две стороны сошлись на ребре

ㅤТёмная комната полна манекенов, большая часть которых ни во что не облачена: пустые грудные клетки без органов внутри — точно такие же, какими хотелось быть и Мизуки. Как уродливый цветок распустилось их платье, сотканное из всего, что они сорвали с этих манекенов, обнажив их проржавевшие каркасы, дабы получше скрыть себя. Их, её, его — какая разница? — глаза скрыты плотной повязкой, ведь нет больше необходимости ничего видеть. Нет необходимости никуда идти. Нет уже никакого будущего, на самом-то деле. В их каморке холодно и влажно, кажется, даже стены уже плесневеют, а из-за тяжёлой шторы виднеется помещение, к которому Акияму более не тянет. Лучше будет остаться здесь, сгнить среди хрупкого металла, запятнать своим телом гладкий бетонный пол. ㅤИз комнаты по ту сторону шторы сюда пробиваются редкие лучи яркого света и аромат сладкого парфюма, а затем слышится и приглушённое цоканье каблуков. Подходит поближе и, кажется, заходит в их комнату. Что ей опять нужно? Надоедливая, уверенная, что возможно у неё будет своё место в будущем Н25, пусть и запуганная своими же мыслями. Идиотка. Но Мизуки не хочется ещё рассказывать, что между ними случится. Может быть, она и не поверит, или вовсе сломается. ㅤТёплая рука опускается на их плечо, мягко сжимая прохладную ткань. — Снова ты прячешься здесь? — Её игривый голосок так похож на их собственный. Он вызывает в Акияме желание прямо сейчас придушить её, или, может, убежать подальше, вот только бежать уже некуда. Их маленький мирок ограничен лишь двумя комнатами. Двумя сторонами их личности. И как неприятно осознавать, что именно ты являешься плохой стороной, обречённой прятаться в темноте. Пугливым нытиком, не способным объяснить дорогим сердцу людям, что пошло не так. — Уходи. ㅤСвой собственный голос слышать противно. На что они надеялись, считая, что с таким тоном люди будут воспринимать их как женщину? Глупость и избыток уверенности. Разговаривать больше совсем не хочется. Не видеть, не слышать, не говорить... ㅤНо она не уходит. Стоит на месте и смотрит сверху вниз. Затем хватает за запястье и тянет куда-то, вновь нарушая покой и вторгаясь в личное пространство. — Чего ты от меня хочешь? — Спрашивает Мизуки, но не получает никакого дельного ответа. — Здесь холодно. ㅤИх наглым образом заставляют встать на ноги и идти за ней, волочат в комнату светлую и тёплую, но не то чтобы Акияма считает, что заслуживает этого. Даже через едва ли прозрачную повязку можно увидеть, какое же всё вокруг розовое и яркое, почти до рези в глазах. Так привычно вновь запнуться об разбросанную по полу кружевную ткань, а затем быть посаженными на мягкий, обитый искусственной кожей диванчик, как в знакомых бутиках с милой одеждой. В конце концов, это далеко не первый раз. ㅤГорячие пальцы нетерпеливо оборачиваются вокруг их прикрытой высоким воротом шеи, как могла бы обернуться петля, а рядом с ухом слышится хихиканье. Дышать становится труднее. Так приятно. На удивление, она уже научилась делать так, чтобы Мизуки самим хотелось отдаться ей, пусть и с огромной долей сомнения. За этим следует пощёчина. Слабая, но заставляющая их тело обмякнуть в её руках. Тихий стон вырвался из горла, а по телу уже начало разливаться горячее возбуждение, как собака Павлова по команде. Акияма понимает, что ей от них нужно. Пришлось привыкнуть получать от этого удовольствие. ㅤДо тих пор, пока дышать не стало совсем тяжко. ㅤВвиду невозможности ничего увидеть, руки Мизуки в неизбежном отчаянии стали цепляться за её одежду, за оголённый кринолин, а затем и за нежную кожу ног. Просить о пощаде. Как бы им не хотелось исчезнуть, сделать это прямо сейчас кажется совершенно неправильным, что и выразили эти жалкие попытки вновь зацепиться за жизнь и вырваться из чужих, но практически своих рук. Она просто играет с ними, не даёт расслабиться или вновь себя накрутить. Так тянет расплакаться здесь и сейчас, не получив никакого покоя, не заслужив дождаться, когда же их постигнет карма за все неловкие проступки. ㅤКак только давление на горло ослабло, Акияме тут же захотелось вдохнуть как можно больше воздуха в опустевшие лёгкие, однако она вдруг заткнула их рот жадным поцелуем. Словно забирая себе всё, что в них осталось. Думать всё ещё сложно, а помада с её губ сейчас размажется по всему их лицу, но именно это заставляет Мизуки чувствовать себя живее обычного, словно непривычно грубая сердечно-лёгочная реанимация. ㅤВсего за мгновение, их уже повалили на спину, заставляя чрезмерно пышную юбку неловко сминаться под чужим телом. Ощущения уже не новые, но стыдно становится вновь и вновь. С другой стороны, она хотя бы и правда нежна с ними, пусть и довольно интенсивна... кажется, лёгкие вновь горят. ㅤТяжело. ㅤКровь приливает к щекам, заставляя те покраснеть; под юбкой тоже всё начало ощущаться по-другому. Так легко и просто, несмотря на то, как сильно им хотелось бы вытерпеть её нападки хоть раз, показать, что это их реальность сейчас контролирует её, а никак не наоборот, однако никогда у них не выходило её переубедить. ㅤАкияма лежит безвольно, бессильно; словно кукла, с которой сейчас будут играть и портить ещё сильнее. Уже в ожидании, на самом-то деле. Сейчас шаг за шагом, слой за слоем их станут раздевать, бесстыже лишать приобретённой, с горечью сотканной защиты от окружающего мира. Её руки уже начинают, а сама она местами посмеивается, нередко оставляя на редких участках оголённой кожи мягкие поцелуи со следами неброской помады. Мизуки может только поддаваться. Может быть, Мизуки хочет поддаваться. Кто знает, что у них на уме? — Я тебя согрею, хорошо? ㅤКак нелепо. Но смысл имеет.