острые ощущения

Слизистая саднит отчетливее, чем зудят слезящиеся от дыма глаза. Роман шумно продувает нос, недовольно кривит лицо, слепо шаря ладонью по шелковым простыням, роется в складках одеяла. Где этот блядский…? Да похуй. Он вытирает губы ладонью, чуть не подпалив упавшие на лицо волосы догоревшей сигаретой, и наугад тушит бычок в переполненной пепельнице, подрагивающей на его животе.  С бесцельными отвращением растирает горло, сглатывает.    Уже глубокая ночь, идет мелкий, неосязаемый почти дождь. Шорох капель мельтешит перед внутренним взором дребезжащими искрами, тревожит, бесит. Слишком тихо и пусто для того, кто в одиночестве нанюхался кокаина в смятой, холодной постели. Мерзкая скользкая ткань будто высасывает из него только-только расцветшее, волнующее ожидание. Хочется больше знакомых острых чувств, чтобы других, душащих и больных, стало меньше.    Роман решительно выбирается из-под одеяла, опрокидывая пустые бутылки и пепельницу, одергивает перекрутившуюся майку и потягивается, чувствуя, как в кисти и ступни колко приливает кровь. Он замирает, ссутулившись, прислушивается к мягкому трению мускулов. Неторопливо разводит локти и выгибает их, любуясь белыми мазками своей кожи. В дождевом сумраке на внутренней стороне четко видны серые вены. Рука поднимается вверх, пальцы расправляются, заходят за спину, касаясь лопатки. В тишине глухо щелкает сустав. Роман моргает, сбрасывая оцепенение, встряхивается, и, распахнув двери спальни, сбегает по мягко освещенной винтовой лестнице вниз, по привычке поправляя волосы. По стене вслед за ним стекает изуродованная черная тень.   На кухне, в резком белом прямоугольнике открытого холодильника, он льет наугад из первой попавшейся бутылки в первый попавшийся стакан, проливает на себя. Совок для льда опять проебан в недрах комнат Оливии, но можно и без него. Захлопывая коленом дверцу морозильной камеры, Роман облизывает потекшие по предплечью капли и вдруг придумывает что-то настолько сумасшедшее, что даже сам теряется и замирает, не донеся до рта тонкий узорчатый хрусталь. Мозг у него словно разбухает, во рту набирается слюна. Он прикрывает глаза, сдерживая подскочившее сердце, и лихорадочно соображает.    Несколькими минутами позже, перепрыгивая через три ступеньки и на ходу глотая ледяной алкоголь, Роман взлетает обратно к себе.  Находит, трясясь от нетерпения, телефон в груде сваленной на пол одежды. Откинув со лба волосы, Роман облизывает пересохшие губы, закуривает, зажимая фильтр зубами, и набирает нужный номер. Гудки сонные, вялые. Роман раздраженно сопит, распахивает окно и по пояс вывешивается в шелестящую черноту. Дождь тут же обнимает его, забиваясь в ноздри, в приоткрытый рот, глушит, тушит тлеющую бумагу. Наконец, трубку поднимают и довольно агрессивно уточняют, что именно Роману Годфри нужно в три часа ночи. Роман закатывает глаза, бросает краткое «Давай ко мне. Сейчас» и сбрасывает звонок. Пока Питер едет, нужно еще столько всего сделать. Но сначала еще в обе ноздри, потрясти головой, шмыгнуть носом и размять шею, пока все не перестанет плыть.    Это будет охуенно.    Для начала, нужно вытащить из старого бассейна кресло, вытянуть удлинитель и прочее барахло. Затем пришлось обнаружить, что водопроводные трубы нихера не работают. Затем Роман перерыл всю оранжерею в поисках хоть какого-то шланга. Затем обыскать весь сраный особняк и найти, наконец, поливочный кран в самом дальнем очке. Вступить в краткую перепалку с матерью, проснувшейся от грохота. Сощуриться, изогнув губы, красиво послать ее к черту, утирая со лба пот.  Проводив глазами оскорбленную узкую спину, скатить тугую резиновую кишку в подвал и обнаружить, что шланга хватает еле-еле. Суммарно за все это время перекурить девять раз. Устать, как сука, еще догнаться порошком, выпить еще пять стаканов джина/рома/водки, что под руку попало.  Наконец, дойти до самого важного.    Питеру, на всех скоростях приехавшему через полчаса после звонка, Роман открывает в тяжелом черном халате и с кастрюлей в руках. Он сосредоточенно жует, на розовых глянцевых губах налипла какая-то херня. Питер хмурится, убирает руки в карманы. Ему вдруг становится зябко. Роман исподлобья сверлит его взглядом пару секунд, затем делает шаг назад, все так же сопя и позвякивая серебряной салатной ложкой, и уходит вглубь дома. Он весь в пыли и разит алкоголем. Цыган переступает порог с сосущим под ложечкой чувством неудержимо надвигающейся беды. Роман короткокивает в сторону длинного коридора и ускользает в кухню, где с лязгом ставит, видимо, кастрюлю на стол. Что-то скрипит, слышится его тяжелое дыхание и плеск воды. Питер осторожно крадется вдоль стены сам не зная куда, оставляя на паркете мокрые грязные следы.   Роман нагоняет его быстро, легко толкает в плечо кулаком, улыбается. Глаза у него блестящие и дурные. В руке, покрытой, как вдруг Питер видит, мелкими порезами и ссадинами, мерцает очередной стакан. — Пошли? — зачем-то вопросительно говорит чертов ебанутый Роман Годфри и, не дожидаясь ответа, буквально вталкивает Питера в одну из боковых дверей и тут же хватает за промокший воротник куртки. — Тут лестница. Осторожно.  Питер хмыкает. Роман улыбается еще шире, делает шумный глоток, залипает на секунду. Рот его приоткрывается, челюсть делает странное движение и язык с влажным хлюпаньем вымывает что-то из дальних уголков между зубами, натягивая до белизны нижнюю губу. Питеру кажется, что с таким звуком из вспоротого живота выпадают внутренние органы и его мутит. Роман толкает дверь, и они выходят в полыхающую светом комнату. Инстинктивно прикрывая глаза рукой, цыган жмурится и раздраженно присвистывает, силясь рассмотреть, что так переливается у самых его ног. — Что за херня?  — Обычный заплыв в бассейне очень ранним утром. —улыбка такая широкая, что это выглядит жутко. Вместе с тем лицо его абсолютно нечитаемое, как и всегда. Питер нащупывает в кармане телефон, но передумывает. — Ты прикалываешься? — ему хочется рассердиться, отправить избалованного, мать его, Годфри нахер, и спокойно поехать спать домой, но он не может.   — Хочешь пива? Роман меняет тему так быстро, что остаётся только пожать плечами и кивнуть, надеясь, что это не окажется роковой ошибкой. Запотевшая бутылка ложится ему в руку, рядом чиркает зажигалка, Роман садится на пол и снова разнюхивается. Питер, подумав, садится рядом и отпивает. Ему категорически не понятно и не нравится все, что тут происходит. Точнее, чего не происходит. Он искоса смотрит на друга - лицо осунувшееся, но вместе с тем дьявольски одухотворенное. Роман курит неспешно, улыбаясь краешками губ, блуждает взглядом по грязным стенам и потолку, полностью погруженный в свои запутанные и липкие мысли. Питер мысленно сгребает все это в одну кучу, отодвигает в сторону и, откашлявшись, говорит: — Я… У меня вся одежда промокла. Роман быстро кивает, затягивается, щурясь, что-то мычит. Затем вскакивает и развязывает пояс халата. Питер от неожиданности просто открывает рот и молчит, растеряно крутя в руках бутылку. Он встряхивает мокрой головой и старательно не смотрит выше движущихся у самого лица коленей. Роман, видимо, поворачивается, мелькает забитая поджарая икра, шлепают ступни. В наступившей тишине Питер тянет задумчивое «ээээээ» и откуда-то сбоку Роман насмешливо бросает: — Одевайся в мое, мокрое кинь куда хочешь.  — Ноооо… — медленно говорит Питер и осторожно поднимает глаза. Роман стоит к нему спиной на самом бортике и смотрит вниз на воду. Руки сложены на пояснице, пальцы крепко переплетены, ягодицы поджаты. Спина напряжена так, что видно каждую мышцу, широкие плечи опущены. Питер трогает плотный бархат еще теплой одежды и старательно пытается распознать подкатывающее предчувствие.  — Питер… — Роман зовет его тихо, но одновременно громко. Цыган впивается пальцами в халат и сипит «Ну?» —Ты что-то знаешь о брильянтах?  — Это по вашей части. — отзывается Питер и Роман оглядывается на него через плечо, весело хмыкая. Чешетногтем кончик носа.  — Да, у моей матери такого говна навалом.  — А что? — продолжает диалог Питер, зачем-то нарочито тихо выбираясь из кожанки.  — Одним из свойств алмаза, необразованный ты ублюдок, является его прочность. — задумчиво говорит избалованный и облизанный с ног до головы Роман Годфри и Питер кивает. Он уже вполз одной рукой в мягкий рукав и готов скрипеть зубами от эмоционального напряжения. — И зачем мне сейчас знания за пятый класс школы? — спрашивает он, вскинув подбородок. Роман коротко хихикает.  — А еще одним свойством брильянтов является его невидимость в воде. Как, между прочим, и еще у одного прозрачного материала. — Роман склоняет голову еще ниже и у Питера встают дыбом волосы на руках. Дыхание перехватывает, он дёргается с места и падает на колени, запутавшийся в не до конца снятой или наоборот надетой одежде, пока еще не успевший поймать мысль, но уже понявший, что происходит.   Роман шмыгает носом и делает шаг вперед. Питер слышит, как плещет вода, как Роман делает оглушительный, свистящий вдох сквозь зубы. Питер вскакивает и видит расплывающиеся по воде карминовые пятна. С каждым резким, ломаным движением вода так сильно блестит в мертвом свете ламп, блестит как жидкое стекло, через которое живым ножом идет белое, как больничная плитка, тело. На плечах, ногах и пояснице проступают и тут же смываются тончайшие кровавые волоски, но больше всего их на руках. Каждый мощный гребок оставляет за собой прозрачно-клубничное дрожащее желе. — Роман! — собственный голос издалека искаженный, безэмоциональный, и слыша его, Питер включается. — Сука, Роман, ты, блядь, совсем ебнулся?! Мать твою, мать твою… —он мечется на краю, не в состоянии принять правильное в такой ситуации решение, но прежде, чем страх и гнев сливаются воедино, Роман добирается до другого берега и выбрасывает трясущуюся окровавленную руку вверх. Питер подлетает к нему, хватает за запястье и тянет на себя с такой силой, что Роман впечатывается грудной клеткой в бетонный край бассейна. И из всех его порезов тут же тонкими ручьями начинает сочиться кровь. Питер, прикусив губу, подхватывает его подмышки и вытягивает целиком, поскальзываясь на липком полу. Он роняет Романа словно освежеванный труп, суматошно отирает залитое лицо, и застывает, когда тот открывает глаза. В них не боль, не страх, не понимание того, что он сделал, а самый настоящий восторг. Глубокий и иссушающий, близкий к экстазу. Питер смотрит в эти нечеловечески большие и абсолютно неадекватные глаза и его снова мутит. — Ну как тебе? — рассеченные губы размыкаются, кровь окрашивает зубы. Роман прикрывает веки и сглатывает, затем поднимает руку и облизывает пальцы. Потом ладонь, ведет языком до самого локтя, лакает, как дорогое вино, но в конце концов закашливается и, перевалившись на бок, подтягивает ноги к груди, дышит тяжело и рвано. Питер, отшатнувшись, качает головой. — Ты псих конченный, — говорит он тихо, и Роман улыбается. Волосы у него потемнели от крови и налипли на лоб. Питер очень хочет оценить объем катастрофы, но он не в силах оторвать взгляд от лица Романа, поплывшего, одурманенного и напрочь, насквозь, полностью больного на голову. Тот снова моргает, расслабленно переворачивается на спину с болезненным вздохом; подняв руки, ощупывает лицо, проводит пальцами по щекам, шее, растирает кровоточащие раны на груди, ребрах. Морщится от боли, трогая бока и живот, осторожно ведет рукой ниже, выгнув спину, вздыхает томно. И стояк у него такой же бесстыдный и жестокий. И все вокруг пахнет сворачивающемся железом, от которого тяжелеет голова и сгущается собственная кровь. «Нужно это остановить», думает Питер, но не шевелится.    Они смотрят друг на друга, не отрываясь, затем Роман снова облизывает губы и просит хрипло: — Подкури мне, будь другом.