Дьявольская страсть

Женя Медведева застёгивала красно-чёрный комбинезон, чувствуя, как материал туго ложится на тело, словно обволакивая не только кожу, но и мысли. Каждое движение отдавалось эхом — в плечах, в груди, внизу живота. В голове пульсировало только одно: как к ней подойти. Не слишком явно. Не навязчиво. Но точно. Этери была не в настроении. Это читалось по жёсткой линии губ, по прямой осанке, по тому, как она уводила взгляд, не задерживаясь на лицах. В Москве шоу всегда было особенным. Грандиозным. Беспощадным к нервам. И, конечно, приехали близкие. Как всегда — смотреть, на успех своей младшей сестрички. Женя это знала. Чувствовала всеми клетками, как Этери сдерживает в себе шторм. Она вставила красные линзы, взглянула на своё отражение в зеркале и попыталась дьявольски улыбнуться . «Программа с Даней — «Me and the Devil». Только в этот вечер — никакого "и", никакого Даниила. Только она. Только Этери. И то, что между ними никогда не укладывалось в слова. Этери сидела в подтрибунке, гладила своего нового пса, глядя на лёд, где катали Бойкова с Козловским под песню «Одно и то же». И Женя подумала — это ведь про нас. Всё одно и то же. Одно прикосновение, один взгляд, одна тишина, которая больше любых разговоров. А главное одна любовь. Она подошла вплотную. Наклонившись, почти уткнувшись в лицо Этери, и прошептала с игривым полушёпотом: — Смотри, как тебе? Этери оторвалась от программы. Сначала просто взглянула. А потом — чуть улыбнулась. Очень чуть. — Очень оригинально, Жень.  — Жалко, нет таких, из которых потом бы кровь текла. Было бы зрелищнее, — показала Медведева, — прям если бы так выливались. — Господи, — фыркнула Тутберидзе. — И хорошо, что нет. Тут же дети. — Ой, да ладно, — выдохнула брюнетка, но заметила , что уголки губ Этери чуть дрогнули, выдавая: ты меня развеселила. — Садись, Женя, — сказал где-то сбоку Дудаков, и уже уходя добавил, будто между делом: — Поговорите. Они остались вдвоём. Почти. Но именно так было правильно. — Вот смотри, — Тутберидзе показала на лёд. — Я сто раз ему объясняла: руками — нежнее, мягче. А он всё по-своему. — Ну фамилия у него обязывает. Козловский. — усмехнулась Медведева. — Ага, — коротко кивнула Этери. — Ладно. Найду Даню, разомнусь и выйдем уже. — Давай. И снова её глаза — ко льду. Но Женя знала, что она её немного отпустила. Хоть на пару минут. А это стоило больше, чем сотня медалей.

***

Когда заиграли первые ноты, Женя не сразу выехала на лёд. Она выдохнула — коротко, резко. Чтобы выбить из себя дрожь. И вместо этого впустить её. Её. Этери. Всё это — для тебя. Каждое движение. Каждый взгляд. Каждый шов на этом костюме. Всё. Лёд под коньками заскрипел. Медленно. Уверенно. Она знала музыку наизусть, знала, когда дышать, когда замирать, когда бросать голову назад. Но сегодня всё это было другим. Потому что каждое слово песни рвало её изнутри. Не как фон — как текст, написанный под неё.

"Early this morning when you knocked upon my door"

Сегодня утром, когда ты постучал в мою дверь…

Это ты, Этери. Ты снова пришла ко мне, даже не касаясь. Просто была рядом. Опять. Ты — моя зависимость, от которой не спасёт даже рассвет. Женя резко встала в первую позу. Спина выгнута. Рука — будто отталкивает, но на самом деле — зовёт.

“And I said, ‘Hello, Satan, I believe it’s time to go.”

Я сказала: «Привет, Сатана. Думаю, пора идти.

Сатана — это ты. Вечно рядом. Вечно зовёшь. Я не знаю, к чему это ведёт. Но всё равно — иду. Без страха. Потому что идти к тебе страшно, но жить без тебя — невозможно. Разворот. Прыжок и она уже обвивает шею Глейхенгауза, но представляет её. Зеркальное движение рук и Женя будто разрывает своё тело, выталкивая из него всё, кроме одного: этого чувства.

“Me and the Devil, walkin' side by side”

Я и Дьявол идём рядом, бок о бок.

Ты всегда здесь. На тренировках, в зале, в снах. Даже когда я ухожу — ты рядом. Я иду с тобой, как с тенью. Ты — моя тень. Ты — моя самая приятная боль.

“And I’m gonna see my man until I get satisfied.”

Я буду видеть своего мужчину, пока не удовлетворюсь.

Только ты — не мужчина. Но ты — мой. Мой крест, мой выбор, мой наркотик. Пока не насытишься мной — ты не отпустишь. Пока я не разорвусь — ты не скажешь "хватит". И я — не уйду. Потому что хочу этого. Хочу тебя. Момент в центре льда — замирание. Плечи дёргаются. Будто тело не справляется с ритмом. Но Женя продолжает. Потому что это не просто программа. Это признание в любви. Это не та нежная, хрупкая любовь, которую она катала под “Эхо любви”. Та любовь была мягкой, как прикосновение на кончиках пальцев, тихой и беззвучной, будто боялась нарушить тишину. Она была идеальной, как ледяная вуаль, которую Женя так тщательно и искусно вытканивала, когда в её сердце было место для нежности. Нет. Это не такая любовь. Это любовь, которая заставляет её не просто двигаться — она кричит, но кричит молчанием, заставляя каждое её движение быть признанием. Это любовь, которая затмевает всё: тренировки, медали, слова. Это не страсть. Это зависимость. Это понимание, что она не может жить без этой боли, без того, кто стоит на другом конце. Без той, кто всё это создала, кто научила её быть такой.

“You may bury my body down by the highway side”

Ты можешь похоронить моё тело у обочины шоссе…

Ты уже это делаешь, Этери. Каждый день. Я умираю под твоим взглядом. Снова и снова. И позволяю это. Добровольно.

“So my old evil spirit can catch a Greyhound bus and ride”

Чтобы мой злой дух мог сесть на автобус и уехать…

Но я не уеду. Я сделала эту ошибку и никогда больше не поступлю так. Я остаюсь. Даже если ты выберешь другого. Даже если забудешь. Я всё равно здесь. На этом катке. В этом прыжке. В этом проклятом взгляде, которым я ищу тебя в толпе. Финальный аккорд. Взмах рук — и замирание. Грудь вздымается, поэтому Медведева дает себе отдышаться и не сразу выходит со льда. Потому что она только что оставила здесь свою душу. Всю. Без остатка. Когда пошла к Транькову, для интервью, заметила взгляд. Один. Но того было достаточно. Он был узнаваемый, как биение собственного сердца. Тёплый, но жгущий. Любящий, но тихий. Такой, что дыхание сбивалось не от усталости, а от того, как смотрела эта женщина. Финальный номер закрывала Алина. Общее выступление. Но ни Женя, ни Этери в нём не участвовали. Об этом не говорили — просто знали. Так было правильно. Они стояли за бортиком. Тутберидзе — чуть ближе к свету, к проходу. Женя — в полутени. Но её тепло чувствовалось физически. И Этери, чуть оборачиваясь, протянула руку. Девушка сразу вложила свою — и переплела пальцы. Без слов. Без взгляда. Только ладонь в ладони. Она отпустила её только тогда, когда махала залу, но через считанные секунды сразу брала заново. Казалось, только отпустит — и что-то оборвётся. Женя держала крепко. И улыбалась так, как не улыбалась раньше. Когда начался поклон, Медведева потянулась — хотела положить свою руку сверху. Это было почти инстинктивно, как неосознанное желание быть рядом, быть частью этого момента. Она хотела прикоснуться, как бы сказать — «Ты моя». Но в этот момент Этери не дала ей взять инициативу и сама положила свою руку сверху, но Женя её так и не нащупала. И в этом мгновении они быстро сориентировались, одновременно вложив ладони боком, как будто понимали, что обе хотят этого жеста. Словно каждая из них могла бы быть сверху, но сейчас важно было просто быть рядом. Этот момент не был о том, кто сильнее или кто доминирует. Это было о том, чтобы быть друг с другом, чтобы не искать победителя, а просто быть частью одного целого. В этом прикосновении не было ни давления, ни борьбы, только гармония и понимание того, что, несмотря на все преграды, они нашли друг друга именно здесь. И в тот момент, на фоне аплодисментов и света, им больше ничего не нужно было.

***

В гримёрке Этери было тихо. Женя вошла без стука. Она знала, что можно. Женщина сидела в кресле, в очках, с телефоном у уха. — Нет, с освещением всё нормально было, — говорила она спокойно. — Спасибо. И вам. Она кивнула в сторону дивана. Женя сбросила кофту, устроилась. Потом Этери подошла, присела рядом и обняла её одной рукой, продолжая гладить по плечу. — Я не буду целовать тебя с этими линзами, — сказала она, опуская голову ближе, чуть скривив губы. — Хорошо. Тогда я сама тебя поцелую. — Хищно улыбнулась Медведева. Она села на колени, прижалась, обвила ногами. Поцеловала — не дерзко, не напоказ. Как можно целовать только того, кого любишь. Этери обняла в ответ, руки скользнули к талии, сжались чуть крепче, чем обычно. — Мой дьяволёнок, — прошептала она и улыбнулась. Настояще, впервые за весь вечер. А Женя прижалась ближе. Потому что это был их вечер. Их шоу. Их история.

***

Спальня Тутберидзе как всегда была тихой и тёмной, и Женя почувствовала, как её дыхание стало прерывистым, когда Этери, не сказав ни слова, подошла к ней. Она поднимала взгляд, чтобы встретиться с её глазами, но Этери не позволяла ей этого. Быстрым движением она зажала подбородок девушки, вынуждая её смотреть только в её лицо. Медведева не могла отвести взгляд, и в этом взгляде было всё — желание, страсть и уверенность. Не давая ей времени на реакцию, женщина резко опрокинула её на кровать. Женя едва успела схватиться за край одеяла, а Тутберидзе уже была над ней, будто пума, ловящая свою добычу. Этери медленно склонилась к её шее, её дыхание горячо касалось кожи, а руки с силой сжали её бедра, заставляя чувствовать её каждое прикосновение. Она знала, что следы от её пальцев точно останутся. Медведева пыталась сопротивляться, чтобы перехватить инициативу но это было бесполезно. Этери была слишком сильной, слишком уверенной в своих действиях. Она сжала губы Жени поцелуем, который был одновременно настойчивым и требовательным, а её руки уже стремительно двигались, снимая с неё одежду, не оставляя ей шанса. Тутберидзе сегодня не медлила. Она раздвинула ноги Жени, словно не замечая её смущения, и, следя за её реакцией, продолжала двигаться внутри, не давая передышки. Каждый её толчок заставлял Женю чувствовать себя уязвимой, но одновременно она не могла сдержать возбуждения, которое накрывало её с каждым новым движением. Медведева уже не могла контролировать себя. Поток ощущений накрывал её с головой, заставляя сердце колотиться в груди, а тело трястись от волн. Она вцепилась в кровать, пытаясь хоть как-то удержаться, но каждое движение Этери заставляло её реагировать ещё сильнее. И вот, в момент, когда казалось, что она больше не выдержит, внутри неё всё взорвалось. Волна наслаждения была настолько сильной, что Женя не смогла сдержать крик. Тело содрогалось, её дыхание становилось прерывистым, а Тутберидзе, почувствовав как мышцы сокращаются вокруг её пальцев, вынула их с оставшейся влагой.  — Хороша чертовка, — оперевшись одной рукой и глядя на Медведеву с улыбкой произнесла она. — Даже не думала, что ты способна на такие дьявольские "звуки". Женя, почувствовав себя немного смущённой, потянулась к шее Этери, ощущая, как её тело всё ещё дрожит от бурных эмоций. Крик, который она выпустила, был не просто звуком — это был момент, когда вся страсть, сдерживаемая внутри, наконец нашла выход. Этери, заметив её состояние, наклонилась к ней, мягко проводя рукой по оголенной спине. — Маленький, всё в порядке, — её голос был тёплым и успокаивающим. — Главное, чтобы тебе было хорошо. Женя закрыла глаза, почувствовав, как её сердце успокаивается. Она положила ладонь на щеку женщины, скользя пальцами по её коже, и, слегка улыбнувшись, тихо произнесла: — Очень даже, — и поцеловала её, чувствуя, как вся напряжённость, растворяется в этом нежном прикосновении. Время как будто замерло. Весь мир исчез за пределами этого поцелуя, и в этом моменте было всё — и спокойствие, и страсть, и обещания. Но они знали, что впереди ещё много городов, много выступлений, где Женя снова и снова будет катать эту программу, каждый раз открывая её заново и по-новому. И где-то там, между нотами и движениями, будет продолжаться то, что началось здесь, в этом мгновении.