Просто быть

      Гарри смотрел на Гермиону, и его сердце сжималось от странного, сложно определяемого чувства. Она стояла у окна, освещенная мягким утренним светом, и ярко улыбалась, сжимая в руке документ с министерскими печатями: официальное подтверждение развода. Все было закончено — тихо, без скандалов, без взаимных обвинений. Только штамп, сухой текст и улыбка облегчения на лице его старой подруги.       Ее брак с Роном… Гарри всегда знал, что он продержится недолго. Не потому, что Рон был плохим человеком — вовсе нет. Он не поднимал руку, не изменял, не унижал. Просто он… чужой, хоть и был многие годы родным. Даже рядом с Гермионой, казалось, что он всегда находился на другом берегу. Он не разделял ее стремлений. Гермиона говорила: Рон кивал, но не слышал ее. Он жил в уютной, патриархальной картине мира, в которой женщина после свадьбы превращалась в мать и жену, и на этом заканчивались ее амбиции.       Гарри знал, Гермиона была рождена для большего. Она никогда не умела быть «просто»: ни просто ученицей, ни просто другом, ни просто женой. В ней горел огонь — стремление менять мир, создавать новые законы, ломать отжившие устои. А Рон просто не выдержал этого огня или не захотел даже попытаться.       Гарри отвернулся, пряча немного грустную улыбку. Он понимал ее, как никто другой, понимал, почему этот развод стал для нее освобождением, а не поражением.       Ведь и сам он… Как бы сильно ему ни хотелось простой семьи — той самой, которой у него никогда не было — он знал, что еще не время. Совсем недавно отгремели последние приговоры Пожирателям. Страна еще зализывала раны, хоронила мертвых, искала пропавших. Он не мог позволить себе роскоши стать чьим-то мужем, отцом. Ему нужно было восстанавливать то, что было разрушено. Создавать новое общество, где кровь не имела бы значения, где сироты, оставшиеся без родителей по вине войны, были бы защищены, независимо от того, на каком факультете учились их предки.       Даже после месяцев бесконечного бегства и постоянного страха за свою жизнь, Гермиона не возненавидела всех. Вернувшись из Австралии, Грейнджер с новыми силами начала трудиться на благо магического сообщества. Она боролась за других — даже за тех, кто был идейным противником: за слизеринцев, за детей бывших Пожирателей, за тех, кто раньше считался «элитой», а сейчас под прессингом общества оказался на обочине. Именно она настояла на том, чтобы дать им шанс. Именно Гермиона тащила его, скрипящего зубами от неприязни, на разговор с Драко Малфоем, и Гарри вынужден был признать: ее аргументы — неоспоримы. Именно его подруга мечтала создать Семейный Дом — убежище, где юные маги могли бы жить и учиться, невзирая на фамилию, с которой они родились и которой их клеймили.       Гарри смотрел на нее — такую живую, сильную, свободную — и что-то глубоко внутри отзывалось теплом. Он точно знал, что рядом с ней было место, где он мог быть собой. Не Герой. Не Избранный. А просто Гарри. Просто ее друг.       Гермиона еще сжимала пергамент с печатями, будто не могла поверить, что все действительно завершилось.       — Все? — тихо спросил Гарри, подходя ближе и вдыхая ненавязчивый аромат ее духов.       Она повернулась к нему, и на ее лице, помимо облегчения, была усталость. Не та, что приходит после бессонной ночи, а более глубокая, пропитанная годами напряжения, притворства и борьбы с самой собой.       — Все, — кивнула Гермиона улыбаясь. — Честно говоря, ожидала, что это будет сложнее.       — Вы говорили?       Он сел на подоконник, глядя, как Гермиона бережно складывает документ и убирает в ящик стола.       — Не так, как хотелось бы. Рон… он просто кивнул. Сказал: «Если так лучше для тебя — пусть будет так». Ни упреков, ни эмоций. Как будто мы решали, что приготовить на ужин, — в голосе Гермионы прозвучала боль, которую она, казалось, сама не ожидала почувствовать.       Гарри промолчал. Он хорошо знал Рона и прекрасно понимал, что под этим кажущимся безразличием скрываются тонны разочарования и обиды, которые тот не умел или же не хотел высказать. Рон никогда не был мастером по части выражения чувств — он шутил, показательно обижался, уходил, хлопая дверью, прятался за сарказмом, когда ему больно. А когда становилось по-настоящему тяжело — просто замыкался в себе. Так было в школе и после, наверное, и в браке тоже.       — А тебе... стало легче? — осторожно спросил Гарри, боясь нарушить покой этого момента, стараясь не задеть ее.       Гермиона глубоко вдохнула, подошла ближе и присела рядом. Ее глаза были прикованы к окну, где мелькали силуэты прохожих: магов и ведьм, спешащих по своим делам. Она словно искала в этом потоке какую-то опору, ответ, знак.       — Гарри, я всю жизнь боролась, — начала она с тихой усталостью в голосе. — Сначала — за право быть волшебницей, вопреки своему происхождению. Потом — против Волдеморта, за Хогвартс, за справедливость… — она горько усмехнулась. — И вдруг оказалось, что мне еще и за право жить как я хочу — нужно бороться. С Роном, с его семьей, со всем этим миром, который так торопится забыть все, чему нас научила война.       Гермиона повернулась к нему. В ее глазах не было слез, но было что-то другое — глубокая тихая боль, которая приходит, когда понимаешь, что отдал слишком много, чтобы оправдать чужие ожидания.       — Ты не подумай, я не против семейной жизни и детей как таковых. Я хочу когда-нибудь стать матерью. Но, видимо, не в этой семье, не в мире, где мое желание работать и быть полезной воспринимается как каприз. Где каждый раз, когда я говорила «нет», это воспринималось как предательство. Я устала. Но да, теперь мне стало легче.       Она замолчала. Сколько бы лет ни прошло, молчать с Гермионой было так же легко и комфортно, как и обсуждать последние новости. Рядом с Гермионой даже в огромной толпе было тихо и спокойно. Тихо, как у камина в гриффиндорской гостиной; как когда-то в палатке в лесу Дин, холодными вечерами, наполненными постоянным страхом и безысходностью. В его памяти всплыли ночи, когда они сидели вот так — у огня, и читали или упражнялись в магии. Им казалось, что в этот момент они вдвоем против целого мира, что они идеальная команда против Темного Лорда, что они — одно целое. Но сейчас Гарри понял: в те моменты она была для него всем. Домом, спокойствием и единственной надеждой.       Гермиона осторожно положила голову ему на плечо, и Гарри замер от неожиданной близости. От того, как естественно это ощущалось, и что он забыл, каково это — ощущать ее тепло.       Он опустил взгляд, осторожно прижимаясь щекой к ее волосам, и в голове вдруг что-то щелкнуло. Простая истина, которую он столько лет не замечал — Гермиона была той самой семьей, которую он искал всю жизнь. Его подруга была сильной, умной, упрямой и невероятно доброй. Такой, какой он представлял свою мать, Лили. Он искал ее образ во всех своих девушках: утопал ночами в огненно-рыжих волосах Джинни, вдыхая резкий запах лилий, от которого кружилась голова; просыпался в нежных объятиях Сьюзен, ощущая ласковые и трепетные касания. Но с ними приходилось притворяться кем-то другим — кем они хотели видеть его. И только рядом с Гермионой Гарри мог быть собой.       — Когда ты о чем-то напряженно думаешь, у тебя вот здесь появляется морщинка, — с улыбкой сказала Гермиона, проводя пальцем по его переносице. Гарри чуть вздрогнул от этого мягкого прикосновения и посмотрел ей в глаза. — Поделишься?       Гарри на мгновение замешкался. Он не привык говорить о чувствах. Однако сейчас казалось правильным рассказать ей все.       — Думал о том, — начал он немного хрипло, — что нам нужно сходить на свидание.       Гермиона удивленно моргнула и выпрямилась, а он, воспользовавшись ее растерянностью, продолжил:       — Ты и я. Сегодня. Ресторан «Золотой Единорог», в восемь вечера. Не в качестве друзей, не как коллеги. Просто ты и я. Мы.       Он не дал ей возможности ответить — поднялся, наклонился и осторожно поцеловал в щеку. Кожа Гермионы была теплой, мягкой, она пахла амброй и чем-то успокаивающе знакомым. А потом он резко развернулся и пошел к двери.       — Гарри… — позвала его Гермиона, но он уже стоял в проеме.       — Если не придешь, я пойму, — сказал Гарри с улыбкой. — Но, надеюсь, ты все же придешь.       

***

      Остаток дня Гарри провел словно в тумане. Он пытался сосредоточиться: отвечал на какие-то письма, подписывал документы, мельком просмотрел отчет о рейде в Лютный переулок... Но все казалось ему неважным, блеклым. Он не мог выбросить из головы тот поцелуй, который он осмелился оставить на щеке Гермионы, и ее немного потерянный взгляд.       Гарри десятки раз открывал и закрывал шкаф. Одежда, которую он обычно хватал наугад, теперь казалась либо слишком небрежной, либо чересчур официальной. Он хотел, чтобы Гермиона вновь увидела его таким, каким он был на самом деле: простым, но уверенным, немного потерянным, но любящим. В итоге он выбрал рубашку теплого терракотового цвета и бежевые брюки.       С помощью Кричера, старого и вечно брюзжащего домовика, Гарри наконец справился со своими непокорными волосами. Тот колдовал с видом придворного мага, бормоча себе под нос: «Никаких шевелюр ежиком, молодой господин, сегодня вы идете за своей любимой!»       Эти слова было странно слышать от домовика, долгие годы служившего семье, чей девиз — «Чисты вовек», но он решил не проверять только выстроенные доверительные отношения с эльфом на прочность, раздражая его своими глупыми вопросами.       Однако, самым важным стало другое. Гарри отправился в галерею портретов рода Блэк — темную и некогда пыльную комнату, которая была закрыта долгие годы. Сириус надежно скрыл ее в глубине дома на площади Гриммо, не желая показывать своему крестнику ужасных, по его мнению, родственников. Там, среди портретов предков, он остановился перед изображением леди Вальбурги Блэк, некогда грозной, высокомерной, а теперь — почти… человечной.       — Я собираюсь жениться на Гермионе Грейнджер, — сказал он просто и без лишних предисловий.       — Поттеры… — лукаво усмехнулась нарисованная леди, скрестив руки на груди. — Ты похож на Карлуса. Он тоже долго ходил вокруг Дореи, как павлин вокруг павы. Слава Мерлину, у него хватило ума признаться ей в любви, пока не стало слишком поздно.       Гарри немного смутился, но не отступил:       — Я понимаю, что она… маглорожденная, и вы можете быть против. Ведь я — наследник двух старинных домов. Я должен продолжить род Поттеров и Блэков, но если вы не дадите нам свое дозволение, то я передам ответственность за род Блэк любой из иностранных ветвей.       Вальбурга вспыхнула. Но не гневом, а ярким, почти материнским жаром:       — Против? Против?! Только последний идиот встанет между Поттером и его любимой женщиной! — Затем Вальбурга поднялась из своего кресла и решительно указала на угол рамы портрета. — Видишь эту руну? Окропи ее своей кровью, и все, что по праву твое, явится.       Гарри чуть замешкался, но сделал так, как она велела. Коснувшись кончиком палочки указательного пальца, Гарри надрезал его заклинанием и дотронулся до руны. Та мигнула, вспыхнула теплым золотом, и, с приглушенным щелчком, из стены под портретом выехал потайной ящик.       Внутри лежали несколько деревянных коробочек, каждая из которых была украшена причудливой старинной резьбой. Одна из них была особенно примечательной — покрытая цветами, среди которых гордо стоял грациозный олень. Герб Поттеров, понял он и с замиранием сердца открыл шкатулку. Внутри лежало кольцо: белое золото, простой круглый сапфир цвета Северного моря. Никакой вычурности, только чистота, честность и сдержанная сила.       — Когда твой дед, Карлус Поттер, пришел просить руки моей тети Дореи, — начала Вальбурга тише, с необычной для нее мягкостью, — он преподнес ей это кольцо. После ее смерти оно, согласно завещанию, перешло ко мне. Мы с Дореей были очень близки. Она была моей сестрой по духу, лучшей подругой. Это кольцо — ее любимое, и оно утешало меня в долгие годы одиночества. А теперь... — она вздохнула, смахнув невидимую слезу, — теперь оно должно принадлежать твоей любимой. Дорея была бы счастлива знать, что ты нашел себе такую женщину.       Благодарно кивнув портрету, Гарри забрал кольцо и ушел из дома камином, назвав адрес ресторана.       

***

      Ресторан «Золотой Единорог» располагался в двух шагах от главного входа в Гринготтс. Внутри царил полумрак, наполненный мягким светом подвесных фонарей, легким ароматом лаванды и древесных смол. Это заведение пользовалось популярностью среди старых аристократических семейств и тех, кто искал уединения от суеты Диагон-аллеи.       Официант, высокий мужчина, в безупречно выглаженной черной мантии, проводил Гарри в приватную зону — полукруглую нишу за светлыми шелковыми шторами, молча положил на стол два меню, винную карту и с легким поклоном удалился, оставив его наедине со своими мыслями. Они с Роном и Гермионой часто ужинали здесь, так что привычная обстановка действовала успокаивающе.       Поставив на край столика аккуратную корзину с букетом волшебных альстромерий, тех самых, что никогда не вянут и едва заметно светятся в темноте, Гарри сел в глубокое кресло с высокими подлокотниками и попытался найти удобную позу. Но с каждой минутой тревога накатывала все сильнее.       Гарри часто смотрел то на часы, то на дверь, нервно сминая пальцами накрахмаленную ткань салфетки.. Он испытывал сильное волнение — редкое теперь для него чувство, которое пробирало до дрожи. В глубине души он надеялся, почти умолял судьбу снова ему улыбнуться, чтобы Гермиона пришла, чтобы она дала ему… нет, им шанс. Даже сама мысль о том, что она могла бы выбрать не его, и когда-нибудь выйти замуж за Крама или другого мужчину, разрывала изнутри. Эта была не ревность; это был страх потерять то единственное, что по-настоящему для него важно.       Гарри в очередной раз коснулся кармана брюк, и, нащупав твердую, чуть прохладную поверхность шкатулки, облегченно выдохнул. Это немного успокоило его. Гарри представил, как идеально будет смотреться кольцо его бабушки на изящной руке Гермионы. Пусть это и было похоже на клише, но Гарри было бы приятно видеть именно семейное кольцо на руке любимой женщины. Сейчас мысль о женитьбе не казалась ему обременяющей. Во время своих отношений с Джинни и Сьюзен он тщательно избегал этой щекотливой темы, искренне веря, что семья может подождать. Но, как верно подметила Гермиона, он хотел семью… только не с этими девушками.       Минуты тянулись невыносимо долго. Гарри старался выглядеть спокойным, пытаясь упорядочить свои мысли и эмоции, делал вид, что изучает меню, хотя на самом деле, его сердце бешено колотилось, ладони были влажными, а мысли метались, как встревоженные совы.       Колыхнулись портьеры, и Гарри резко поднял взгляд, с замиранием сердца рассматривая посетительницу. Гермиона стояла прямо перед ним, свет от магических светильников мягко очерчивал ее силуэт, создавая вокруг едва заметное сияние. Она была в простом, но элегантном платье цвета слоновой кости, которое подчеркивало хрупкость ее фигуры. Каштановые волосы, обычно заколотые в аккуратный пучок, сейчас лежали на плечах густой вьющейся волной. Никаких украшений, никакого нарочитого лоска. Только она сама.       Гермиона смотрела на него немного растерянно, словно ожидала, что он сейчас скажет, что пошутил, но, увидев на столе корзинку с любимыми цветами, мягко улыбнулась.       — Привет, — сказала она негромко, входя и привычно закрывая портьеру.       Гарри встал, на секунду забыв, что делать с руками.       — Привет, — ответил он, ощущая, как голос чуть дрогнул. Он обошел стол и помог ей сесть, эти привычки в него вбила леди Вальбурга, сказав однажды, что такой магленыш как он, никогда не научится манерам: тогда Гарри воспринял это, как вызов. — Я… рад, что ты пришла.       — Я не могла не прийти, — тихо ответила Гермиона.       Заказав легкий ужин и бутылку вина, Гарри начал непринужденный разговор о незначительных вещах. Он старался как можно больше расслабить Гермиону, потому что видел, как сильно она напряжена. Он не мог допустить, чтобы ей было некомфортно рядом с ним. Гарри хотел, чтобы она чувствовала себя свободно. Они говорили о погоде, о новом заведении на Ночной-аллее, в котором по субботам ставят небольшие постановки местные артисты, о том, как резко подорожал корень аконита, и все это время Гарри искоса смотрел на Гермиону, по-новому изучая линии ее профиля, мягкий блеск в глазах, легкую полуулыбку, появляющуюся всякий раз, когда он говорил что-то неуместное. Гарри снова чувствовал себя четырнадцатилетним подростком, набирающимся смелости, чтобы пригласить красотку Чжоу Чанг на Святочный бал. Это было почти мучительно — и бесконечно прекрасно — вновь испытывать эти чувства.       Когда на столе появилась еда, между ними повисла комфортная тишина. Гарри подлил вина и заметил, что рука Гермионы, державшая бокал, чуть дрожит. Тогда он снова постарался отвлечь ее разговором о министерских новостях. Гермиона, как всегда, была в курсе всего, делилась деталями, нюансами, своим личным мнением. Она рассказала, что комитет по образованию утвердил новый законопроект, который позволит выпускникам Хогвартса выбирать узкопрофильные курсы у мастеров вместо стандартной практики. Теперь юные маги смогут в течение года обучаться у признанных специалистов в выбранной области, не покидая стен Хогвартса. Несколько именитых мастеров со всего мира уже приехали в Британию для того, чтобы работать в Хогвартсе с выпускниками. Гарри слушал внимательно, задавал вопросы — в основном только чтобы слушать ее голос, видеть, как она оживает и стряхивает с себя настороженность и напряжение.       Гарри почти не ел. Его тарелка оставалась нетронутой, зато бокал давно опустел. Напиваться не хотелось: он прошел этот этап в первые послевоенные месяцы и сейчас не желал, чтобы Гермиона вновь видела его пьяным или сочла его слова бредом. Увидев, что Гермиона достаточно расслабилась за привычной беседой, Гарри решил — пора. Возможно, именно сейчас — не потом, не через час, не тогда, когда принесут десерт, — а именно сейчас он должен ей сказать, зачем позвал ее на этот ужин.       — Гермиона, — немного хрипло позвал Гарри, доставая из кармана шкатулку. Не открывая, он положил ее на край стола, между ними.       — Я знаю, — начал он негромко, — что это был непростой день. Сегодня ты, может быть, только закрыла одну дверь, и я уже стою у следующей, даже не дав тебе выдохнуть. Прости меня, за это. Я просто не хочу молчать.       Он сжал руки в замок, стараясь скрыть внезапно накатившую дрожь.       — Я и не знал, что притворялся. Мне казалось — ты моя подруга, моя сестра, мой напарник. Что мне достаточно быть рядом. Что дружба — это все, чего я хочу. Я думал, если буду терпеливым, то не потеряю тебя вовсе. Но сегодня я понял, что потерял преступно много времени. Я хочу быть тем, кто рядом не потому, что так положено, а потому что ты выбрала меня.       Он замолчал на мгновение, ловя ее взгляд, полный смешанных чувств.       — Я не жду, что ты бросишься ко мне в объятия. Не прошу тебя забыть, что мы друзья и разом отмахнуться от твоего печального опыта с Роном. Я знаю, что это был брак, который ты пыталась спасти, пыталась идти на компромиссы, отодвинув свою карьеру. Я уважаю это. И уважаю твое право быть свободной. Гермиона… если ты скажешь, что тебе нужно время — я подожду. Если ты скажешь, что не хочешь ничего серьезного — я приму. Но я хочу, чтобы ты знала, что, если однажды ты выберешь меня — я не стану для тебя клеткой.       Он выпрямился, его голос стал тверже, но не потерял теплоты.       — В нашем браке, если он когда-нибудь будет, никогда не появятся условия. Я не жду, что ты будешь сидеть дома. Не жду, что ты бросишь Министерство или напишешь кулинарную книгу. Не жду детей… если ты не захочешь. Я просто хочу тебя. Ту, которая ночами читает скучные проекты законов, спорит с любым министром, если считает, что он не прав. Ту, которая вечно опаздывает, потому что не может найти перо. Ту, которая когда-то спасла мне жизнь не только палочкой и своим умом, но и тем, как смотрела на меня, как поддерживала в самые сложные моменты.       Гарри замолчал, с трудом сглотнув вязкую слюну. На мгновение ему показалось, что Гермиона решила уйти, привстав на своем кресле, и он поторопился продолжить:       — Я люблю тебя, Гермиона. И если ты когда-нибудь захочешь быть со мной — знай, я рядом. Без условий. Без давления. Без ожиданий. Просто я и ты. Как равные. Как партнеры. Как двое, которые выбрали друг друга — свободно.       Гермиона молчала несколько долгих, бесконечных секунд. Гарри затаил дыхание, не отводя от нее взгляда. Она смотрела на него — пристально, внимательно, так, как обычно смотрела на своих подчиненных. Гермиона изучала его лицо, видимо, ища что-то понятное лишь ей.       — Гарри… — Гермиона коснулась края шкатулки пальцами, и, не открывая ее, легко улыбнулась. — Ты говоришь, что не станешь клеткой, что дашь мне свободу. Но знаешь, что странно? Я не хочу этой свободы. Не в смысле быть без тебя, а в смысле… бежать. От себя. От нас. От всего, что может быть. Потому что, — она подняла на него глаза, — я уже давно поняла, что люблю тебя. Не как друга. Не как соратника. Не как человека, который был со мной с самого начала. А как мужчину. Как того, с кем я хочу строить дом, пить чай по утрам и спорить о глупостях. Я чувствовала себя предательницей, переступала через себя каждый раз, ложась в одну кровать с Роном, и это ужасно. А еще я боялась, Гарри…       Она выдохнула, слегка наклоняясь вперед, упираясь локтями в столешницу.       — Мой страх уходит корнями в детство. Я помню брак своих родителей. Он был… огнем. Красивым, сильным, но пожирающим все вокруг. Они были словно две кометы, которые все время сталкивались: страсть, ссоры, слезы. Они любили друг друга, я знаю это. Но в их доме не было покоя. Я… я часто пряталась в школе, в библиотеке, даже на улице, лишь бы не слышать, как они снова и снова кричат друг на друга. Когда мне исполнилось двенадцать, я сбежала. В Хогвартс. В Орден. В войну. Куда угодно, лишь бы подальше. А потом была Австралия. Я нашла их, родители были в разводе. Как ни странно, Джин и Джонатан выглядели… счастливыми. Они говорили друг с другом мягко, они смеялись, они жили в свое удовольствие. И я подумала: может, все это и было ошибкой? Может, они держались вместе только ради меня, а когда я исчезла — просто разошлись, потому что больше в этом не было смысла? Может, все дело в том, что они слишком похожи: упрямые, вспыльчивые, слишком яркие, чтобы быть вместе?       Она снова посмотрела на него. Уже иначе. Не с тревогой, не с сомнением. А с тихой, уверенной решимостью.       — А потом был ты. Ты — мой дом, Гарри. Не огонь, который жжет, а тепло, которое согревает. С тобой я не боюсь. С тобой я не убегаю. Я знаю, что ты не сломаешь меня. И не позволишь мне сломать себя. Мы умеем слышать друг друга. Спорить, смеяться, молчать. Мы выросли рядом. Мы знаем друг друга глубже, чем, возможно, кто-либо способен понять.       Она осторожно взяла шкатулку, положила ее в центр между ладонями. Потом чуть подалась вперед.       — Так что нет, я не говорю «да» из-за свободы, которую ты мне предлагаешь. Я говорю «да», потому что это ты. Потому что я люблю тебя. Потому что я верю: брак, основанный на дружбе, уважении и тихой зрелой любви, может быть крепче всего, что я когда-либо знала. Так что… я хочу стать твоей женой.       

***

      Прошло пятнадцать лет с их первого свидания.       Жизнь шла — не по плану, не по прогнозу, но по-настоящему. Они поженились на следующий день, чем поразили всю Магическую Британию, и немедленно уехали в кругосветное путешествие. Поттерам казалось, что в этом путешествии они заново родились, хотя, возможно, так оно и было, ведь всю юность они провели в режиме выживания.       Дружба с Уизли распалась почти бесшумно, без криков и сцен. Они просто перестали приходить друг к другу на праздники, а затем и писать. Рон не смог простить, Джинни не смогла понять. Осталась только добрая память о школьных годах. Но даже такие сильные узы, проверенные многими лишениями, иногда рвутся. Без злобы. Без мести. Просто — теряют связь.       Гарри оставил аврорат через год после свадьбы. Он больше не мог ходить по улицам с палочкой наготове, видеть тени на лицах, жить в режиме постоянной тревоги. Он поступил в магическую юридическую академию и стал учиться. Сначала было трудно. Смешно — после всех его подвигов, ему пришлось зубрить уставы и законы, носить толстые сборники, сидеть за партой рядом с юными магами, которые восхищенно шептались: «Это же тот самый...»       А Гермиона росла, как умела только она — стремительно и неудержимо. Сначала Отдел по контролю за магическими существами, потом комитет по реформам образования, международное магическое сотрудничество. Сейчас она правая рука министра.       А вечерами… они возвращаются в уютный дом с садом, где всегда пахнет книгами, шоколадом и яблоками. Там две чашки на полке — с выцветшими надписями «мой волшебник» и «умнейшая ведьма поколения». Там их сын Карлус рисует маггловскими карандашами портреты родителей, где Гарри — в очках, а Гермиона — с огромной книгой.       Пятнадцать лет назад в ресторане «Золотой Единорог» они пообещали друг другу свободу, выбор и любовь. Все это у них осталось. Только теперь, по утрам, когда солнечные лучи проникают сквозь легкие шторы, Гарри первым просыпается, смотрит на спящую Гермиону и думает, что, возможно, самое важное из всего — это просто быть рядом.       

Без героизма. Без бурь.

Просто — быть.