Задержись подольше

У Стайлза случается первая паническая атака, когда он возвращается домой после похорон матери и неожиданно находит её на кухне, готовящей его любимые блинчики — с кусочками тёмного шоколада и капелькой мёда в тесте (хотя он так и не понял, зачем ей этот мёд, и всегда недоумевал, почему его блинчики никогда не получаются такими же вкусными, как у неё). В конце концов, отец находит его в дальнем углу шкафа, где он еле дышит и вот-вот потеряет сознание.

Стайлзу повезло, что странности, связанные с тем, что он видел мёртвых людей, обычно списывали на симптомы СДВГ. Панические атаки приписывали смерти матери, что было, в принципе, правдой, но Стайлзу не с кем было поговорить о том, что это не из-за её ухода, а потому что она всё ещё здесь. Он понимает, что такое смерть. Он знаком с ней с самого детства. Его мама умерла, но она не ушла, и никто, кроме него, не может её видеть или слышать. Она лежит под камнем на кладбище и улыбается, пытаясь вытащить его из-под кровати, чтобы укрыть одеялом. Он дрожит и прижимает ладонь к лицу, чтобы заглушить всхлипывания, и напоминает себе, что не стоит кричать. Отец и так слишком обеспокоен. Слишком грустит. Слишком одинок. Проходит месяц, прежде чем она исчезает. Она не уходит перед его глазами, за ней не приходит свет. Однажды отец забирает его и Скотта из школы, а её просто… нет. Стайлз осознаёт, как странно это — когда он бегает по дому в поисках. Ему требуется пятнадцать минут, чтобы проверить все места, где может спрятаться женщина, которая не совсем женщина, его мама, которая не совсем его мама. Он испытывает облегчение. Он пуст. Ему хочется что-то разрушить, потому что чувства переполняющие его, вот-вот вырвутся наружу, захлестнув грудь. Но разрушать нечего, и отец зовёт его по имени. Стайлз моргает, чтобы унять жжение в глазах, и возвращается на кухню, где Скотт с болезненным выражением лица жуёт пиццу, потому что не дождался, пока она остынет, а отец достаёт макароны, чтобы они могли закончить свой художественный проект.

Как бы ужасно это ни звучало, то, что его мама оставалась рядом, приносило ему хоть какую-то пользу. Он был ещё слишком маленьким, чтобы понять, что его невидимые друзья и странности — это не совсем нормально, но жизнь с мёртвой матерью научила его, как никто другой, ориентироваться в мире, который не был ему знаком, и при этом стремиться казаться нормальным. Это всё ещё было тяжело, и, вероятно, именно поэтому у него не было других друзей, кроме Скотта, в начальной и средней школе. Но с каждым годом ему становилось немного легче. Бывали дни, когда всё было хуже, чем в другие. В первый день учебы в первом классе он пять минут болтал с симпатичной блондиночкой, сидевшей рядом, пока не появился тот парень — на целую голову выше его и, наверное, на шестьдесят фунтов тяжелее. Он плюхнулся на неё и посмотрел на Стайлза таким взглядом, который ясно давал понять, что больше никакого общения не будет. Он чувствует вину за то, что испытал облегчение, когда Скотта укусили. Это был шанс поделиться с лучшим другом самым сокровенным, объяснить поведение, которое они скрывали друг от друга столько лет. Но этого шанса не было. Слишком много драмы, слишком много опасности и насилия, слишком много угроз. Стайлз не хочет видеть мёртвых людей, но он должен быть уверен, что они с Скоттом не станут такими же.

***

Эрика и Бойд сидят с ним в кладовке уборщика, а он, сложив руки на груди, глубоко дышит, пытаясь не думать о том, что они здесь, с ним. Через неделю они встречаются снова, после того как Стайлз немного адаптируется. Он просит Эрику принести ему ещё сока, когда они сидят в столовой на обеде. Внезапно воцаряется тишина, и Эрика мягко улыбается ему — так это не похоже на неё. Она следует за ним между рядами столов и по коридору, пока он дрожит. Бойд и она тихо обсуждают, стоит ли им остаться, и Стайлз вдруг осознаёт, что у него есть выбор. — Нет, — говорит Бойд позже тем же вечером, лежа на кровати и листая журнал. Стайлз больше не думает об этом. — Мы просто подумали, что для тебя будет лучше, если мы будем держаться подальше от школы днём. — О, — выдыхает Стайлз, в животе холодно и тяжело. Они в школе, чтобы быть рядом с друзьями, чтобы почувствовать хоть какую-то связь. — Нет, всё в порядке. — Кто он такой, чтобы мешать этому? — Приятно, что вы с нами — это не совсем ложь. Они остаются ещё на несколько недель, и когда Стайлз привыкает к их присутствию, наслаждается вечерними разговорами и друзьями, с которыми можно быть собой, они исчезают. Он ждёт их у входа в школу, когда они вернутся с того места, куда уходят по ночам, пропускает первый звонок, пропускает звонок на перемену. В середине первого урока он понимает, что они не придут, но всё равно продолжает ждать.

***

После Неметона становится только хуже. Всю свою жизнь он был для них невидим, пока не обращал на них внимания первым. Если он отвлекался, смотрел или говорил, только тогда они могли его заметить. Он так и жил, игнорируя их, делая вид, что не видит. Но после Неметона всё меняется. Теперь они знают. Они подходят к нему из-за деревьев, просят об одолжениях: передать сообщение, написать письмо, подвезти куда-нибудь. Если в Ногицунэ и есть что-то положительное, так это то, что сила, которую он излучает, когда одержим, отгоняет всё остальное. Именно благодаря этому он понял, что что-то не так, ещё до того, как осознал, что именно. Никогда раньше мёртвые не переходили на другую сторону улицы, чтобы только избежать его.

Эрика и Бойд никогда не спрашивали, так что ему не приходилось слишком много об этом думать, но однажды вечером, сидя за столом и вертясь на стуле, Эллисон медленно подошла к нему, уставилась в тишине, пока он не поднял взгляд. Она сказала: — Попрощайся за меня. Это не было вопросом и только так Стайлз мог удержать спокойствие, не поддаваясь внезапному учащённому сердцебиению. — Нет. Она крепко сжала губы, не отворачиваясь, и произнесла: — Я не уйду, пока ты не сделаешь этого. Его живот сжался, когда он встретился с её взглядом, но он ответил: — Значит, ты никогда не уйдёшь — его слова прозвучали гораздо громче, чем он ожидал. Кейт и Берсерки приходят и уходят. Питер приходит и уходит. Дерек уходит и возвращается. Его шанс встретиться с Малией уходит и возвращается. Эллисон остаётся. Она остаётся дольше всех, кто был в его жизни, и дольше всех, кто может быть после смерти. Она остаётся дольше, чем кто-либо когда-либо был рядом. Её взгляд тёмный и решительный, в нём столько воли, что он не может понять: она держится за него физически или нет. Её отца нет. Айзека нет. Она остаётся: встречает его взгляд с крыльца каждое утро, когда он уходит в школу; молча сидит на пассажирском сиденье его машины; стоит позади него в классе, в столовой, на собраниях стаи; сидит на его стуле и смотрит, как он спит. Когда молчание не помогает, она начинает с ним разговаривать. Почти без остановки. Это раздражает, пока не становится полезным. Она помогает ему сосредоточиться, когда он пишет доклад по истории, и он получает оценку «удовлетворительно» с пометкой: — Если бы ты чаще придерживался темы. Она даёт советы на уроке естествознания. Она говорит, что в бестиарии есть существо, которое сдирает кожу с живых людей, когда он читает отчёт своего отца о второй жертве, с которой содрали кожу в лесу. Она показывает ему место, где в лесу лежит её запасной лук, и даёт советы по стрельбе, хотя это не его дело, хотя он не особенно хорош в этом. Он становится лучше. Она следит за ним, когда он спускается в канализацию, выполняя свою часть работы, выманивая ходячего мертвеца для честной схватки. Она говорит ему: — Следи за тылом. Он хватает её за запястье, собираясь оттащить её в безопасное место, но в темноте туннелей сверкает окровавленное медное лезвие, направленное ей в шею. Он не надеется, что его когда-нибудь снова ударят ножом, хотя и не может сказать, что предпочёл бы: умереть стариком или быть избитым до полусмерти. — Просто держись, Стайлз, — говорит Эллисон, присев на корточки у его ног и глядя на него с напряжённым лицом и плечами. Она инстинктивно прижимает руки к ране, и хотя Стайлз чувствует мёртвых, они кажутся ему холодными. Теперь она сидит и смотрит. Больше ей нечего делать. — Ты же не можешь остановить кровь, правда? — думает он, прижимая руку к животу. Кровь всё ещё течёт, горячая и густая, но это лучше, чем если бы она просто вытекала. С другой стороны, он сидит в канализации. Если он переживёт нож, ему повезёт пережить и инфекцию. — Наверное, нет, — отвечает Эллисон, слишком честная, чтобы не сказать правду, даже сейчас. Они провели вместе слишком много времени. Стайлз всё равно бы понял, если бы она лгала. — Моя мама даже не продержалась столько, сколько ты рядом, — бормочет он, не желая этого, но раз уж сказал, то сказал. Она приподнимает брови, широко раскрывая глаза. — Твоя мама? Он бы пожал плечами, но боится, что ему будет больно, поэтому просто вздыхает и кивает. — Да. Когда я был ребёнком, это меня сильно пугало. Я имею в виду… видеть мёртвых людей — это одно. А вот видеть, как твоя мама готовит блины, когда ты возвращаешься с её похорон… — это совсем другое. — Но… — она замолкает, не зная, стоит ли продолжать. — Разве ты не был счастлив? Он издаёт короткий смешок, ощущая, как кровь пульсирует в его пальцах, и пытается расслабиться. — Определённо нет. Я… когда был маленьким, я не воспринимал мёртвых как людей. Я воспринимал их как вещи, как отражения, но не как живых существ. То, что было в моём доме, уже не было моей мамой. Это был незнакомец, захватчик, подражатель. — Стайлз качает головой. — Наверное, я задел её чувства. — Ты был растерян. Ты не знал, что делать. Вздох. — Теперь мне от этого не легче. — Он морщится. — Что? — Мне больше не больно. Эллисон прыгает вперёд и хватает его за руку. Он не чувствует холода. — Эллисон? — Что? — Она не утруждает себя любезностями, не говорит ему, чтобы он подождал помощи. Ему плохо, и вероятность того, что помощь придёт, высока, но вероятность того, что она придёт вовремя, стремится к нулю. — Можешь остаться здесь немного, на случай, если я тоже вернусь? — Он уже давно видит мёртвых, но только недавно понял, как приятно это может быть — когда кто-то замечает. Мысль о том, что он вернётся домой, будет среди друзей, но никто не узнает, что он там, никто не увидит его, никто не заговорит с ним, пугает его больше самой мысли о смерти. — Конечно, Ст… — Стайлз! — эхом разносится по туннелям, глухо и отдалённо. Невозможно определить направление. Эллисон кивает. — Я останусь.

***

Он очнулся и, к своему удивлению, понял, что не умер. Эта неожиданность была лишь предвестником следующей — когда его взгляд наткнулся на Эллисон, сидящую в кресле рядом с его больничной койкой. И еще одно удивление — чувство облегчения, которое накрыло его. — Привет, — хрипло произнес он. Она усмехается. — Привет. — Я попрощаюсь за тебя. Её улыбка становится шире, ярче. — Спасибо, Стайлз. — Извини, что это заняло так много времени. Она пожимает плечами. — Мне было весело. — Стайлз? Подняв глаза, он видит, как Дерек стоит в дверях, внимательно следя за ним, а его взгляд скользит от него к пустому креслу. — Привет, Дерек. — Здесь кто-то есть? Стайлз приподнимает бровь. Ничто так не помогает скрыть свою вину, как хороший газлайтинг. — Нет. Дерек входит, наливает ему воды в стакан и помогает сесть. Ощущение облегчения от холодной, свежей воды приятно. Она смывает сухость в горле, и Стайлз пьет еще немного, чувствуя, как его тело расслабляется. Он почти засыпает, когда Дерек вновь прерывает тишину. — Я слышал, как ты… Он приоткрывает глаз, ожидая увидеть, как Дерек садится в кресло. Но тот, неожиданно для него, стоит рядом с его кроватью. — Хм? — Сейчас и… в туннеле, — говорит Дерек, немного запнувшись. Стайлзу хотелось бы просто отмахнуться, сказать, что это не важно, но Эллисон сидит в своем кресле, внимательно следя за ним. Она слегка улыбается, но всё еще тут. Он только что дал обещание и может начать прямо сейчас. — Эллисон, — говорит он. Дерек хмурится, и его взгляд становится более напряженным, когда он понимает, что объяснение недостаточно ясное. — Эллисон здесь… там. Ну, она следовала за мной повсюду. — Арджент? — спрашивает Дерек, смешав растерянность и недоверие. — Ты же оборотень, Дерек, неужели ты сомневаешься в существовании призраков? — его желудок сжимается от осознания боли, но Стайлз чувствует, что пришло время закончить эту беседу. Он бы предпочел это сделать сейчас, чем продолжать оправдываться. Дерек задумчиво молчит, его взгляд становится более спокойным. После нескольких долгих мгновений он кивает в знак согласия. — Как долго? — Эллисон? Я… пять месяцев? Давненько не виделись, — отвечает Стайлз, ощущая как эти слова выходят с легким напряжением. На лице Дерека появляется искреннее удивление. Если бы он чувствовал себя лучше, он бы, наверное, подшутил. — С тех пор, как она… — его голос замирает, как будто трудясь выразить то, что трудно проговорить. — Только она? Теперь настала очередь Стайлза немного замешкаться. Он смотрит на чашку в руках и прокручивает её пальцами, разглаживая край. Холодная рука ложится на его руку, останавливая его движения. Он вздрагивает и поднимает взгляд. — Всё будет хорошо, — уверяет Эллисон. Он фыркает, но это не значит, что ему стало легче. — Ты говоришь это сейчас, но ты не знаешь что будет. — Я не лгала тебе в туннеле. — И ты ошиблась в туннеле. — Стайлз. — Тёплая рука касается его волос. Вздрогнув, он смотрит на Дерека, и его горло сжимается. Прошло много лет с тех пор, как он допускал такую ошибку. — Ах… — Только она? — Нет, — осторожно произнес он. — Не все… они исчезают со временем. Но точно не только она. Дерек остаётся спокойным, его выражение лица не меняется, но его вопрос «Как давно?» звучит мягко и искренне. Стайлз вздыхает, что-то тяжёлое отзывается в его груди. — Всегда. Всегда. Всё время. — Почему ты ничего не сказал? Он закатывает глаза. — Мне всегда нечего было сказать.

Эллисон прощается, и это ощущение тянет за собой боль, которую ещё не успели исцелить, но Стайлзу не нужно много времени, чтобы понять: раны заживают. Стая чувствует себя стабильнее, сильнее. Она уходит, как и обещала, смеясь, когда он, как всегда, спрашивает, не хочет ли она задержаться. Он хочет спросить её, как она собирается уходить, чем будет заниматься, куда направится, но не решается. Когда он спускается вниз за печеньем, а затем возвращается, она уже ушла. На её месте сидит Дерек. — Твоё окно было открыто, — говорит он, не поднимая глаз. Стайлз поднимает бровь, протягивает два печенья из полудюжины, которые успел захватить, и садится на край кровати. — Ты давно не оставлял окно открытым, — замечает он. Дерек пожимает плечами, откусывает от печенья. — Если твои друзья-оборотни слышат, как ты разговариваешь с мертвецами, это вносит изюминку в твои разговоры с мертвецами, — объясняет Стайлз с усмешкой. — Вот почему у тебя звуконепроницаемая комната? — уточняет Дерек. Стайлз кивает, продолжая жевать печенье. Дерек смотрит на него, не сводя глаз, а когда заканчивает печенье, говорит: — Это было примерно в тот момент, когда Эрика и Бойд… Стайлз опускает взгляд. Те, кто должен был знать, узнали. Люди приняли это хорошо — с пониманием, с умеренным любопытством, но он так и не рассказал никому всей истории. Даже Скотту не сказал ничего о своей матери. Никто не слышал ни о Эрике, ни о Бойде. — Стайлз? — снова обращается Дерек. — А, — Стайлз засовывает в рот ещё одно печенье, но съедает его слишком быстро, следом отправляется следующее, и он неловко остается без печенья. — Да. Они… задержались ненадолго. — Тот комментарий, который ты сделал в столовой… Стайлз поднимает глаза, чувствуя, как плечи сжимаются. — Откуда ты знаешь? — Айзек рассказал мне. Он волновался. Я сказал ему, что это пустяки — посттравматическое стрессовое расстройство или какая-то другая затяжная травма. Я даже не подумал… — Дерек качает головой, пожимая плечами. Стайлз усмехается, откусив очередной кусочек. — Почти уверен, что большинство людей не считают возможность видеть мертвых людей вариантом, — шутит он. — Как… — начинает Дерек, и вдруг его взгляд теряет свою решительность. Он как будто избегает встречаться с ним. Вдохнув, он снова встречает его глаза, но теперь его лицо выглядит как у человека, идущего на виселицу. — Как они? — Хорошо, — говорит Стайлз с улыбкой. — Они были вместе, когда я их видел. Им нравилось быть рядом, вместе. В школе, когда ты приходил за советом, всё такое. Дерек делает глубокий вдох, и его лицо смягчается. Он не может сдержать редкую улыбку. — Хорошо, — отвечает он, съедая второе печенье, пока Стайлз продолжает сидеть на краю кровати и ковыряться в почти протёртой дырке на колене своих джинсов. Дерек давно не заходил, а через окно не заходил ещё дольше. С тех пор как шериф узнал всё, Дерек научился пользоваться парадной дверью, когда ему нужен совет или помощь. Это напоминало первый год обучения, когда Дерек врывался из ниоткуда, чтобы предложить помощь, в которой, по его словам, он не нуждался. Почему-то это вызывало ностальгию. — Как ты? — спросил Стайлз. — Всё хорошо, — отвечает Дерек, словно это стандартная фраза. Стайлз чувствует боль в животе, швы натягивают кожу, когда он пытается повернуть голову, но он жив — и это главное. — Скажешь нам, если тебе понадобиться помощь? — продолжает Дерек, его голос мягче. Стайлз поднимает взгляд, кивает. — Конечно. Дерек уходит через парадную дверь, и Стайлз не может не заметить, как его отец даже не оборачивается на уходящего гостя, так и не переступившего порог дома.

Легко сказать, что он попросит о помощи, но на самом деле сделать это — совсем другая история, особенно в такой ситуации. После того как Эллисон попрощалась, будто телепатическое сообщение разлетелось по миру мертвых. Мертвые больше не просто подходят к Стайлзу и здороваются. Они просят, требуют, шантажируют, пытаются подкупить. Ничего, с чем он не справился бы раньше, но это раздражает, по крайней мере, до того момента, пока он не просыпается и не замечает, что за ним наблюдает мужчина лет тридцати с небольшим. Он еще не понимает, что этот человек — призрак, пока тот не уклоняется от удара бейсбольной биты, а его рука, сжимающая горло Стайлза, не становится ледяной, посылая дрожь по телу и заставляя кожу покрыться мурашками, как у цыпленка. Когда мужчина отпускает его, Стайлз падает на пол, выхватывает биту из ослабевших рук и бросает ее на пол с другой стороны кровати. — У меня есть для тебя работа, — говорит незнакомец, поднимаясь. Стайлз отряхивается и, пытаясь найти силы, отвечает: — Нет. Мужчина рычит. — Убирайся из моего дома, — отрезает Стайлз. Ощущение, как призрачная рука сжимает его сердце, — худшее, что он когда-либо испытывал. Это намного хуже смерти. Это не умиротворение и не тепло, а боль. Боль от холода, который убивает нервы и вымывает жизнь. Стайлз не может даже вдохнуть. Дрожь и спазмы — это не поддается контролю, разум расплывается, а взгляд размывается, кроме тусклой точки фокуса, которая едва колеблется, как под поверхностью озера. — У меня есть для тебя работа, — повторяет мужчина, наклоняясь над ним, почти касаясь груди. Стайлз молча кивает, с трудом поднимается на четвереньки и ползет к окну, чтобы встать на ноги. — Да. Хорошо. Господи, — только и может выдавить из себя Стайлз, едва слышно для себя. Открыть окно — задача не из легких. Прохладный ночной ветерок кажется теплым по сравнению с тем, что творится внутри его тела. Когда он оборачивается, он все равно не уверен, но повторяет: — Убирайся из моего дома. Но крик замирает у него в горле, не успев вырваться через окно. Когда Стайлз приходит в себя, он оказывается на диване, а его отец, Дерек и Скотт уже подходят к нему с кухни, с напряженными и серьезными выражениями лиц. — Я в порядке, — говорит он, пытаясь вернуть влагу в рот, когда садится. Он получает помощь от Дерека, но даже не возражает. — Что случилось? — спрашивает отец, выглядывая бледным, так же как и все остальные. Стайлз задается вопросом, как он сам выглядит. — Кто-то хотел, чтобы я что-то сделал, — отвечает Стайлз, слегка морща лоб. — Кто? — спрашивает Скотт, а Дерек требует: — Что? Стайлз пожимает плечами и не осознает, что дрожит, пока куртка Дерека не падает ему на плечи, согревая. Он благодарно кивает. — Не уверен. Никогда раньше его не видел, и он мне не рассказал. — Я никого не учуял, — хмурится Скотт. — Он был мертв? — спрашивает Дерек многозначительно. — Да, — кивает Стайлз, не извиняясь. Для него мертвые — вполне реальные люди. — Что он сделал? — спрашивает его отец, наклоняясь вперед на стуле и переводя взгляд на Дерека. Стайлз понимает, что его отец, скорее всего, хотел бы обнять его за плечи, чтобы убедиться, что все в порядке. Стайлз пожимает плечами, пытаясь понять, что происходит. Такого никогда не было, чтобы мертвые не просто толкали его или сбивали с ног, а чтобы проникали в него, внутрь. Он не может этого объяснить, но он чувствует, что это происходит. И это пугает его. — Он… — Стайлз сглатывает, понимая, что это прозвучит намного хуже, чем есть на самом деле. И осознавая, что, наверное, так и есть. — Он схватил меня за сердце. — Что? — спрашивает Скотт, потрясенный, как и все остальные. Они не выглядят так, будто не верят ему, но они, безусловно, растеряны. — Я не… я не знаю. Он влез ко мне в грудь. — Стайлз вздрагивает от воспоминания, но вскоре понимает, что это не воспоминание, а снова тот же холод. — Думаю, мне нужно сделать то, чего он хочет. — Нет! — в один голос говорят все трое. — Он что-то сделал со мной, — говорит Стайлз решительно, хотя и не по себе от всего происходящего. Ему не нравится это, но кто-то должен быть разумным, и, раз уж больше никто не решился вмешаться, то это должен быть он. — Я это чувствую, и если я всю жизнь видел мертвых, удивляясь, то не думаю, что Дитон или бестиарий сильно помогут. Я сделаю то, что он хочет, и заставлю его исправить то, что он натворил. Они не рады этому, и Стайлз тоже не рад, но это нужно сделать. Рука Дерека ложится ему на плечо и притягивает его ближе. Тепло от его близости снова накатывает волной, но теперь, когда Стайлз уже привык, он чувствует, как холод снова проникает в его тело. Теплые пальцы охватывают его запястье. Стайлз смотрит и видит Скотта, который пытается исцелить его, как оборотень. Но вместо этого он вздрагивает и отдергивает руку, кончики пальцев синеют. — Выглядит не очень, — шутит Стайлз, потому что обстановка в комнате стала слишком тяжелой. — Ты выглядишь не очень хорошо, — отвечает Скотт, хмурясь и стараясь быть серьезным, несмотря на явный стресс. Стайлз вздыхает. — Я поспрашиваю, хорошо? Но я… — Спросишь кого? — Кого угодно. Я помогал им достаточно эти годы. У кого-то должно быть сердце, чтобы поделиться знаниями. Только когда он хоронит останки того, кто чуть не заморозил его сердце, и садится за столик в закусочной напротив Дерека, поедая бургеры с картошкой фри, Дерек наконец спрашивает: — Ты помогал другим? Стайлз пожимает плечами. — Да. — Сколько их? — Понятия не имею. После первых двадцати или около того трудно следить за счётом. Дерек внимательно смотрит на него через стакан диетической колы. — Так всегда бывает? Стайлз усмехается. — Нет. Обычно они хотят отправить кому-нибудь письмо, поехать куда-нибудь, послушать песню, почитать книгу. Банальные вещи. Дерек молча наблюдает за ним, пока Стайлз не просит его прекратить это.

Малия не появляется. Стайлз ждёт её на кладбище, в школе, в лесу, в конце её квартала, но она так и не приходит. Она — первый близкий человек, которого он потерял, и с которым больше не встречается после похорон. Эта утрата едва не сводит его с ума. Он решает взять недельный отпуск, чтобы отправиться в одиночный поход, потому что не может быть рядом с другими, не хочет говорить ни с кем. Единственный человек, с которым ему нужно поговорить, — это Малия. Единственный голос, который может его успокоить, — это её голос. Единственное прощение, которое имеет значение, — это прощение от Малии. Он кого-то убил. Снова. Кого-то, кто был для него, как член семьи. Снова. Эллисон сказала, что ему не стоит извиняться, что это был не он. Но Малия… всё иначе, и она даже не вернулась, чтобы выслушать его извинения. Стайлз подумывает, чтобы не возвращаться домой. Четыре дня он рыбачит, ходит в походы и стоит на краю утёсов, прежде чем вернуться в палатку, когда небо окрашивается в оранжевые тона. Он находит Дерека у костра, который готовит бургеры и пьёт пиво. Когда Дерек поднимает взгляд, его глаза расширяются: Стайлз не брился, почти не переодевался, возможно, дважды искупался в реке, пропустил больше приёмов пищи, чем съел. Дерек шипит, открывая пиво, и протягивает ему. Без лишних вопросов или комментариев Стайлз берёт его и садится рядом. Дерек позволяет ему остаться в лесу ещё на неделю, пока Стайлз моется в реке с помощью биоразлагаемого мыла, которое Дерек принёс с собой. Они возвращаются почти без слов за последние десять дней, и испытывают странную смесь облегчения и замешательства, когда возвращаются в восстановленный дом Хейлов, а не в дом его отца. — Твой отец хочет, чтобы ты вернулся в колледж, — говорит Дерек, впервые нарушая молчание. Они говорят о чём-то, что не связано с огнём, рыбой, реками и палатками. — Ему всё равно, где ты, главное, чтобы ты был в безопасности. Поэтому Стайлз остаётся в доме Хейлов до конца лета, потому что он не может смотреть на свой дом. Не может подумать о своей комнате. Не может выдержать новый ковёр, краску, мебель и всё остальное, что пришлось заменить из-за того, что пятна крови оказались слишком стойкими.

На втором курсе Стайлз живет один, и это, в общем-то, к лучшему, потому что так он может разговаривать со всеми мертвыми, с кем захочет. А хочет он поговорить с множеством, хотя зачастую и не с теми, с кем ему бы хотелось. Помимо мертвых, тема часто крутится вокруг оборотней и сверхъестественных злодеев Бикон-Хиллз — разговоры, которые точно не стоит подслушивать соседям по комнате. Ему не приходится искать оправдания для Дерека, который каждую неделю приезжает к нему и проводит выходные. Они не занимаются расследованием сверхъестественных преступлений — Беркли по сравнению с хаосом Бикон-Хиллз это настоящий оазис. Однако Стайлз часто ездит туда, чтобы защищать его, а они между делом играют в боулинг, смотрят фильмы и едят пиццу до тех пор, пока не станет плохо — или пока этого не происходит со Стайлзом. Однако всё меняется, когда девушка из его общежития, Бетти, несколько месяцев назад совершает самоубийство. Стайлз узнает об этом только на следующий день, когда они с ней идут обедать. Это выбивает его из колеи. Он пропускает четыре дня занятий, и, когда в дверь стучат, он решает, что это привезли китайскую еду. Вместо этого он видит Дерека, который выглядит довольным, пока не замечает Стайлза. Дерек заходит, тащит сумку внутрь и усаживает Стайлза на диван. — Что за чёрт?! — вырывается у Стайлза, когда он резко вскакивает с дивана, не думая о том, что Дерек здесь, а его поведение совершенно непонятно. — Что за чёрт, серьёзно?! Бетти возвращается сюда, в кампус, где её никто даже не замечает, и в итоге решает покончить с собой? Какой смысл в этом? Никакого, чёрт возьми! Она тусовалась со мной, потому что жизнь была такой дерьмовой, что ей хотелось попробовать её снова, а Малия просто отправляет меня к чёрту и исчезает. Я едва видел Бетти после первого курса, а она хочет поехать на этот чёртов обед. Она пришла ко мне, чтобы пригласить меня на обед! — Он оборачивается к Дереку, злой, расстроенный и в бешенстве. — А Малия даже не даёт мне извиниться? Как, чёрт возьми, это может быть? Тёплые пальцы Дерека обвивают его запястье, и Стайлз падает вперёд. Он не хочет оказаться в его руках и пытается вырваться. — Отпусти меня, Дерек, — вырывается из него. Дерек не отпускает. Стайлз изо всех сил пытается сдвинуть его с места, чтобы оттолкнуть. — Отпусти меня, чёрт возьми! — рычит он в шею Дерека, и, возможно, это не звучит угрожающе, но когда он кусает его так, что появляется кровь, это звучит совсем по-другому. Дерек рычит в ответ, перекатывается, и Стайлз оказывается на диване, его лицо прижато к мягкой обивке, а Дерек ложится на спину. — Успокойся, Стайлз, — тихий шёпот теплого воздуха в его ухе. Стайлз борется с собой, пока не понимает, как это глупо и бесполезно. Он падает обратно на диван, тяжело вздыхая и ругаясь. — Ей не нужны были твои извинения, — говорит Дерек, его голос мягкий, но твёрдый, в нём ощущается уверенность, которую Стайлз не может понять. — Она не хотела их. Ты поступил правильно. Она никогда не вернётся. Стайлз не чувствует вины, даже когда просыпается утром, уткнувшись носом в грудь Дерека, и его слёзы высыхают, оставляя только ощущение, что где-то всё же был найден мир.

— Я не могу, — вздыхает Стайлз, ощущая, как его грудь сжимается от напряжения. Дерек замирает, и Стайлзу становится интересно, действительно ли он застыл, как ледяная статуя. Затем его глаза медленно скользят с живота Стайлза и встречаются с его взглядом. Он заметно покраснел, щеки и шея приняли нежный розовый оттенок, губы слегка припухли и стали влажными. Стайлзу хочется сделать с этим мужчиной всё, что угодно, но… — Это не из-за тебя, — говорит он, читая мысли Дерека, и его слова заставляют того немного расслабиться, хотя и не до конца. — Это чёртова Дженни, — добавляет Стайлз, его взгляд скользит от плеча Дерека к приоткрытой двери спальни. Дженни когда-то жила здесь до него, и он не чувствовал себя вправе её выгонять. Впрочем, он с этим мирился. На самом деле, Дерек всегда говорил, что они друзья, но Стайлз не был в этом полностью уверен. Всё же они ладили, по крайней мере, когда Дженни не подглядывала за ним, целующимся со своим парнем в ту ночь, когда они планировали заняться сексом. — Дженни, — произносит Дерек, и, конечно, когда Стайлз оглядывается, он уже улыбается. Стайлз приподнимает бровь. — Хочешь, чтобы двадцатилетняя девушка смотрела, как ты трахаешь меня на этом матрасе? Дерек краснеет ещё больше, его глаза темнеют, а хватка на бёдрах Стайлза становится ощутимо крепче. Несколько секунд тянутся в тягучем молчании, прежде чем он моргает и качает головой. — Нет. Стайлз усмехается и кивает. — Верно. Выскользнув из-под Дерека, он направляется к двери, за которой вдруг не оказывается Дженни. — Если ты будешь смотреть, я тебя выгоню, — произносит он, обращаясь к пустой квартире. — Ты не можешь, — фыркает Дженни, вероятно, из гостиной. — Ты и половины не знаешь о том, на что я способен, Дженни, — отвечает Стайлз, чувствуя, как в голосе появляется холодная угроза. В ответ он слышит лишь напряжённое молчание. Дерек произносит из кровати: — Это немного грубо. Стайлз хлопает дверью. — Завтра нужно будет починить, — добавляет он, чувствуя, как его лицо расплывается в ухмылке. Дерек поднимает бровь, и Стайлз вздыхает, широко раскрывая глаза, и указывает на палатку, которую он ставит в одних трусах. — Ну вот. Серьёзно? Проходит несколько секунд, прежде чем Дерек жестом приглашает его вернуться в постель. — Завтра первым делом займемся. Стайлз вздыхает, сдерживая улыбку, которая вот-вот прорвётся наружу. — Может, и сейчас. Настроение как-то не очень. Столкнув его обратно на кровать, Дерек спускается ниже и облизывает его через боксеры, вырывая из него прерывистый, задыхающийся стон. — Ты что-то говорил? — спрашивает он, наслаждаясь эффектом. — Ничего. Абсолютно ничего, — еле выдыхает Стайлз, чувствуя, как мир вокруг исчезает. Стоя на коленях, Дерек хихикает.

У Стайлза чуть не подкашиваются ноги, когда он заходит на кухню. На самом деле, не чуть. Единственное, что удерживает его на ногах, — это молниеносная реакция Дерека и его крепкая рука, обвивающая локоть. Кто-то произносит его имя, но это звучит как далекий, исчезающий аккорд на заднем плане. — Мама? В ногах появляется сила, он, спотыкаясь, двигается вперёд, вырываясь из хватки Дерека, и направляется к плите. Она прекращает готовить блины, ставит банку с мёдом и поворачивается к нему с яркой, тёплой улыбкой, о которой он, кажется, давно забыл. Когда она обнимает его, по шее и голове бегут мурашки от холода, но он не обращает на это внимания, почти не чувствуя этого. Она оставляет руки на его плечах, отступая назад. — Ты вырос. Он теряет дар речи, и он почти уверен, что у него на глазах слёзы, когда она проводит большим пальцем по его щеке. Она осматривает кухню, и её улыбка становится ещё шире. — Ты нашел себе красавчика. — Ах… — Он краснеет. Это не первое Рождество, которое Дерек проводит в доме Стилински, но это первое Рождество с тех пор, как он был ребёнком, и его мама снова здесь. Вдруг ему кажется, что он привёл Дерека на встречу с ней, хотя и не ожидал, что она будет дома. — Он тебе нравится. — Да, — отвечает он, как будто это вопрос. — Значит, ты счастлив? Тогда он улыбается, кивает. — Да, я счастлив. Она снова кивает и ещё раз проводит большим пальцем по его щеке, прежде чем вернуться к блинчикам. — Тебе нужно подняться наверх и умыться. — Ты будешь здесь, когда я вернусь? Она смотрит на него, всё ещё улыбаясь, но улыбка немного тускнеет, теряя часть своего тепла. — Наверное, нет, милый. — Можно мне остаться? — Вы можете немного посидеть, но не слишком долго. Он так и делает. Дерек садится рядом с ним, хватает его за руку под столом, тянется, чтобы обнять его, когда она исчезает, и в этот момент он снова начинает плакать.