Я лечу, но мне не страшно

Гермиона наблюдала, как небо заполняется оттенками нового дня. Рассвет казался ей печальным, как и одинокая газета, брошенная рядом с плетеным креслом, на котором девушка сидела. Дешевая бумага уже успела пропитаться каплями росы, размывая чернила, что остались на кончиках пальцев, делая напечатанное осязаемым. Много ли нужно, чтобы влюбиться? Гермиона знала, что нет. А в животе порхали бабочки.

***

Истории начинаются со случайностей, когда на кружевном полотне вечности сплетается мост между кольцами. Гермиона пошла за Гарри, что последовал за Малфоем, стоило тому скрыться при виде Кэти Бэлл. Она долго принимала решение, уже склоняясь оставить их разбираться самим, когда что-то колющее уперлось в ее внутренности. Она бежала, но встретила лишь разруху туалета, Малфоя, что терял утекающую в мутную и пыльную воду жизнь, и Гарри, что видел, как с кровью недруга отдает свою собственную душу. Гермиона не заметила, как ее гольфы пропитались розовой водой. Как ускорялось сердце от хриплого дыхания, что становилось дымкой. Как дрожали пальцы, выводя руны и сшивая кожу. Но она расходилась вновь. Как нежные лепестки, кожа Драко Малфоя рвалась от ее попыток. — Гарри! Не помогает! Гарри! Но мальчик молчал. И видел совсем другого, глаза которого застыли на кладбище годами ранее. Он провалился в это воспоминание, не замечая ничего вокруг. Маленькая выдра вырвалась из палочки ведьмы, соревнуясь с временем. И мрачный волшебник влетел в туалет, затемняя комнату своим присутствием. В тот день Гермиона спасла Драко Малфоя. В тот день она спасла Гарри Поттера.

***

Пропитанная водой белая рубашка открыла Гермионе страшный секрет. Столь грязный и темный, что в карих глазах появились черные вкрапления. Она много думала. Она понимала. И тяжесть решения сдавливала ее плечи, оставляя бурые отметки. Она должна сказать Гарри. Ей следует пойти к Дамблдору. Но ноги почему-то ведут в библиотеку, где между стеллажами, прислонившись лбом к одной из книг, стояла причина ее сомнений. Драко дрогнул, будто с ее приходом пришел сквозняк. И смотрел. Молчал. Ждал? Гермиона вернула ему тишину, лишь взглядом скользя по прикрытому запястью. Ей хотелось плакать. Там, на юной, недавно детской коже уродливые пальцы оставили разрушенные надежды и разбитые стекла. И казалось, что мгновение искренности промелькнуло в серых глазах, отражая мимолетное облегчение от ее знания. Но взмах ресниц стер этот морок, оставляя лишь звук тяжелых шагов за спиной. — Ты не убийца. Она сказала. И пулей застряли эти слова в его плече. И он ушел. А ей хотелось плакать.

***

Гермиона ждала, какое плечо хрустнет и сломается под весом ответственности первым, чтобы подарить оправдание ее совести. Она не была наивной и знала, чем грозит ее молчание, ра́вно как и слова. Оба варианта выбивали из-под чьих-то ног табуретку. И рядом с каждым из них будет висеть и она сама. Она металась, а ее справедливость трещала по швам, впуская в прорехи во́ды тревоги и внутренней борьбы. Гермиона решила начать с разговора — с тщетной попытки отдать роль вершителя судеб. Сжимая в ледяных ладонях одолженную карту, она прошла три раза мимо нужной ей стены, мысленно прося о встрече. Девушка нашла его сидящим на полу. Бездушные пылинки покрывали его образ, а взгляд казался мертвым, как и желтая канарейка, что погибла от рук того, кто спас из клетки, но свободы она хотела не такой. Драко молчал вновь так непривычно, лишь ладонью сметая пыль с пола рядом с собой. Так и сидели, как два изваяния, что посмотрели в отражение глаз Василиска. — Они придут. Я их впущу. Скажи ему, что это завтра. Это были звуки подрезанных веревок. Этот был скрип подпиленных стульев. Драко поцеловал ее, а Гермиона ответила, впуская его руки, оголяя кожу. Она глотала его могильное дыхание и делилась тревожными прикосновениями губ. В его укусах таилось отчаяние, а в ее стонах скрывалась скорбь. Их шлепки были каплями крови, что падали с мертвых пальцев. Их оргазм был поддержкой, что будет спрятана в этих стенах. В комнате, где все забыто и не нужно, они оставили свой первый раз.

***

Скрываясь в стылом лесу, Гермиона слушала, как Гарри видел опущенную Драко палочку. Как дрогнула его рука от слов «ты не убийца», что сказал полетевший вниз мгновением позже пожилой волшебник.

***

Лопатки Гермионы стирались о жесткий мрамор пола, на котором она лежала, слыша свой крик. Вой. Призыв о помощи. Она слышала его прямо сейчас. Чувствовала, как травмируются связки. Ощущала слеза на щеках. Руку пронзила непередаваемая боль разрываемых покровов и капли ее грязной алой крови капали на чистую черную плитку. Гермиона думала, что здесь она и умрет, оскверненная сумасшедшей садисткой, пока ее разум не накрыла умиротворяющая вуаль тихой мелодии, что поют маленьким детям. Боль покинула ее мысли, оставляя место лишь тихому голосу ее матери. Сейчас на полу лежала маленькая девочка, слезы которой стирала нежная рука, что пахла домом. И сквозь пелену соленых капель, Гермиона видела, как шевелились губы Драко, а глаза блуждали по ее сознанию.

***

Война закончилась, уступая место другим сражениям. Подсчет потерь — человеческих, душевных. Отобранная юность и тусклый свет в глазах. Поиски, суды и казни. Воспоминания, что не будут стерты. Возможности, что были упущены. Встречи, которые уже не состоятся. И боль, что станет тоской. Гермиона давала показания в пользу Драко Малфоя, раскрывая его в роль в том, что Хогвартс был готов к вторжению, и как он помог ей в одиночной борьбе с кровожадной ведьмой. Драко отпустили сразу же, смягченные его искуплением и поддержкой героев войны. Он окликнул ее где-то в мрачных стенах министерства — потерянный, но окрыленный. — Спасибо, Гермиона. И прости за все. Оставленный на ее зарубцеванных пальцах поцелуй разбудил в ее животе первых бабочек.

***

Драко не вернулся в Хогвартс. А каждый из троицы искал свой собственный путь, который будет выложен их стремлением к счастью и покою. Да вот только сердце Гермионы он так и не желал посетить. Она тонула. Погружалась в какой-то очень темный и глубокий омут, из которого не выплыть. Она проходила стадии. Отрицала. Пыталась ненавидеть. И себя. И его. Стыдилась своих желаний. Винила себя в слабости и занималась самообманом. Она не хотела любить Драко Малфоя, потому что знала, что это сродни желанию разжечь костер под водой. В их взаимодействии не было романтических чувств, не было обещаний будущего. Это ставка на комбинацию, которая никогда не выпадет. В этом мире им не будет места, а Гермиона безумно устала бороться, искать, решать, спасать. Измученная девушка просто хотела тишины, но, видимо, она слишком полюбилась сражениям, что те не захотели ее отпустить. Она не искала про него информацию, не ждала встреч, которых не было, и не надеялась на письма, что не приходили. Гермиона просто жила, плыла, текла, уверенная, что это рано или поздно закончится, потому что эти чувства были нелогичными. Они не могли прожить долго. Но будто древняя плесень, влюбленность распространяла споры все глубже и глубже, вынуждая девушку задыхаться затхлым смрадом, представляя картины нереального.   И в один из дней появился кашель. Ощутилась тяжесть где-то рядом с сердцем. А потом и первый мотылек вылетел изо рта, украшенный алыми каплями ее крови.   С этого момента началась ее агония.   Невзаимная любовь плодилась в ней плотоядными куколками, пожирая изнутри. Каждый день был пыткой, которая вынуждала все больше склоняться к мысли о суициде. Потому что боль была невыносима. Физическая боль. Моральная боль. Боль невзаимности. В один из дней, встретившись на пл. Гриммо, Гермиона рассказала Гарри. Она поделилась с ним болью, опасениями и смирением. Она плакала, оставляя ожоги на сердце друга. И он впитывал ее слезы, сжимая в объятиях так сильно, что надеялся раздавить смертельную болезнь своей привязанностью и любовью. — Кто? — Малфой. — Знает? — Нет. — Скажешь? — Вряд ли. В тот вечер, прощаясь, Гарри знал, что не отступит. Что нарушит обещание, но пойдет на встречу с Драко Малфоем. Что не позволит уйти еще одному члену его семьи. А Гермиона знала Гарри.

***

В тот день девушка не легла спать, встречая слишком раннюю сову с новым выпуском Пророка. Там, сверкая счастливыми улыбками, статья вынесла ей смертный приговор.

«Помолвка Драко Малфоя и Астории Гринграсс: я люблю ее, и дело здесь не в крови».

Газета выпала из почерневших пальцев, а ноги понесли с веранды вниз, оставляя где-то там разбитое и измученное сердце. Этот рассвет был так прекрасен, опуская на небольшую цветочную поляну легкий туман, что рассекали босые, влажные от росы ступни. И когда ноги подогнулись, колени не коснулись земли, а в небо взмыли тысячи мотыльков, унося все печали с собой в мир фантазий, где реальность была бы к девушке мягче.

***

Три непослушных мотылька, не желающих оставлять этот мир, в витиеватом танце отделились от общего мерцающего перламутром облака и полетели каждый в свою сторону, ведомые частичками последней воли. Магия была непостижима, ведь самый крошечный мотылек оказался на другом конце планеты. Трепещущие крылышки опустились на теплый, нагретый австралийским солнцем живот, в котором зарождалась жизнь. Мягкие лапки щекотали обнаженную кожу, привлекая внимание, пока не растворились в солнечном луче. Другая бабочка застала молодого мужчину на пробежке. Он был очень глубоко в своих мыслях после вечерней встречи, поэтому крылышки просто порхали рядом, составляя компанию, пока его взгляд не нашел ее. Она присела на протянутую ладонь, и плечи друга опустились. Она увидела, как в ясно-зеленых глазах парня годы понеслись в обратном направлении. И мальчик заплакал.

***

Ведомая весенним ветром последняя влетела в приоткрытое окно и приземлилась на мерно вздымающуюся обнаженную грудь спящего мужчины. Столь легкое прикосновение разбудило его, создав морщинку меж бровей, а в это время из двери в ванную комнату вышла белокурая красавица, что не смогла сдержать улыбки от такой картины. — Драко, не шевелись, пожалуйста, хочу это сфотографировать, — проговорила девушка нежно. И парень, что уже несколько секунд задумчиво разглядывал необычную бабочку, откинул голову обратно на подушку, позволив девушке осуществить ее задумку. Его глаза смотрели влюбленно на свою невесту, позволяя делать все что угодно. Щелчок затвора. И вспышка навсегда запечатлела отголосок печальной души, что все же смогла коснуться любимого сердца в своем последнем полете.