Ненавижу тебя

— Минхо, зачем он нам? — Щенок, — ощетинился Минхо. — Чан — мой. Никаких «нам». Если я позволил тебе воспользоваться им один раз — это не значит, что я допущу такое впредь. — Но Минхо… — в тон Джисона закрались капризные нотки. — Хён! — Минхо-хён… — Джисон уселся у него в ногах, очаровательно укладывая подбородок на коленях. — Даже не смотри на меня так, — Минхо сбросил с себя его руки. Этот щенячий взгляд работал каждый раз, но это пора было прекращать. Джисон обиженно фыркнул и уселся поодаль, чтобы Минхо обязательно видел, какие последствия имел его отказ. Этот мальчишка был слишком хорош в том, чтобы получать желаемое. Минхо это не нравилось. — Чан-и, милый, — Минхо поманил его рукой, как животное. Чан бросил быстрый взгляд на Джисона, не сводящего с него злых глаз, и устремился к протянутой ему руке господина Ли. Он утянул Чана на диван, располагая на своих коленях. Немного детские, пухлые губы этого человека были слабостью Минхо. От первого касания холодных губ господина он всегда вздрагивал, но охотно позволял проникать к себе в рот жутковато длинным языком и терзать тонкую кожу губ до мелких ранок. Чан всегда делился теплом со своим вампиром. Ведь господин всегда был с ним так ласков. Джисон не сдержал раздражённого фырканья, когда прохладные пальцы забрались под рубашку распаляющегося жаром возбуждения человека. Минхо моментально остановился, прерывая тягучий поцелуй, и направил тяжёлый взгляд на младшего. Чан растерялся. За шумом крови в ушах он не замечал ничего, кроме прохладных касаний господина. Не раздумывая ни секунды, он потянулся за поцелуем сам. — Погоди, милый, — быстро чмокнув Чана, он вернул испепеляющий взгляд к Джисону. Для Чана конфликт вампиров был недосягаем, выходя за рамки понимания. Они были здесь вместе. Им было хорошо, Чан охотно делился кровью с господином так же, как это делал Джисон до обращения. Теперь он делился кровью с ними обоими, когда после ночи с господином Джисон вдруг стал таким же холодным, но куда более голодным. Чану было не жалко и совсем немного больно. Почему господин не целует? — Зачем ты играешься с едой? — Джисон скривился. — Ты вздумал меня учить? — Минхо зарычал, посылая волну страха по моментально сжавшемуся в его объятиях человеку. — Тише, всё в порядке. Сейчас мы пойдём к тебе. — Я просто не понимаю. Зачем тогда ты обратил меня? Ты всё время возишься с… этим. У тебя же есть я. Выбрось его, он всё равно откинется не сегодня — завтра. Желание свернуть мелкому шею бурлило адским пламенем внутри. Минхо сжал зубы, клыками прошивая собственные дёсны. Ты сам обращал его. Он — такой же ветреный и глупый, как твой порыв в тот момент, когда зубы смыкались на его горле. Как Минхо вообще мог так глупо повестись на быстро вспыхнувшую влюблённость? И усом не поведя, он просто обратил мальчишку, с которым ему было до умопомрачения хорошо всего одну ночь. Джисон был такой… Громкий, вспыльчивый, горячий… Не такой. Минхо не мог гореть вечно — а именно этого хотел Джисон. Он горел при жизни, он горит и после неё. Он распалил Минхо, разжёг в его груди что-то такое, чего там не было никогда раньше. Джисон научил его любить. Но… Чёрт. Минхо смотрел на Чана и хотел только закрыться с ним в дальней комнате, где никто их не найдёт. Где не будет Джисона. Где не придётся выбирать. — Джисон, пойди найди себе новую игрушку! — уже в третий раз Минхо не решал проблему, отмахиваясь от Джисона. Минхо вернулся к умиротворяющему теплу самого нежного человека, что он встречал в жизни. Возвращался каждый раз. Если Джисон заставлял его гореть, то Чан — мягко согревал, как уютный камин промозглой осенью. Хотелось быть рядом и заботиться так, чтобы он никогда не гас. — Пойдём, Чан-и. Ты же не против вернуться в комнату? — Минхо осторожно заглянул в опущенное лицо Чана. Он жевал губы и смотрел широко распахнутыми глазами на вздувшиеся вены господина. Злоба не придавала Минхо шарма, пугая даже любимого Чан-и. Конечно, Чан замотал головой, когда Минхо спросил его. Он не понял вопроса, просто догадался, какой ответ от него хотят получить. Его милый, хрупкий, нежный Чан-и. Джисон смотрел на то, как нежно тёплые руки обвивают каменное вампирское тело. В его распахнутых глазах — живейший огонь желания. Почему он? Почему он? Привычно подбрасывая его в своих руках, Минхо уносил его из просторной, неуютной гостевой в крошечную спальню, наполненную сладкими запахами и тысячей безделиц, которым Чан всегда радовался, как дитя. Кровать жалобно заскрипела, прогибаясь под весом двух тел. Больше всего на свете Минхо хотел бы, чтобы Чан вот так лежал под ним на мягкой перине всегда. Чтобы он не знал ничего, кроме его губ, рук и клыков. — Господин… — Чан горел, обжигаясь холодом вампирской кожи, но не мог прекратить эту пытку, не смел оторваться ни на секунду. Минхо всегда был бережен с ним в самом начале, когда кровь ещё не коснулась его клыков, а Чан ещё не был одурманен болью и феромоном. Всё начиналось одинаково: Чан льнул к нему, желая касаться каждой клеточкой тела, а Минхо не мог ему отказать, сам нуждаясь в тепле не меньше, чем в свежей крови. Безостановочно ёрзая по постели, Чан подставлялся под поцелуи и открывал шею. Жилы и вены выступали так, что Минхо мог видеть, как внутри бежит кровь. Крышу сносило каждый раз как в первый. Голод. До тепла. До тела. До… Клыки пронзили открытое плечо, раня совсем чуть-чуть. Тонкая кожа порвалась легко, вмиг обильно наполняя рот горячей кровью. Чан всхлипнул и дёрнулся, как делал каждый раз, ранясь лишь сильнее. Ему было больно. Каждый раз было больно, и он не мог ничего с собой поделать, когда слёзы застилали взгляд. Он быстро терял волю и контроль над телом, обмякая в объятиях господина. Накрывало неприятное головокружение, а потом вдруг такая лёгкость, словно он наконец-то… — Господин… Его голос слышался откуда-то издалека. Он хвалил и говорил потерпеть ещё немножко, обещал сделать очень хорошо сразу после… Кровь шумела в ушах, бешено циркулируя где угодно, кроме мозга — думать получалось с большим трудом. Получалось только чувствовать. Слишком хорошо. Гораздо лучше, чем хотелось бы. — Господин… Жарко, невыносимо жарко. Ватные руки не слушаются, стянуть влажную рубашку — никак. Господин гладит по щеке, хвалит и помогает снять всё. Всё ещё жарко. Он прижимается со спины, тоже полностью голый, и становится так хорошо, жар отступает. Потом ещё немного дискомфорта и господин тяжело выдыхает в шею, отрывисто движется внутри и стонет гортанно. Тёплый клубочек удовольствия сворачивается внизу живота и взрывается ослепительным фейерверком, когда господин с рычанием снова вгрызается в плечо, в этот раз сильнее, гораздо сильнее. Внутри он наполняет тоже, даря блаженное забытье и сладчайшее наслаждение. — Господин.. — одними губами, сказанное вместо «спасибо», «больно», «как хорошо», «пожалуйста» и «ещё».

***

Минхо переступил порог, когда часы пробили полдень. — Показывай, чему научился. Усвоил прошлый урок? — поправляя манжеты своей рубашки, он даже не смотрел на собеседника. — Да, Минхо-хён. Джисон вскинул шпагу, отражая стремительный удар, который он пропустил в прошлый раз. — Быстро схватываешь. Молодец. Что со вторым приёмом? Разгадал эту хитрость? — Минхо снова сделал манёвр, который стал предметом споров ещё на прошлых практиках. — Не совсем, — неуверенно отбил шпагу противника Джисон. — Я хотел уточнить один момент. — Всё ещё пытаешься понять это головой, а не телом? — Минхо обрушился на него шквалом ударов. — Господин?.. — тихий оклик едва пробился сквозь звон шпаг. Минхо повернулся моментально, отбрасывая свою шпагу в сторону. Джисон тоже остановился, бросая колкий взгляд на фигуру в дверях. Чан. Он баюкал руку, прокушенную особенно глубоко, а его белоснежная кожа расцветала кровоподтёками ещё в нескольких местах. — Джисон, потом, — Минхо спешно бросил через плечо, ласково обращаясь к человеку. — Что такое, милый? — Я проснулся, а вас не было… Я… Джисон горько усмехнулся. Ну конечно. В голове звучал хруст человеческих косточек. Самый сладкий звук на свете. Так успокаивает. Минхо даже не посмотрел на Джисона, уходя.

***

— Где господин? — Чан вздрогнул в испуге, когда вампир пересек порог его спальни. Было в Джисоне что-то такое, из-за чего всё внутри потряхивало, и от чего как можно скорее хотелось от желания. Он всегда действовал непредсказуемо, принимал решения спонтанно и никогда — из соображений совести. Но Джисон был обращён господином, делил с ним один кров и был семьёй — Чан подчинялся ему в этой пищевой цепи. — Занят. Ты бы хотел, чтобы мы пришли вместе? — он опустился на краешек кровати, похлопывая по одеялу рядом с собой. Чан опустился чуть поодаль, не отвечая на вопрос. Господин никогда не ругал его за молчание и робость. — Как ты себя сегодня чувствуешь? — тяжёлая рука опустилась на тёплое бедро, слегка сминая. Джисон никогда не переживал за него на самом деле. Джисон всегда думал только о себе. — Нормально. Господин сегодня не заходил, поэтому ты можешь… — Чан быстро скинул с себя рубашку, послушно предоставляя своё тело. — Какой послушный. Господин ценит это. Я знаю. Но ты — не он. Если господин всегда осторожничал с ним, то Джисон был неизменно бесцеремонен. Чан заскулил, когда Джисон схватил его за загривок и припал носом к виску. Он подмял под себя Чана, почти лишая возможности вдохнуть, и медленно изучал его тело. Издевался, жадно слушая колотящееся сердце человека. Ты сам был таким совсем недавно. Джисон каждый раз кусал там, где больнее всего. Он впился в мышцы так, что Чан завыл, не сразу падая в блаженный транс. Джисон и вовсе не заметил, как он взбрыкнул в его руках. Зрачки расширились, когда рот наполнился горячей кровью. Первые капли всегда будоражили сильнее всего, и сдержаться было невозможно. Джисон оставлял синяки и не контролировал силу, азарт застилал мозг, инстинкты вопили: мало! Чан ему очень нравился. Если бы не чёртова ревность, они могли бы… Могли бы? Джисон держал его за горло, вылизывая приоткрытый от удушья рот. Он таскал его за волосы, заставляя смотреть снизу вверх. Укладывал на постель абсолютно голого, чтобы выпороть до возмутительно сочных красных следов. Кусал и слизывал. Наслаждался властью, что подарил ему их господин. — Чан-и?.. — тихий оклик из-за двери заставил их обоих вздрогнуть. Джисон только наметил место для очередного укуса. Чан едва слышно захрипел. Минхо чувствовал, что пахнет кровью, но не мог поверить. До последнего надеялся, что это всё какая-то ошибка. — О, хён. Надеюсь, ты не против. Я начал без тебя, — Джисон постукивал пальцем по бьющейся в агонии артерии на шее Чана. — Очень хотелось есть. Минхо вспыхнул изнутри. Чёртов мальчишка. С его Чан-и. Этот голод — не до крови. Джисону всегда было мало власти, и Чан — его главный конкурент на пути к манипуляции Минхо. — Присоединишься? — Джисон развернул обмякшее тело к нему. Это блеф, на который он не поведётся. Минхо с замершим сердцем смотрел на капли крови, кощунственно стекающие из раны под ключицей на пол. Одну из них Джисон перехватил прямо под соском, не давая капнуть на паркет. В руке едва слышно хрустнул слишком сильно сжимаемый карандаш. Взгляд метнулся на секунду к ране. Грудь вздымалась едва-едва. Вмешаться сейчас — он оставит Чана. Джисон хотел драмы. Он хотел представления. Так он его не получит. — Нет, спасибо. Я не голоден, — всем своим видом демонстрируя незаинтересованность, Минхо развернулся на каблуках и направился к стеллажу. — Заканчивай уже и убери за собой. Мне нужно побыть здесь в тишине. Господин?.. Чан продолжал смотреть на спину господина, не в силах оторвать свой взгляд и на секунду. Слёзы размывали его облик, мешая разглядеть фигуру. Продолжая звать его одними губами, охрипший от удушья, Чан уставился в острозубую ухмылку, когда Джисон вернулся к своей трапезе. Он критически оглядел подсыхающий укус и приценился к шее, когда из горла Чана всё же вырвались хриплые слова: — Джисон, пожалуйста… Джисон… Обрати меня… Глаза Чана неумолимо застилала пелена забытья. Его лихорадило, но он не замечал — отчаяние стремительно поглощало его сознание. Было так холодно и больно глубоко внутри. Минхо не посмотрел на него. Его милый Минхо, почему он был так жесток? — Пожалуйста, Джисон… — мольба на грани слышимости. Джисон не был так жесток и глух к мольбам. Он глотал кровь, ощущая, как горчит сердечная боль. Он отлично слышал, как Чан унижался перед ним только ради того, чтобы всегда быть с ним. Чтобы всегда оставаться его мальчишкой для утех. Удобным, на всё согласным цепным псом. Джисон глотал омерзительную приторность верности и слепой надежды в крови этого идиота. Только почему-то он тебя не обращает, да? Это жалость, крошка. И я сделаю это за него. Мне не жалко. — Тогда запомни, кто это сделает для тебя. Хорошенько запомни этот момент, Чан-и. Джисон бережно развернул Чана к себе, погладил по волосам и глубоко, до хруста, вонзил клыки в шею. Этой боли Чан уже не почувствовал. Он дёрнулся и затих. Чем ты будешь обедать теперь, хён? От звука перекушенной гортани Минхо дёрнулся. В миг перед его глазами пролетели тысячи самых страшных вещей, которые не могли и сравниться с тем, что только что произошло. Джисон даже на секунду не остановился, продолжая выкачивать уже из мёртвого тела ещё тёплую кровь. Всего секунда была нужна Минхо, чтобы оказаться рядом. Одна секунда, и он мог бы предотвратить это. Секундой раньше прекрати он этот фарс, и ничего бы… Одним ударом Минхо отшвырнул Джисона к дальней стене, чтобы подхватить тело своего Чан-и, принявшее сейчас уродливое, совсем неестественное положение. Ты позволил этому случиться сам. — Нет, нет… Чан-и, нет… — Минхо заглянул в его пустые глаза, разбивая об их холод последнюю надежду. Слишком поздно. Осколок льда упал из уголка глаза прямо на щёку застывшего человека. Вампирская слеза растаяла на тёплой коже, оставляя влажный след. Ничтожество. — Джисон! — Минхо взревел, волосы на его затылке приподнялись, как у волка. — Какое право, по-твоему, ты имел?! Какое право ты имел забирать эту жизнь? — Минхо отчаянно прижимал к себе бездыханное тело. — Я! Это я подарил тебе право на новую жизнь! Я дал тебе новое имя! Я дал тебе кров! А ты? Что дал мне ты? Ты только забирал! Пожирал всё, до чего мог дотянуться, лишал меня всего, что дорого. И ради чего? Чтобы в конце у меня остались ты и горечь сожаления о том дне, когда я обратил тебя? Ты свободен, Джисон! Был свободен с самого начала! Иди же! Уходи! Оставь меня! Иди так далеко, чтобы я больше никогда тебя не видел! Или я убью тебя, Джисон, клянусь, я убью тебя!

***

— Г-господин? — голос Чана звучал непривычно хрипло, словно он уже давно страдал от жажды. Он не помнил, как давно уснул, и не узнавал комнату, в которой проснулся. Почему-то было ужасно холодно и очень больно глубоко внутри, там, где должно быть сердце. — Господин?.. — он повторил попытку, приподнимаясь на слабых, словно после болезни, руках. По глазам ударил отблеск садящегося солнца, и Чан зашипел, жмурясь. Голыми ногами он ступил на гладкий пол, шатко направляясь к двери. Где он и почему без рубашки? Минхо вздрогнул, когда Чан вошёл неслышно и окликнул со спины. — Мне так холодно, господин. Где моя рубашка?.. При виде впалого живота и потерявших румянец щёк Минхо взвыл раненым зверем глубоко внутри. То, что некогда было его кровоточащим сердцем, сейчас испустило последний вздох и окаменело навсегда. — Милый, я… Я не смогу тебя согреть, прости. Господин отворачивается от него — впервые. Чан-и падает рядом с ним на колени и хватается за ладонь. Холод кожи не обжигает его, как прежде. Первая хрустальная слеза разбивается на осколки о гранитный пол. Господин не поднимает его с земли. Не целует в висок, убаюкав на коленях. Он смотрит сквозь него. — Господин?..