассник, тот выделявшийся среди всех Чимин, который играл с ним в футбол, пачкая школьную форму, и ел один на двоих ванильный рожок. Тот самый парень, который заботился о нём, помогал с уроками, прогонял школьных задир и поцеловал на качелях в парке под цветущими вишнями. Его Чонгук обидел. Его доверия не оправдал. Ему причинил боль. Как он только мог? _________________________ Всё шло своим чередом, всё было как должно. Чимин блестяще сдал экзамены и окончил школу лучшим в параллели. Поступил на экономический, перебрался от родителей в съёмную квартиру. Старенькую, с деревянными окнами и скрипучими полами, но зато в двух остановках на трамвае до университета. Чонгук в этой квартире был постоянным гостем, а спустя два года, поступил на факультет дизайна и фотографии и окончательно переехал. Они стали жить вместе и как минимум год не могли нарадоваться этому факту. Каждый день был окутан уютом, каждая ночь превращалась в феерию чувств. Они познавали интимное, делились сокровенным. Воспитывали друг друга под себя, выковывали друг из друга идеальных любовников. Таких, что не спешат; таких, что прислушиваются и стремятся отдать больше, чем взять; таких, что по одному взмаху ресниц понимают, что нужно другому: чтобы его сгребли в охапку и отчаянно вбивали в постель, пока имя своё не забудет, или сели рядом, уложили голову себе на плечо и сказали тихо-тихо: «Ты у меня самый лучший». Но время и привычка не пощадили, как не щадят никого. Они тяжёлой телегой проехали прямо по волшебству любви и смешали его с дорожной пылью будней. Чонгуку учеба давалась легче, он уже на втором курсе стал получать заказы на фотосессии, а к четвёртому мог сам себя обеспечивать. Чимин корпел над каждым докладом и расчётом дни и ночи напролёт, чтобы выпуститься с высокими баллами. Получив работу, он так боялся её потерять, что трудился по вечерам и выходным, брал задания домой и почти не спал. Их постель холодела, и Чонгуку казалось, будто волновало это лишь его одного. Чимин отказывал в близости снова и снова. Потому что устал, потому что много работы, потому что волновался из-за завтрашней конференции. Он извинялся, просил подождать, но Чонгук сделал вывод — поспешный, ошибочный. Лёжа рядом с Чимином в постели, он думал, что их страсть зачахла. Он не чувствовал себя одиноким, но в то же время ощущал какую-то странную зыбкость, как будто только близость с Чимином его заземляла. Каждым дрожащим вздохом, каждым затуманенным взглядом Чимин доказывал Чонгуку его собственную значимость и значительность. Другой человек вверял ему свое тело и душу, раскрывался до предела, сливался в одно — всё это было доказательством силы Чонгука, его мужской роли. Мучаясь от плотского голода, Чонгук слишком много времени проводил в мыслях. Ему как наяву виделось будущее, где знойные ночи обернулись ледяными, общая постель — могильником, а полная чувственности любовь — тоскливой совместной жизнью, где они были и не парой, и не друзьями, а кем-то между. Неужели для Чонгука был возможен только такой итог? Люди вокруг встречались, влюблялись, а потом расходились и влюблялись в кого-то другого. Чонгуку ещё даже не исполнилось двадцати двух лет, он был молод и привлекателен. Мог ли он тоже влюбиться в кого-то другого? Мог ли он испытать это сакральное чувство, ощутить такую же близость с кем-то другим, а не с Чимином? Одним сентябрьским днём Чонгук допустил мысль, что может целовать не только своего парня, и отделаться от неё уже был неспособен. Приглашение на вечеринку висело на холодильнике, прикреплённое магнитиком, уже пару недель. Чонгука как фотографа постоянно звали на фешенебельные попойки, где собирались начинающие модели и старлетки, претенциозные художники и музыканты, а также прожжённые продюсеры и искатели талантов, что по одному взгляду на человека понимали, сколько на нём удастся заработать. Чимин всё время проводил в офисе, а Чонгук не хотел ходить один, поэтому подобные флайеры раз в пару месяцев снимались с холодильника пачкой и отправлялись в утиль. До того дня в сентябре. — Давай сходим? А потом, может, поужинаем где-нибудь и побудем вместе, м? — предложил Чонгук. — Я уже начинаю забывать, как твои глаза сверкают во время оргазма. — Извини, не могу. Помощник специалиста по тендерам опять заболел, меня на части рвут со всех сторон. Давай в следующий раз, — отозвался Чимин и тут же отвлёкся на поток сообщений в рабочих чатах. Зачем Чонгук спросил? Кому как не ему было знать о переходящей все пределы человеческих возможностей занятости Чимина? Было ли это и вправду предложением пойти вместе или подсознательной попыткой утвердиться в мысли, что он поступал правильно? Чонгук позвал, он сделал шаг навстречу, он хотел всё исправить, а Чимин отказал. Это его вина, он бросил, он разлюбил. Он первый начал. Он, а не Чонгук! На вечеринке было людно и громко. Голова разболелась почти сразу, но это не остановило от того, чтобы хлестать шоты текилы один за другим, опираясь на барную стойку. Девушки и парни на вид дискомфортно юные, чтобы ошиваться в подобных местах, подходили к нему знакомиться. Все хотели себе в друзья фотографа, спустя час у Чонгука по карманам кожаной куртки были распиханы два десятка визиток. Он уже подумал, что пора бы возвращаться домой, когда на соседний стул присел высокий и невозможно красивый парень, лет на пять старше, и завязал разговор. Число шотов росло, сознание мутнело, расстояние между ними сокращалось. — Чем ты занимаешься? — Я фотограф. То есть, пока ещё учусь на фотографа. А ты? — Я отсасываю самому сексуальному парню на каждой вечеринке, где бываю. Как ни странно, даже бесплатно. Интересует? Возможность не может появиться, потому что она никогда и не исчезала. Возможности окружают на каждом шагу, ходят по пятам. Секрет в том, что они совершенно невидимы. Но стоит только решиться, подумать: «Всё, с этого мгновения я открыт возможностям», и они прямо тут, перед самыми глазами, обретают плоть и кровь. Чонгук позволил себе увидеть возможность, позволил взять себя за руку и увести с вечеринки. А дальше — аттракцион неверных решений, на последнем круге которого Чонгук толкался глубоко в рот почти незнакомому парню и чувствовал себя просто отлично. Он проснулся от тошноты. Из-за приоткрытых штор виднелось небо, грязно-серое, с большим осклизло-жёлтым гнойником вместо солнца. Ровно такой же Чонгуку казалась его собственная душа: землистого цвета, с нарывами, готовыми в любую секунду излиться зловонной сукровицей. Он стал предателем, подлецом, изменщиком. Он весь прогнил. Чонгук выбежал из чужой квартиры и ринулся домой. Там на холодильнике его ждала записка: «Буду в офисе всю ночь. Не жди, ложись без меня». Он и лёг. Лёг без Чимина, лёг с другим. Какое жуткое пророчество... Чимин вернулся вечером, уставший и измождённый. Чонгук рассказал всё сразу, ещё в прихожей. Как на духу, как проповеднику, без единой крупицы лжи. Говорил, захлёбываясь слезами, и сам не понимая, почему молчал до этого? С пятнадцати лет он рассказывал Чимину обо всех худо-бедно значимых событиях своей жизни, но о переживаниях и опасениях последних месяцев обмолвиться не удосужился. Почему он не признался, как был напуган тем, что искра между ними начала угасать? Почему не сказал Чимину, как отчаянно нуждался в нём? Почему поставил свою потребность выше стремлений любимого человека, что с таким трудом по кирпичикам выстраивал будущее. Их общее будущее. Чимин слушал и не перебивал. А потом поднялся с низенькой табуретки в прихожей и, ни слова не говоря, ушёл. На следующий день за его вещами приехал Хосок. — Я сейчас в идиотском положении, но сам он сюда возвращаться не хочет, а я хоть и твой брат, но ещё и его друг, — говорил Хосок, по книжке, по футболке, по флакончику забирая следы Чимина из жизни Чонгука и укладывая в коробки. Агония длилась месяцами, Чонгук делал всё, что мог. Умолял простить, обещал сделать, что угодно в обмен на помилование; в ногах валялся, каждый день приносил Чимину обеды на работу и буквально спал под дверью его новой съёмной квартиры. Одна дурная пьяная ночь словно открыла ему глаза, напомнила о том, каким человеком он хотел быть и с кем хотел прожить всю свою жизнь. Чонгук не мог поверить, что эта же самая ночь была способна перечеркнуть всё, что было между ними с Чимином; всё, что казалось высеченным из гранита, отлитым из самого прочного металла. Чонгук твердил о своей любви и клялся в том, что никогда больше не станет причиной страданий. Не чувствовал себя униженным, стоя на коленях прямо у подъезда и цепляясь пальцами за краешки делового пиджака. Ему было всё равно, пусть даже Чимин бы прошёлся по нему туда и обратно, лишь бы только заговорил. Но он молчал. В день, когда безрезультатным попыткам Чонгука исполнилось полгода, от Чимина пришло сообщение: «Пожалуйста, перестань. Ты делаешь только больнее». Чонгук купил две бутылки виски, закрылся дома и до самого рассвета, рыдая чуть ли не в крик, оплакивал свою любовь, но больше ни о чём Чимина не просил. _________________________ Чонгук разглядывает самое красивое на свете лицо, и улыбка расползается от уха до уха, ничего с ней не поделаешь. — Я так рад, что ты пришёл, — говорит полушёпотом, боясь прогнать мираж. — Тут свинина и гора какой-то зелени, — Чимин показывает на большой пакет в свой руке, — сделаешь из этого вкусно? — Конечно, — отвечает Чонгук. Тапки Чимина уже ждут в прихожей — Хосок забыл их упаковать в коробки. Как и две заколочки с котятами. Чимин ненавидит, когда дома волосы лезут в глаза. Эти дурацкие заколки Чонгук купил в шутку на университетской ярмарке, но они Чимину чем-то приглянулись, он их вечно носил, хотя у котят уже вывалились глаза-стразины и стёрлись хвосты. В брюках со стрелками, шёлковой рубашке цвета ежевики и с заколочками в каштановых волосах Чимин выглядит чертовски мило, кажется миниатюрнее, чем он есть. Чонгук в своих спортивных штанах и большой серой толстовке смотрится рядом с ним ходячей горой. Чонгук идёт на кухню, под ним скрипят половицы. Чимин идёт на кухню, и половицы не скрипят. — Нет, ты эльф, ты точно эльф, — поражается Чонгук в тысячный раз. Чимин смеётся, отнекивается, но видно по румянцу и мордахе довольной, как ему льстит такое сравнение. Чонгук смотрит на него, и зелёное под рёбрами растёт. Отвести бы взгляд, не мучить себя, но он продолжает смотреть, как солнечные зайчики прыгают в глазах напротив. Будет больно, но это потом, а пока — так хорошо. На кухне Чонгук тут же принимается за готовку, Чимин усаживается за столом у окна. Классическое их расположение: один что-то варит, жарит, печёт и терроризирует горелкой, а другой сидит красивый и набирается сил, чтобы расхваливать очередной кулинарный шедевр. Всегда так было. Давно так не было. — Как у тебя дела? — спрашивает Чонгук. — Хорошо, — отвечает Чимин, а потом добавляет слегка смущённо, — очень даже хорошо, на самом деле. Меня повысили. — Серьёзно? До старшего экономиста? — Пока только до заместителя, но госпожа Хван, похоже, собирается на пенсию в грядущем году. Если всё сложится, то уже через год я буду главным экономистом на всю фабрику. — Как здорово, я так тобой горжусь! — восклицает Чонгук, чуть не роняя на пол кусок грудинки. — Ты столько работал для этого, ночей не спал! Ты у мен... кхм... ты умничка, поздравляю! Чимин улыбается, светится изнутри. Чонгуку нестерпимо хочется поднять его и кружить-кружить-кружить. Ему всегда нравилось носить любимого на руках, остро ощущая его лёгкость и хрупкость. — Нужно отпраздновать. В холодильнике вино и сыр, хочешь? Чимин откупоривает бутылку, ищет бокалы в ящике над столешницей, Чонгук на этой же столешнице нарезает сыр. На малюсенькой кухне ни один другому не мешает, двигаются слаженно, как дуэт танцоров. Они всегда были отличной командой. Чимин так близко и это так естественно, что Чонгук, не отдавая себе отчёта, берёт кубик сыра и подносит к его приоткрытым губам. Чимин, тоже не думая, принимает угощение и облизывает кончики чужих пальцев, а потом следит взглядом за тем, как Чонгук погружает их в свой рот. Пробовать друг друга на вкус — обычное дело с того самого лепестка, прилипшего к бальзаму для губ. Но в этот раз всё иначе. Они замирают, и, кажется, время замирает тоже. Чонгук смотрит в упор на пухлые влажные губы и не вынимает кончиков пальцев изо рта. Как же хочется, чтобы вместо них был Чимин. Его губы, его язык, его пальцы, его всё. Кипящий бульон убегает из высокой кастрюли и проливается на конфорку. Шипение отрезвляет, Чонгук возвращается к плите, Чимин — за стол у окна. Спрашивает между делом: — А ты как? «Подыхаю, как хочу тебя у себя во рту». — Без изменений, — отвечает вместо этого Чонгук. Бульон варится, разговор клеится. Им так легко друг с другом. Обсуждают работу, учёбу, погоду. Их беседа скорее светская, как обычно во время таких встреч — вся сплошь из нейтральных тем. Ничего из личного, из важного, из того, что произошло и происходит сейчас между ними. Как вдруг: — Моя мама всё время говорит о тебе. Спрашивает не виделся ли я с тобой, — говорит Чимин. — Она мне звонит. Поздравила с днём рождения и с новым годом, а ещё со всемирным днём фотографа. Я даже не знал, что такой есть. — Мама всегда тебя обожала, — усмехается Чимин. — Не ожидал, что она будет звонить после... всего, — честно признаётся Чонгук. — Думал, она возненавидит меня за то, что я обидел её любимого сына. — Она на твоей стороне, — голос Чимина звучит как-то приглушённо. — Всякий раз, когда мы с ней говорим, она повторяет, что есть разница между ошибкой и предательством. Я пока не уверен, понимаю ли, что это означает. У Чонгука сердце заходится, внутренности закручиваются в жгуты. Он намеренно задерживает пальцы на краю большой сковороды, чтобы горячий чугун хоть немного остудил внутренние пожарища. — Ты с кем-то встречаешься? — внезапно спрашивает Чимин, чем во второй раз за пару минут ставит Чонгука в ступор. — Нет, — отвечает сипло. — Почему ты спросил? — Я заезжал в университет недавно с документами по практикантам, которые у нас работали на каникулах. Видел тебя на парковке с каким-то парнем. Вы смеялись, мне показалось... — Нет, Чимин, нет, — перебивает Чонгук. Он спешно делает шаг навстречу, останавливается прямо у стола. Говорит сбивчиво, торопится объяснить. — Это секретарь из деканата, я для них стенд оформлял, я его почти не знаю... у меня никого нет, Чимин, правда, мне никто не нужен! Никто кроме... — Ты не должен оправдываться, мы же давно... расстались, — по напряжённым скулам и бегающему взгляду видно, как тяжело далось ему последнее слово. Чонгук смотрит в пол, сжимает кулаки. Слова как с обрыва срываются в слезливый писк, ему будто снова пятнадцать, и голос ломается, и сам он ломается внутри: — Это ты расстался со мной, я с тобой — никогда. Ты написал, чтобы я не ждал тебя, в тот вечер, помнишь? Но я не могу не ждать. Я всё ещё здесь, в нашем доме, и я никуда не уеду, чтобы ты в любой момент знал, где меня найти. Я жду тебя дома, Чимин. Жду каждый день. Он не поднимает глаз, но по короткому движению понимает, что Чимин смахнул слезу. — Давай сменим тему, — когда он плачет, его голос такой хриплый. Откашливается, шмыгает носом. — Ты слышал, «Восстание адской плоти» перезапускают? — Слышал. И проклял всех, кто имеет к этому отношение, — Чонгук скорее отворачивается к плите, утирает мокрые дорожки на щеках. — Как они смеют танцевать на костях нашей любимой игры? — Выпьем за то, чтобы твоё проклятие подействовало и их самих сожрали зомби! — изрекает Чимин, поднимая бокал. — К слову о вкусняшках, — тут же отзывается Чонгук, — свинина готова. Для секса с бывшим вряд ли требуется так уж много времени. Два человека, которые знают, для чего собрались, легко справятся за часок-другой. Они хорошо знакомы с телами друг друга, не чувствуют смущения — в конце концов, чего только они вместе не делали. Однако в те редкие случаи, когда Чимин приезжает, они с Чонгуком проводят вместе весь вечер. Непременно ужинают, смотрят фильмы и играют, могут даже выйти прогуляться или добежать до магазина, чтобы взять сладкого к чаю. Это их прелюдия, их брачная игра — сближаться медленно, растягивать мгновения, мучиться, но терпеть, пока руки не станут крупно трястись и голова не пойдёт кругом. За окном темно. Свинина давно съедена, посуда помыта. Свечи горят вокруг кровати, мягкий рыжеватый свет струится из-под абажура старенького торшера. Они сидят на диване в полуметре друг от друга, потягивают, не торопясь, остатки вина. Экран выключен — в лабораториях не осталось прожорливых мертвецов. Чонгука всегда удивляло, почему Чимин не позволил поцеловать себя, заметив голубя в траве, но спокойно рубил зомбаков за пару минут до того, как заняться сексом. Возможно, дело в том, что зомби были на экране, а не в жизни. Или в том, что эта игра стала частью их с Чонгуком совместного прошлого, лежала где-то в глубине их связи. Незадолго до близости они словно настраивались на волны друг друга, и так уж вышло, что истребление восставших мертвецов стало важным фрагментом этих волн. Чимин облизывает губы. Они немного раздражены сухим кисловатым вином, и в тёплом свете кажутся выплавленными из розового золота. Он сидит нога на ногу, опираясь боком на спинку дивана. Кончиками пальцев гладит ножку бокала, подвеска на тонком браслете раскачивается, гипнотизирует. Чимин такой элегантный в каждой детали, это сводит с ума. Столько в нём достоинства и в то же время столько сладости, что рука сама тянется к чужому запястью, негрубо вынуждает поставить бокал на стол. Чонгук плохо справляется с тем, чтобы скрыть свою одержимость. Возможно, его глаза чернеют настолько, что в полутьме маленькой комнаты кажутся опасными, и потому Чимин опускает взгляд, немного краснея. Шепчет: — Что ты так смотришь? — Как я смотрю? Голос охрипший, почти рычащий. Нужно усмирить свою страсть, взять себя в руки. Чонгук делает глубокий вдох, но так только хуже — тонкий запах парфюма дурманит разум. Чонгук выдыхает прерывисто, чувствует, как дрожью бьёт его губы, в кончиках пальцев набираются молнии. Как ему нужно, господи, как же ему нужно коснуться... Чимин смотрит из-под ресниц, поджигая и Чонгука, и квартиру, и весь город к чертям. Говорит тихо-тихо, дышит часто: — Смотришь так, как будто я единственный на всём свете. — Ты единственный на всём свете, — тут же повторяет Чонгук. — Словно ничто больше не имеет значения. — Ничто больше не имеет значения, — и снова без пауз. — Как будто ты видишь только мен... — ...я вижу только тебя. Голоса сливаются. Чимин выдыхает громко, вздрагивает всем телом. Чонгук замечает, как резко сокращается его грудь и живот, как шёлковая рубашка оглаживает вмиг затвердевший сосок. Чимина возбуждают признания, объятия из нежных слов — он в них расцветает. Сами того не замечая, они подсаживаются ближе. Чонгук тянется к чужому лицу, невесомо касается волос, за ухо заводит. Он заметил, что у Чимина появился второй прокол в ухе, когда тот ещё на пороге стоял, но решил придержать слова для более подходящего случая. — Тебе и одна шла, а с двумя..., — Чонгук смотрит завороженно на сверкающие камушки серёжек, шепчет прямо у самого ушка, — такой красивый... ослепительный. Чонгук заглядывает в глаза, безмолвно спрашивает разрешения. Взгляд Чимина туманится, теряет чёткость. Он закусывает губу и медленно моргает. Разрешает. Хочется броситься навстречу, хочется скорее прижать к себе, но Чонгук терпит. Наклоняется ещё ближе, задерживает дыхание, чтобы не создавать неприятного шума, и прихватывает мочку губами. Давит то сильнее, то слабее, ласкает чувствительное место. Цепляет языком обе сережки и посасывает. Чимин вздыхает, мурашки бегут по его шее. Чонгук отстраняется на секунду, чтобы сделать вдох, и замечает, как Чимин расставляет ноги шире, ёрзает на диване. Его глаза закрыты, а губы распахнуты. Одно движение — и можно заполучить желанный язык в свой рот, но Чонгук медлит. Ему хочется сильнее распалить Чимина и самому разгореться так, чтобы вожделеть до боли. Потому снова задерживает дыхание и снова прислоняется к уху, ведёт языком по хрящику, играет с мочкой. Поглаживает волосы за ухом, движется выше и осторожно снимает заколки с котиками, чтобы в следующее мгновение пропустить шелковые пряди сквозь пальцы обеих рук. Чимин издаёт совсем ещё тихие короткие стоны. Продолжая ласкать раскрасневшееся от поцелуев и мягких покусываний ушко, Чонгук бездумно кладёт руку на грудь, обтянутую тёмным шёлком. Чимин слегка напрягается, выпрямляет спину. Осмелевшая рука тут же ложится обратно на плечо: — Не волнуйся, я не буду спешить, — шепчет Чонгук. — Я знаю, что не будешь, — шёпотом отвечает Чимин. Они сидят вплотную, соприкоснувшись лбами. Их глаза закрыты, дыхания смешиваются, а пальцы, словно живя своей жизнью, касаются волос и шей, щёк и ключиц. Чонгук думает, что хотел бы умереть именно так, здесь и сейчас, в миллиметрах от желанных губ. И умирает, когда Чимин целует первым. Сначала невинно и коротко, а потом всё влажнее, горячее и слаще. Будто снова подростки, ошалевшие от первой близости и гремучего зелья гормонов, бьющих в каждую клетку, они целуются жадно и мокро. Ни один из них не отнимает инициативу, для них не существует такого понятия. Всё, к чему они стремятся, — подарить удовольствие друг другу, отдать больше, чем взять. Чонгук оттягивает нижнюю губу Чимина подушечкой большого пальца и лижет кончиком языка с внутренней стороны, получая в благодарность задушенные стоны. Чимин заставляет раскрыть рот шире и толкается языком до предела, зная, что может одними этими ласками лишить Чонгука рассудка. Они целуются бесконечность. Чимин отрывается, чтобы перевести дух, но Чонгук снова влечёт его к себе. — Не останавливайся... пожалуйста, ещё... целуй меня ещё, Чимин, ещё! Он так же умолял тогда, в первый раз, под цветущей вишней. Чимин пылко отзывался на просьбы и отзывается сейчас, запуская отсчёт второй бесконечности. Сам кладёт чужие руки себе на грудь, меж поцелуями просит отрывисто, чтобы Чонгук расстегнул, чтобы снял, чтобы всего его потрогал. А тому лишь дай волю: укладывает Чимина спиной на спинку дивана и принимается целовать. Шея, ключицы, грудь, живот — Чонгук то касается еле ощутимо, то втягивает бледную кожу, упиваясь вкусом тела, таким терпким и знакомым. Старый диван под ними поскрипывает, бокалы звенят, когда они неосторожно толкают ногами журнальный столик, подушки летят на пол и чудом не приземляются прямо на огонь свечей. Страсть расходится волнами, такая огромная, что вся комната словно пропитывается ею, звенит и вибрирует. Чимин, раскинутый на диване, разрумянившийся от кончика носа до самого пупка, хнычет, цепляясь пальцами за чёрные кудри. Чонгук реагирует тут же, поднимаясь и укладывая ладони на горячие щёки. — Что такое? Неудобно? — спрашивает беспокойно. Он знает все оттенки звуков наслаждения, что способно издавать это тело, и пугается, когда слышит неверную ноту. Сексуальность Чимина — деликатный инструмент, нельзя ударить грубо по струнам и получить звук. Он не дворовая гитара, он терменвокс — музыку его удовольствия можно извлечь, даже не касаясь. Вот и сейчас Чимин вздрагивает всем телом, возбуждаясь ещё сильнее не от рук и не от губ, а от проявления заботы. Выдыхает: — Пойдём в постель. Чонгук только кивает, берёт Чимина на руки и относит к кровати, осторожно огибая высокие свечи. Усаживает на край постели, становится на колени перед ним и принимается медленно раздевать. Поочерёдно берёт в руки миниатюрные ступни и стягивает носки, вынимает запонки, снимает часы и браслет. Кому-то это может показаться странным, но чьё-то мнение мало их интересует. Они оба находят этот ритуал умопомрачительно возбуждающим. От природы в Чимине есть что-то высокомерное, будто к крови простых рабочих по ошибке примешалась пара десертных ложек голубой. Ему нравится смотреть немного свысока, он любит, когда им занимаются, прислуживают. Как только Чонгук вот так садится на колени перед ним и ухаживает, раздевает, у Чимина в глазах дьяволята пляшут. Никто не знает о его особенности, кроме Чонгука, для которого в этом своё наслаждение — ухаживать за любимым, заботиться. Полное бездействие Чимина в такие мгновения не раздражает его, а только подстёгивает. Ему хочется получить это горячее жаждущее тело в своё полное распоряжение и отвечать за него, отвечать за каждый вздох и закушенную от тягучего удовольствия губу. Чонгук стягивает с Чимина рубашку и брюки, в пару движений раздевается сам. Они стоят на постели на коленях напротив друг друга, возбуждённые до боли и трясущихся ног. — Как ты хочешь? — спрашивает Чонгук, оглаживая бархатистые бёдра и похлопывая по ягодицам, так очаровательно поджимающимся от каждого касания. — Мм... на животе, — шелестит Чимин. Чонгук скручивает одеяло и, не переставая гладить, укладывает Чимина, размещая валик внизу живота. Он мог бы кончить только от этого вида. От того как вскинута круглая попа, как прогибается позвоночник, образуя идеальную дугу, как Чимин весь елозит по белой простыне, устраиваясь удобнее. Чонгук достаёт из-под матраца смазку и полотенце — он спрятал их ещё днём, чтобы вся эта прозаическая атрибутика секса не была первым, что бы бросилось Чимину в глаза. Касания осторожные, почти щекочущие. Чонгук перебирает пальцами, надавливает совсем немного, не переставая расцеловывать приподнятые ягодицы. Он знает, что можно быть смелее — Чимину нравится растяжка, он видит небо в алмазах от одних только пальцев внутри и возбуждается так сильно, что приходится подстилать под его член полотенце, иначе набралась бы лужица. Чимину явно мало, видно по дрожи в коленях и слышно по мычанию в подушку, как сильно он хочет толкаться навстречу, но терпит, позволяя Чонгуку заботиться о себе. Позволяя сходить с ума от этого факта. Чонгук, нависает сверху, не вынимая пальцев, упирается другой рукой в подушку сбоку от Чимина, целует в распухшие алые губы. Шепчет словно в забытьи: — Такой нежный... боже, как же в тебе горячо! Чимин прогибается сильнее, стонет громче. Он никогда не кричит в постели, но стоны, такие откровенные и долгие, говорят о наслаждении громче крика. Чимин бросает на Чонгука игривый взгляд из-за плеча. Он может быть таким развратным, когда захочет. Но как бы плотоядно не смотрел, в этой позе он выглядит уязвимым, доверчивым. Никакие соблазны не бьют в Чонгука так, как бьёт эта абсолютная открытость. Он прижимается лбом между острых лопаток и издаёт вымученный стон. Он хочет Чимина обратно, хочет себе. В свои губы и руки, вплотную к коже и прямо под кожу, в свою жизнь, в каждый свой день. Чимин понимает его мучения иначе: — Ты можешь, — шепчет и царапает по напряжённой руке, — можно, Чонгук, я готов. Чимина приподнимают и переворачивают на спину, откинув в сторону одеяло. Чонгуку нужно видеть блаженную негу на его лице, трепет ресниц, дергающийся кадык и пальцы, до скрипа сжимающие простынь. Ему нужно знать, что Чимину с ним хорошо. Движения медленные и плавные, но Чимин всё равно зажмуривается, роскошная линия его губ искажается. Выдыхает болезненно: — Ч-Чонгук, Чонгук... Он зовёт. Зовёт того, кто прямо сейчас делает ему больно, чтобы он обнял и утешил. Чонгук наклоняется ближе, стараясь замереть ниже пояса, чтобы не сделать хуже. Осыпает поцелуями лоб и веки, гладит по спутанным волосам и шепчет безостановочно: «Я здесь, я рядом... рядом с тобой... тише-тише, сейчас всё пройдёт». Чимин гладит широкие плечи и мощную шею, тянет к себе. Ему нужно спрятаться, переждать бурю. Спустя минуты Чимин дышит ровнее, постепенно успокаиваясь и приоткрывая глаза. Чонгук над ним дрожит так, что капли с мокрых волос рассыпаются в разные стороны. Всё болит, напряжение такое, что перед глазами белеет, а потом застилает алым, когда Чимин делает первое робкое движение навстречу. Быстрее и медленнее, мягче и жёстче — это танго нагишом прикончит их обоих. Сердце бьётся пугающе быстро, то падает вглубь живота, то в глотке застревает. Волосы мокрые до корней, взгляды потерянные. Они вдвоём уже не здесь, они в ином каком-то мире, где гонятся за удовольствием, выбивая его друг из друга. Гонка-гонка-гонка, но вдруг Чимин замирает, а после взрывается и выгибается так, что еле удержишь его в руках. Чонгук не отпускает, вдавливает в постель и с рыком: «да-да!» толкается глубоко, как только возможно, чтобы замереть и взорваться следом. Первые минуты после секса Чимин слишком чувствителен, ему жарко и щекотно. Чонгук помнит, не лезет, хоть и жаждет прижать ближе к себе. Лежит рядом на боку, дыхание переводит, целует изящные пальчики: от большого к мизинцу, в каждую подушечку, а потом обратно, и ещё раз, и ещё. Чимин успокаивается и льнёт ближе. Закручивается в одеяло и объятия, как в рулет со стопроцентным содержанием тепла. — Как же хорошо, — сипит, утыкаясь носом в широкую грудь. — Почему так хорошо? — Потому что это мы с тобой, — не думая, отвечает Чонгук. Они лежат десять минут, а может, и двадцать, в тишине и покое, пока Чимин не начинает говорить: — Когда ты написал, я шёл на совещание. Там объявили о моём повышении. Я был так счастлив, схватил телефон и вдруг понял, что тебя набираю. Что бы ни происходило, плохое или хорошее, значительное или нет — я всегда хочу рассказать об этом тебе. Слышу песню и думаю, понравилась бы она тебе или нет. Конфликт на работе — представляю, что бы ты сказал. Хотя я и так знаю, что бы ты сказал: что они все идиоты, а я молодец, даже если объективно идиот я. Чонгук обнимает, смотрит в одну точку и боится двинуться. Это происходит, происходит прямо сейчас! Чимин рассказывает о том, что чувствует. То, что Чонгук полгода пытался выяснить, пока пороги обивал и вымаливал прощение. Чимин не плачет, не всхлипывает и не дрожит. Он звучит спокойно, словно всё это уже обдумал и не раз. Возможно, он обдумывал на протяжении двух с половиной лет. И только сегодня настала пора говорить. — Ты был всем — мужем, любовником, другом. И я потерял всех троих в одно мгновение... Ты мой самый-самый лучший друг с семнадцати лет, а я даже позвонить тебе не могу! — Конечно, можешь, — шепчет Чонгук. Как бы он хотел говорить так же спокойно, но он захлёбывается словами. — Ты тоже, ты мой самый лучший друг. Мы не обязаны расставаться, мы не должны... Мы можем просто гулять и разговаривать: о музыке, о работе, о чем захочешь. Ты можешь позвонить, приехать, я всегда-всегда тебя жду! Чимин откидывает голову назад, смотрит прямо в глаза. В них что-то такое, чего Чонгук прежде не видел. Не грусть и не боль, а словно обречённость. Чимин произносит так тихо, что его не услышать, но Чонгук понимает по губам: — Почему ты это сделал? Миллион причин, миллион бесконечных объяснений. Что пошло не так и кто всему виной? Разговор по кругу, путь в никуда. Чонгук обещал, что больше никогда не станет причиной страданий. Говорить снова о том, что было в ту ночь, будить призраков старых обид — разве этим он не прибавит боли? Наверное, иногда лучше сказать меньше. Иногда хватит и двух слов: — Я ошибся. Между ошибкой и предательством — колоссальная разница. Они оба ещё слишком молоды, чтобы явственно видеть её, но Чонгук видит. Увидит ли Чимин? — Я не хочу тебя прощать, — говорит он, смотря снизу вверх, и это походит на странную исповедь. — Не хочу быть человеком, который простил измену, не хочу позволять так обращаться с собой. Но я прощаю... Каждый раз, когда вижу тебя, когда смотрю тебе в глаза — я прощаю. Наконец он позволяет себе расплакаться. Отпускает горькие слёзы, практически воя Чонгуку в грудь: — Мне так тебя не хватает. Я думаю о тебе каждый день. Я так хочу, чтобы ты был рядом. — Так вернись... Он сам себе пообещал, что больше не станет просить, не сделает хуже. Но Чимин рыдает в его руках, и они в таком крохотном шаге, чтобы всё наладилось, что Чонгук не может себя остановить: — Чимин, я не просто тоскую — я задыхаюсь без тебя. Ты мой воздух, ты моё всё. У нас не получилось стать идеальными: я не хотел изменять, но изменил, ты не хочешь прощать, но прощаешь. Давай вернёмся к началу вдвоём? Мы никому не скажем, что не справились с первого раза. Мы сделаем заново, как с первым поцелуем, помнишь? Пожалуйста, Чимин... я так хочу просто... просто целоваться с тобой под цветущей вишней. Я хочу вернуться туда, где самым ужасным было не успеть поцеловать тебя, пока цвели сады. Они и сейчас цветут. Вернись ко мне... вернись, пока они цветут. Они лежат близко, раскачиваются, слегка толкая друг друга, словно вновь оказались на качелях под белыми кронами. Их слёзы медленно высыхают, веки наливает свинцом. Чонгук повторяет одно и то же, снова и снова, пока не начинает казаться, что это не слова даже, а шорох его дыхания. Он вдыхает: «вернись», выдыхает: «ко мне», и так с каждым глотком кислорода. Рано утром Чимин уходит бесшумно, оставляя Чонгука одного. Так было пять предыдущих раз, так же произошло и в шестой. Просыпаться в пустой постели — как ковырять в солнечном сплетении острой стальной спицей. Боль такая жгучая, обезоруживающая, что размазывает по постели. Обычно весь день после ухода Чимина Чонгук не встаёт с кровати — жмётся к подушкам, хранящим любимый запах, старается скорее заснуть, чтобы настал следующий день. В этот раз всё иначе. Чонгук просыпается и ощущает, что внутри у него не стальная спица, а то зелёное, что проросло вчера. Каким-то образом оно уцелело в огне ночи и в море пролитых слёз. Не просто уцелело, а стало сильнее, закалилось в испытаниях. Чонгук не понимает, почему он чувствует себя так. Чимин ничего не ответил на все его мольбы, ушёл как обычно, не прощаясь. Но вот взгляд падает на белые вихри за окном, и Чонгук улыбается. Сады цветут, ещё пару дней им стоять в свадебных одеждах, в органзе из лепестков. Сады цветут, а значит есть ещё надежда. Проходит день, завершается второй, и вот уже третий наступает на пятки. От Чимина ни слова, но Чонгук продолжает ждать. Завершается сезон цветения, вот-вот лепестки опадут, словно и не было всей этой красоты. Но то завтра, не сегодня. Сегодня ещё целый день впереди. К обеду солнце скрывается за тучами. Небо хмурится, ветер бьёт в окна, отчего они дрожат сильнее. Сквозь деревянные рамы тянет прохладой. Чонгук замерзает, идёт на кухню, чтобы заварить себе рамён. Думает о Чимине. О том, как много хочет сказать и сделать, увидеть и попробовать. Всё с Чимином, как раньше, как и должно быть. Шум с улицы мешает мыслям, громкий шорох нарастает. Чонгук роняет палочки на столешницу, оборачивается, кидается к окну и видит, как капли бьют по белым лепесткам. Цвет опадает на землю, оголяя чёрные ветки. Дождь хлещет по деревьям, словно булыжниками насмерть забивая надежду Чонгука. Он скидывает тапки, наспех обувается, натягивает куртку и бросается к двери. Что он сделает? Ему не остановить дождь, не спасти цветы; не укрыть сады от сезона дождей, не повернуть время вспять, не обмануть естественный порядок вещей. Но невозможно, невозможно наблюдать из окна за этой мучительной смертью и Чонгук распахивает дверь. Прямо за ней с занесённым к звонку пальцем стоит Чимин. Мокрый до нитки, с вишневой веточкой в руке. На двух соцветиях, напоминающих зонтики, лепестков почти не осталось, но один всё ещё держится. Схватился и не отпускает, цветёт изо всех сил, чтобы подарить двум сердцам ещё немного времени. Чимин бережно передаёт веточку Чонгуку — он выше, ему держать. Чонгук поднимает её над их головами дрожащими пальцами. — Можно тебя поцеловать? В наваждении, в глухоте от шума собственной крови в ушах, Чонгук кивает и подаётся вперёд. Тёплые губы прижимаются к нему нежно и мокро. Пустошь внутри идёт порослью. Всё что погибло, всё что сгнило и превратилось в труху, снова обретает жизнь.

Вокруг них и в них самих,

символом любви, что умеет ждать и умеет прощать,

цветут сады.