Верно?

      Густав Швагенвагенс был ужасным человеком.       Грубым, деспотичным, жестоким. Лицемерным и высокомерным мудаком, тираном и насильником. Не скупился на мошеннические схемы, интриги, скандалы, рукоприкладство. Превращал жизни людей в ад, и в первую очередь, жизнь своей собственной семьи. Жены, дочери и сына, которые на ежедневной основе подвергались его давлению, психологическому и физическому насилию, контролю.       И последнее было, пожалуй, единственной вещью, которую Глэм перенял от отца.       Внезапная беременность Вики ударила по его нутру сильнее, чем то казалось с виду. Да, к ребенку не были готовы ни он, ни она, но если последняя больше негодовала от того, что их супружеская жизнь наедине закончилась слишком быстро, а ещё беременность несла за собой кучу неудобств и проблем — нельзя пить пиво, дымить как паровоз, гонять на байке и устраивать мордобои, а ещё будет навсегда утерян ее великолепный пресс — то в случае с Глэмом все было куда глубже и куда… болезненнее.       Он понятия не имел, каким отцом должен быть.       Всю его сознательную жизнь у него был лишь один единственный пример модели поведения «примерного» отца и семьянина. Модель, которая по всем общепринятым нормам была НЕ нормальной. Модель, которая оставила на его душе и теле глубочайшие шрамы, которые спустя года так и не затянулись. Они лишь покрылись лёгкой и постоянно зудящей кровавой коркой, которую срывала любая выбивающая из колеи ситуация, возвращая Глэму нежеланные воспоминания и фантомные боли, отдающиеся разрядом тока на правом предплечье.       Вики о его проблемах не знала. Чес лишь догадывался. С Лидией они не поддерживали связь.       Глэм на постоянной основе был наедине со своими внутренними демонами, отчаянно стараясь удержать на цепи каждого из них.       Его широкая и не слезающая с лица улыбка закрепилась в нем как нечто естественное. Как его образ. Как его «нормальное» состояние, даже если изначально оно нормальным не было. Глэм был счастлив, его новая жизнь его полностью устраивала, но одна только мысль о том, что реакция его организма, даже несмотря на все вышеперечисленное, все равно была отклоняющейся от нормы, беспокоила его все больше и больше.       И оттого беременность Вики покоробила его достаточно сильно.       Книг по психологии он перечитал много. Как детской, так и семейной. Как об отношениях, так и об психологических травмах. В нем безвылазно сидел страх, что он невольно станет второй версией Густава и превратит жизнь своего чада в ад, дублируя лишь одну известную ему форму поведения, отчего спустя столько времени он даже соизволил наведаться к психологу и встать у него на учёт, чередуя приемы с работой и помощью беременной супруге.       Он зарёкся, что отцом будет хорошим.       Что никогда не поднимет руку, никогда не повысит голос. Что сделает все возможное, чтобы его ребенок был счастлив. Чтобы не боялся его. Чтобы любил его. Чтобы доверял ему.       Чтобы не ревел каждую ночь от боли и ненависти к своему родителю. Чтобы на его душе не остались такие же глубокие раны.       Он старался изо всех сил.       И, как ему часто казалось, отцом он в действительности был хорошим.       Ди и Хэви никогда ни в чем не нуждались и были вольны делать почти все, что им заблагорассудится. У них были свои увлечения и интересы, свои взгляды и мировоззрения, которые никто не осуждал и никто не принижал. Их точку зрения учитывали, их всегда слушали, им всегда помогали и всегда были готовы оказать, пускай и нестандартную, но поддержку. Голос на них повышала только Вики, но она в принципе довольно шумный и грубый человек, и ее крики уже не воспринимались как нечто страшное и пугающее. Скорее, как нечто обыденное, и потому дети даже не дергались, когда их мать в какой-то момент срывалась на ор, ведь знали, что у той просто такая натура, и несмотря на гнев и грубость она все равно чертовски их любит и готова за них убить. Рукоприкладство в их семье тоже отсутствовало: максимум были только подзатыльники от все той же Виктории, да и то она все чаще старалась контролировать себя с подачи Глэма, который просил жену держать себя в руках и не поднимать руку на мальчиков.       Вики слушалась. Ворчала, ругалась, но соглашалась, а в случае срыва извиняюще терла затылок того же Хэви, отпуская глупые шутки ему в ухо и целуя хихикающего сына в лоб.       В их семье, несмотря на косые взгляды учителей и воспитателей, родительских комитетов и соседей, царила идиллия. Царило взаимопонимание. Жила любовь.       Все то, чего Глэму очень не хватало в отчем доме. Того, что Глэм всегда так хотел.       Любви. Тепла. Понимания.       Семьи.       Он старался. Правда старался, и очень радовался тому, что дети не боялись делиться с ним переживаниями, обнимали его, смеялись с ним, любили его. Что у него были прекрасные отношения с супругой, были теплые отношения и со старшим, и с младшим сыновьями.       Все было хо-ро-шо.       Почти.       Контроль. Чёртов контроль, который Глэм перенял от своего отца.       Тяжёлый взгляд и такие же тяжёлые изречения, после которых дети все-таки начали бояться рассказывать о тех же проблемах в школе.       Его, казалось бы, красивый и яркий кабинет, который в свете одинокой настольной лампы больше казался комнатой допроса и пыток.       В чем-то он все-таки облажался.       Нет… Ужасно облажался. Так было бы сказать правильнее.       И этим «облажался» являлся контроль, которому он подвергал дорогих ему людей.       Что они едят, куда они ходят, с кем они общаются, чем увлекаются. Любое изменение, любая мысль, вдох, выдох, действие, эмоция. Тон голоса, выражение лица, движение тела, реакции, ответы.       Глэм невольно фиксировал каждое изменение, каждое действие, все, что только бросалось ему в глаза. Следил за графиком каждого члена семьи, расписанием, планами, приемами пищи, времяпровождением.       Молча, ненавязчиво, как сторонний и случайный наблюдатель. Как человек, что просто проходил мимо, и не планировал заметить то, что в итоге заметил.       В этом не было ничего плохого, ведь он таким образом проявлял заботу, желая вовремя заметить и предотвратить возможные проблемы.       Так он себе говорил.       Говорил до череды происшествий, заставивших его впервые задуматься: а правильно ли он поступает?       Есть ли необходимость в слежке за Вики, за Ди, за Хэви? Есть ли необходимость в контроле и знании? Нужно ли рушить их уединение и личную жизнь, оправдываясь любовью и заботой?       Психолог говорила долго. Ди кричал громко. Вики злилась страшно. А при взгляде на Хэви внутренности сжимала вина.       Чес качал головой и молча курил сигарету до самого фильтра, игнорируя пристальный взор ледяных глаз лучшего друга и это повисшее между ними напряжённое молчание.       Вместо таблеток бутылка вина. Вместо сна от похмелья — холодный воздух и больная голова. Тошнота, головокружение, раздражение.       Вина.       Он не был согласен с методами воспитания своего отца.       Поднимать руку на ребенка — табу. Повышать голос — ужасно. Заставлять его что-то делать насильственно, не объясняя причин, поводов, нужды — бессмысленно и лишь ухудшит отношения между вами. Ударит по ребенку.       А что же контроль?       Глэму никогда не нравились эти проверки его комнаты. И даже больше — он их ненавидел.       Шипел от боли в предплечье в ванной и никак не мог сглонуть ком в горле, пока сердце ужасающе быстро грохотало в груди от страха.       Ему было страшно, что отец что-то найдет.       Найдет, накажет, доведет до очередной грани.       Морально и физически уничтожит, не оставив от сына ничего.       Глэм так устал это терпеть.       И пускай он зарёкся «не понимать» методик отца и никогда не следовать им, в этом он все-таки прокололся, и все равно следил за теми же детьми.       Но это же не так страшно, верно?       В конце концов, он ведь их даже не ругал. Доходчиво и спокойно объяснить, почему дома нельзя держать кота, это не то же самое, что кричать, унижать и бить до первой крови, верно? Хэви не плачет, как он когда-то от экзекуции отца, согласно кивает и лишь шмыгает носом от расстройства в целом. Простая грусть и тоска это не то же самое, что боль, обида, ненависть и желание умереть.       Верно?       Глэм воет себе в ладони и откладывает в сторону телефон, где был открыт список всех сайтов, посещенных Ди с каждого из его телефонов.       Со старшим ребенком, тем самым, из-за которого Глэм в первые месяцы после его зачатия штудировал книги по психологии и кусал ногти до мяса, было много недопониманий. Подростковая натура Ди требовала свободы, независимости и доверия. Что он действительно уже немаленький, самостоятельный и ответственный. Что он способен за себя постоять, решать проблемы, делать то, что ему угодно, пускай и в рамках закона, конечно. И Глэм его желания уважал, согласно кивая и разрешая старшему сыну проявлять самостоятельность. Он ведь уже взрослый. Верно?       Загвоздка лишь в том, что Ди действительно был умным мальчиком, и словам отца никогда не верил.       Знал, что тот контролирует ту же посещаемость сайтов, знал, что тот внимательно следит, куда там по ночам младший сбегает из дома, знал, что Глэм знает о его жизни всё, не спрашивая об этом самого Ди.       Знал и злился, с каждым годом проявляя недовольство все больше и больше, в открытую выражая отцу свое негодование. Обходил защиту все более изощрённо, посещал все более сомнительные места, общался с все более сомнительными людьми, и каждый раз с вызовом смотрел в недовольно прищуренные голубые глаза. Ждал реакции. Ждал признания.       Ждал повода устроить скандал.       Вслед за братом подтягиваться начал и Хэви.       Несмотря на характер матери и кипящее в крови бунтарство, Хэви все же был послушным мальчиком. Ворчал, ныл, обижался, злился, но все же делал то, что говорил ему отец.       Прибраться в комнате?       «Ну блин, одна катка же! Ох, хорошо, ладно».       Не драться с одноклассниками?       «Но они сами виноваты! Ладно, не буду…»       Исправить двойку по математике?       «Но это она просто докапывается!»       И все равно ведь учит и с горем пополам исправляет.       Глэм мягко улыбался, трепал любимые рыжие волосы, хвалил и щурил глаза в любви и ласке, видя широкую улыбку сына.       Он надеялся, что конфликт с Ди, как со старшим ребенком, будет разрешен, а с Хэви, у которого более мягкий и компромиссный характер, все будет гладко.       Ага, как же.       Хэви, опять же, был как мать. Он был нетерпелив, и в отличие от Ди не ждал повода повоевать за свои права и пространство.       С годами Хэви стал грубее и жёстче, приходя к отцу прямо в кабинет и прямо спрашивая, какого черта происходит.       «Ты опять поставил защиту?! Пап, ты серьезно?!»       То, что тебе уже шестнадцать, не совсем весомая причина посещать порно сайты, Хэви.       От брата же младший узнавал ещё больше подробностей.       «В смысле папа знает, где я вчера был?! Я же… Вот блять…»       Да, Хэви. Знал прекрасно.       «Да что такого в Мэтью, я не понимаю?! С чего ты вообще взял, что он нарик?!»       Потому что пробил по базе и набрал о нем достаточно информации.       «Пап, да нормально у меня все, Господи! С чего ты взял, что что-то не так?».       Потому что ты стал более дерганным и стал чаще смеяться, в попытках убедить себя и окружающих, что все в порядке, и ты вовсе не стал свидетелем поцелуя девушки, которая тебе нравится, с другим.       С какой целью Глэм это делал?       Потому что заботился.       Он не хотел, чтобы мальчики видели лишнее, то что для их глаз не предназначено в интернете. Только после восемнадцати, только то, что им необходимо. По крайней мере дома.       Он не хотел, чтобы сыновья яшкались в сомнительных компаниях. У Ди вовсе нет нужды ходить в клубы, чтобы что-то там ему доказать, а Хэви не так уж и нуждается в дружбе с этим наркоманом Мэтью.       Раиса не конец света, Хэви, и тебе вовсе не стоит так расстраиваться тому, что ей нравится другой. То же касается и тебя, Ди. Лиф не первая и не последняя, и вовсе нет нужды учиться играть на гитаре, которая тебе неинтересна, только из-за нее.       О крысе и кошках Глэм знал. О походе на Железное кладбище тоже. О сомнительных видео в телефоне, о донате крупных сумм в игры, о спрятанной в ящике стола водке и «маминой» пачке сигарет в одной из ее старых косух.       Знал, устало прикрывал глаза и пресекал.       Потому что он заботится.       Он не ругает, он говорит.       Говорит, почему нельзя, почему нужно, почему возможно, и почему нет.       Монотонно, возбуждённо, спокойно, с нажимом.       Держал дистанцию или поддерживающе приобнимал. Смотрел в глаза, в нужные моменты — наоборот, отводил взгляд.       Все ради детей. Все ради их благополучия. Все ради их хорошего морального и физического состояния.       Ведь Хэви мог отравиться этой водкой, а лёгкие Ди не выдержат ещё одну пачку, о чем четко говорил его кашель.       Мэтью сторчался, а в клубе обнаружился наркопритон.       Раиса действительно была не концом света, а Лиф ответила взаимностью и без попыток казаться «крутым».       Глэм знал лучше, ведь был умнее и опытнее, был старше и благоразумнее.       Знал лучше и оттого был уверен, что этот контроль — это нечто необходимое для создания хорошей и благоприятной жизни. Что он действительно заботится и любит. Он доверят, но проверяет.       Он же не плохой отец, верно?       От вина его все-таки рвет.       Вики испуганно восклицает и неуклюже пытается помочь. Ди, будучи на учебе в другом городе прознал о состоянии Глэма через Хэви и теперь штурмит в сообщениях, спрашивая, что там такого произошло, что отец решил налакаться спиртным и схлопотал отравление. Хэви, не пойдя гулять с друзьями и девушкой и оставшись дома, также, как когда был маленький, нежится под боком и чуть что обеспокоенно спрашивает, что, как, нужно ли что принести или унести.       Глэм горько хмыкает и качает головой, вновь закрываясь в кабинете и пересчитывая оставшиеся таблетки.       Психолог устало качает головой, поджимает губы под напряжённым взглядом Глэма и складывает пальцы в замок.       Чес опять курит, молча слушает, дружески обнимает за плечи. Горячо дышит в шею и хлопает по спине, невербально говоря, что он рядом.       Анна в лицо говорит ему, что он помешанный мудак и пора бы ему наконец успокоиться.       От Вики, что прячет прозапас в полке с одеждой, внутри все сжимается и грозиться выйти наружу в новом приступе рвоты.       Густав Швагенвагенс был ужасным человеком.       Деспотичный, лицемерный, жестокий и грубый. Поднимал руку на жену и детей, морально и физически насиловал, подвергал давлению и постоянному контролю, оправдывая это любовью и желанием сделать из детей людей.       Глэм тоже постоянно контролирует, и также объясняет это любовью. Но он действительно любит, действительно пытается помочь, действительно заботится и старается держать себя в руках, не выпуская наружу внутренних демонов. Он правда старается быть хорошим отцом и мужем, настоящим примерным семьянином и не допускать и доли возможности детских травм сыновей и ущемленности своей супруги.       Контроль из благих побуждений не делает его плохим человеком.       Верно?