Власть над тенью

Даже если сегодня утром он подписывал приказы, от которых зависят жизни тысяч.

Даже если вечером принимал награду в позолоченном зале, улыбаясь в вспышкам камер. Даже если прямо сейчас его ждёт лимузин с затемнёнными стёклами и кожаным сиденьем, прогретым до идеальной температуры.

Несмотря ни на что он всё равно приползёт ко мне. Я сижу в кресле, пью виски и жду. На столе передо мной лежит ошейник — чёрная кожа, потрёпанная по краям, с тусклой металлической пряжкой. Его ошейник. Он носил его шесть лет, три месяца и четырнадцать дней. Даже когда летал на другой конец света, даже когда стоял на трибуне и произносил речи, даже когда его фотографировали для обложек журналов — под дорогим шёлковым галстуком всегда была эта полоска кожи. Своеобразная связь между нами несмотря на расстояние И я прекрасно знал, что ему не нравилась эта кожаная полоска, мы даже ссорились и он грозился «выкинуть эту шлюшью побрякушку!», потому что стыдился. Стыдился, но всё равно носил. В знак преданности? Не берусь решать. Может быть им просто двигала сила привычки. Я знал, что придёшь. Даже если бы тебя пришлось тащить на поводке из колючей проволоки, даже если бы пришлось сломать тебе ноги, чтобы ты дополз на животе, как червь. Ты всегда возвращаешься. Я наблюдаю из кресла, как он задерживается у двери, бродя туда-сюда по ту сторону двери — будто у него есть выбор. Будто его ноги в любой момент могут развернуться и унести прочь. Смешно. Его пальцы сжимают дверной косяк, суставы белеют, но я знаю: он уже мой. — Входи, — говорю я, не отрываясь от бокала. Дверь открывается без стука. Он стоит на пороге, в своём безупречном костюме, с портфелем в руке. Лицо спокойное, почти надменное — если бы не глаза. Они всегда предательские. Широкие, тёмные, с дрожью где-то глубоко внутри. Как у собаки, которую только что ударили, но которая всё равно поджимает хвост и лижет руку. — А теперь рядом. На колени. Он колеблется. Всего секунду. Но я её чувствую Его шаги глухо стучат по паркету. Дорогие туфли, отутюженные брюки, галстук, затянутый так туго, что кажется — вот-вот перережет горло. Он всегда так одевается перед тем, как прийти ко мне. Как будто этот жалкий костюм может его защитить. Я медленно ставлю бокал на стол и поднимаюсь со стула. Мы стоим буквально в нескольких сантиметрах друг от друга. Он выше меня на голову, шире в плечах, сильнее — я видел, как он однажды сломал человеку челюсть одним ударом. Но сейчас он съёживается, будто думает я могу ударить его взглядом. Вернее, он уверен, что я могу сделать так при необходимости. — Я сказал — на колени, — будничным тоном повторил я. Его пальцы сжимают портфель, глаза бегают из стороны в сторону, а ноги подрагивают. Я улыбаюсь, подхожу ближе и кладу руку ему на шею. Кожа под воротником рубашки влажная — явный признак того, что он напуган. Но со мной ему нечего было бояться, и он прекрасно об этом знал. — Ты думал, что раз стал очень важной шишкой, то что-то изменится? — спрашиваю я, проводя пальцем по его скуле. — Думал между нами появится разрыв? Ты ошибался. Его дыхание сбивается и в этот момент резко дёргаю его за волосы, заставляя вскрикнуть, и толкаю вниз. Он падает на колени с глухим стуком, портфель соскальзывает на пол и отлетает куда-то вглубь комнаты. — Я повторю всего раз: сними галстук. Он дрожащими руками расстёгивает узел. Я наблюдаю, как шелк сползает с его шеи, обнажая старые шрамы, но и не упускаю из виду старые шрамы на ладонях и пальцах. Довольно киваю и вновь обращаюсь к нему: — Теперь рубашку. Он замирает, а в глазах испуганным зайцем проносится страх. Что ж, видимо я недостаточно громко сказал. — Сейчас ты должен снять рубашку! Он расстёгивает пуговицы одну за другой. Под тканью — ещё шрамы, бесчисленное множество. Фиолетовые, белые, розовые — будто цвета на палитре художника. Следы ремня, плётки, зубов. Его тело — карта моей власти, моей вседозволенности в рамках государства, созданного на его теле Я беру со стола ошейник и показываю ему. Он нервно сглатывает, но в лице почти не меняется. — Ты знаешь, что будет дальше, милый? — легкая ухмылка исказила мое лицо Он закрывает глаза и на выдохе шепчет: — Да, хозяин. В это время я затягиваю ошейник туже, чем обычно. Его кожа тут же краснеет под давлением, а веки дёргаются от боли. Об смертельно асфиксии переживать не стоило, ведь я совершал подобное уже не впервые, опыта хватало. Аккуратно переношу зеркало и устанавливаю его напротив сидящего на коленях юноши. Мне нравилось то, что отражалось в этом куске стекла, мои губы даже на мгновение дрогнули в улыбки. — Что ж... Пришло время вспомнить, кто ты, — говорю я, проводя рукой по его груди, будто ненароком останавливаясь на одном из шрамов — длинном, белом, оставшемся от ножа. Он вздрагивает, лицо кривит гримаса боли. Меня раздражает его молчание и именно поэтому я бью его. Раз. По лицу. Его голова дёргается вбок, кровь тут же наполняет рот. Два. По рёбрам. Он сгибается, кашляет, но не просит остановиться. Три. Снова по лицу, брызги крови разлетаются в разные стороны Четыре. В бедро, с максимальным размахом. Пять. И снова по лицу, завершая акт насилия Он падает на бок, скуля и сжимаясь в комок, но я хватаю его за волосы и заставляю встать на колени снова, создавая между нами зрительный контакт, чтобы сократить расстояние между нами. — О, нет. Нет-нет-нет, подожди,— торопливо тараторю я. — Ты ведь все ещё не заслужил отдыха, маленькая дрянь. Из кармана я достаю нож. Не тот, которым режу мясо, а другой — маленький, острый, с рукоятью из чёрного дерева. Нож, используемых для особых, иногда крайне непослушных случаев. Он замечает его и замирает, кажется даже дышать старается реже. — Не бойся, никто убивать тебя не собирается, — улыбаюсь я. — Я просто хочу добавить ещё один шрам. Чтобы ты не забывал. Он нервно сглатывает, сильно дрожит и смотрит в пол, но не сопротивляется. Лезвие впивается в его плечо, и он кричит, скорее даже приглушенно скулит — тихо, сдавленно, как будто боится, что кто-то услышит. Кровь из раны течёт по его груди, смешиваясь с потом. Я вытираю нож о его брюки и отступаю на шаг, затем еще на два и падаю в кресло. — Теперь ползи. Он смотрит на меня, не понимая. Скорее всего из-за стресса и ударов по голове он плохо понимает где находится. Я цокаю, закатив глаза, и повторяю: — Ползи ко мне. Он кивает и начинает медленно ползти, корчась и поскуливая от боли. Добравшись до пункта назначения, он лежит на полу, обнажённый, дрожащий. Его кожа покрыта свежими полосами, губа рассечена, пальцы судорожно сжимают ковёр. Ошейник плотно затянут на шее, и каждый его вздох отдаётся хрипом. Я сижу над ним, фотографирую на телефон, как он рыдает. — Посмотри на себя, — говорю я, поворачивая экран к его лицу. — Ты жалок. Он смотрит. Видит свои опухшие глаза, слюну на подбородке, позор. — Спасибо, хозяин, — шепчет он. И я знаю — он сломлен окончательно. Но завтра он снова наденет костюм. Снова будет командовать, приказывать, изображать и даже отлично отыгрывать власть. Срываться на подчиненных, отвешивать сальные комплименты официанткам... В общем вести себя так, как богатый папенькин сынок. Но теперь мы он знает правду. Он — ничто. И он всегда будет возвращаться.