Слепая Темнота

Холод пронзил Иезекииля насквозь, словно ледяные иглы вонзились в легкие, едва он переступил порог дома. Улицы Клерка, будто застывшие во времени, встретили его своим неизменным, угнетающим однообразием – безжизненным пейзажем, который, казалось, впитал в себя всю радость и краски мира. Ранний снег, выпавший ночью, напоминал не пушистый, искрящийся покров, а скорее пепел, осевший на город после страшного пожара. Он тонким слоем укрывал тротуары, крыши домов, почерневшие ветви деревьев, создавая впечатление, что город скорбит по утраченной жизни, так же, как и он сам. Под ногами хрустел тонкий слой льда, образовавшийся от ночного мороза, и каждый звук, каждый шаг отдавался в пустой голове Иезекииля гулким эхом, усиливая ощущение одиночества и оторванности от мира. Каждый шаг был похож на удар молота по его разбитому сердцу. Иезекииль споткнулся на ровном месте, едва удержавшись на ногах. Голова закружилась, словно кто-то невидимый с силой сдавил его виски, в ушах зазвенело, и перед глазами поплыли темные пятна. Усталость, словно огромный, тяжелый камень, давила на плечи, сгибая его к земле. Он жадно вдохнул морозный воздух, пытаясь прогнать накатившую дурноту, вернуть ясность мыслям. Хотелось выпить воды, чтобы смочить пересохшее горло, почувствовать хоть какое-то облегчение. И остро, почти физически ощущалась потребность в никотине, в коротком, обманчивом облегчении, которое давала сигарета. Он достал из кармана помятую пачку, повертел ее в руках, рассматривая потускневший рисунок. Пальцы, подчиняясь давней привычке, невольно вытащили сигарету, поднесли ее к губам. Он уже собирался чиркнуть зажигалкой, вдохнуть терпкий дым, но тут же, словно удар молнии, перед глазами возникло лицо матери. Ее гневный взгляд, укоризненный и полный разочарования, ее угрозы, произнесенные когда-то в порыве ярости: «Выбью зубы! Заставлю сожрать все сигареты, если еще раз увижу тебя с этой дрянью!» Иезекииль, несмотря на свой возраст, параноидально относился к умершим. Ему казалось, что они всегда рядом, невидимые наблюдатели, следящие за каждым его шагом, осуждающие его слабости. Чувство вины и страха сковало его. Рука дрогнула, и сигарета, так и не побывав во рту, упала в грязный снег. Он посмотрел на нее, словно на символ своей слабости, и не стал поднимать. Пусть лежит. Он медленно шел по улице, ощущая себя мишенью. Ему казалось, что за ним следят. Незнакомые силуэты, размытые и зловещие, мерещились в окнах домов, в темных тенях деревьев, бросаемых скудным зимним солнцем. Редкие прохожие, живые, но чужие в этом мертвом городке, бросали на него мимолетные, изучающие взгляды. В этих взглядах ему чудилось презрение, насмешка. Иезекиилю казалось, что они видят его насквозь, знают о его нищете, его неудачах, его страхах. Ему хотелось спрятаться, исчезнуть, стать невидимкой, чтобы избежать этих оценивающих взглядов. Быть незаметным, как призрак. Он сунул руку в карман за кошельком, чтобы достать немного мелочи на кофе, но нащупал лишь пустоту. Паника, холодная и липкая, мгновенно охватила его. Он остановился посреди тротуара, лихорадочно ощупывая все карманы, переворачивая их наизнанку. Кошелька не было. Украли? Выпал? Мысль о том, что он лишился последних денег, привела его в отчаяние. В животе предательски заурчало, напоминая о голоде. Иезекииль вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. Он планировал купить хоть что-нибудь в магазине, хотя бы дешевый батон хлеба, но теперь это было невозможно. Без денег он был обречен на голод. Он, поддавшись внезапному импульсу, вошел в небольшой, полутемный магазинчик на углу улицы. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь запыленные окна, освещал полки, заставленные консервами, крупами и прочим нехитрым товаром. Взял с полки банку дешевых рыбных консервов, словно надеясь на чудо, подошел к кассе. Продавец, угрюмый старик с морщинистым лицом, словно высеченным из камня, равнодушно посмотрел на него сквозь толстые стекла очков. Иезекииль покраснел, почувствовав себя вором, пробормотал что-то невнятное, извиняющееся и, не решаясь поднять глаза, поставил банку обратно на полку. Он словно вернулся в детство, где стыд был его постоянным спутником. — «Что, денег нет?» — усмехнулся старик, глядя ему вслед. В его голосе не было сочувствия, лишь презрение и усталость. Иезекииль, не поднимая глаз, выскочил из магазина, словно спасаясь от позора. Ему следовало бы уже привыкнуть к этому презрению, но оно всё равно глубоко ранило его, хотя он и старался не показывать свои чувства. За его спиной словно возвышалась огромная, искривлённая и неустойчивая фигура печали, которая с каждым днём становилась всё более уродливой. Это было существо без лица, с переломанными костями, которые торчали из ненормально длинных конечностей. Силуэт возник и исчез так же быстро, как и появился, словно убеждая мужчину, что это всего лишь плод его воображения. Кому он был нужен? Даже такому монстру никто бы не пожелал такой жертвы, как заунывный Иезекииль. Бесцельно бредя по улице, он свернул в небольшой, заброшенный парк. Заснеженные деревья, сбросившие свои листья, пустые скамейки, покрытые тонким слоем льда, тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами. Место было таким же пустым, безжизненным, как и его душа. Иезекииль опустился на одну из скамеек, зарылся руками в карманы в тщетной надежде найти хоть какую-нибудь завалявшуюся монетку. Просидев так около часа, неподвижно глядя на заснеженный пейзаж, он вдруг вспомнил о Локи. Кот! Он совсем забыл о нем! Он не кормил его уже трое суток! Перед глазами возникла отчетливая картина: Локи, худой и жалкий, с голодным блеском в глазах, жадно смотрящий на испорченный салат, который он когда-то выбросил в мусорное ведро. Иезекииль вскочил со скамейки, словно его ударило током. Он должен был немедленно вернуться домой, накормить кота, искупить свою вину. В конце концов, это был его самый близкий друг и член малой семьи, где был только мужчина и кот. Он почти бежал по улице, не глядя по сторонам, полностью поглощенный мыслями о Локи и чувством вины. Вдруг он с силой врезался в фонарный столб. Голова закружилась, в глазах потемнело, и он вынужден был схватиться за столб, чтобы не упасть. Он почувствовал, как рвется ткань на плече, ощутил острую боль. Ощупал рукой дыру на рубашке, наткнулся на острый край проволоки, торчащей из столба. На проволоке когда-то висели выцветшие, истрепанные объявления о подработке, пропажах людей, убийствах – свидетельства о суровой жизни Клерка. Иезекииль побрел дальше, чувствуя себя еще более разбитым и жалким, чем прежде. Он был ходячим магнитом для мелких неудач, преследующих его на каждом шагу. Вдруг он услышал крики. Крики, полные боли и отчаяния, заставившие кровь застыть в жилах. Обернулся и увидел ужасную картину: молодой парень, с безумным выражением лица, с ножом в руке, нападает на мужчину средних лет. Парень вонзил нож в грудь мужчине, и тот, издав хрип, рухнул на землю. Кровь, алая и густая, расползалась по белому снегу, словно зловещий цветок. Иезекииль замер от ужаса, парализованный страхом. Страх сковал его и не давал глубоко вдохнуть, постепенно перекрывая доступ кислорода в лёгкие. Острые когти отчаяния вонзались в его горло, заставляя делать прерывистые вдохи, словно рыба на суше, чтобы выжить. Он боялся, что его увидят, сделают свидетелем, втянут во все это кошмарное происшествие. Не раздумывая, он развернулся и побежал в противоположную сторону, прочь от места преступления. Внезапно раздался визг тормозов, оглушительный и пугающий. Иезекииль, в панике выскочивший на дорогу, едва успел отскочить в сторону. Машина пронеслась мимо с визгом гудка, обдав его грязью из-под колес, оставив после себя лишь запах жженой резины и страх. Он стоял на тротуаре, дрожа от страха, холода и отчаяния. Он был ходячим магнитом не только для мелких неудач, но и для настоящего несчастья. День, начавшийся с пепельного снега, превратился в настоящий кошмар. Каждая неудача – еще один гвоздь в крышку его гроба.