Замок на вратах Ада

Мел крошился под пальцами, оставляя на подушечках белый, почти невесомый след. Я повернулся к доске, снова обводя сложную схему ветвления протогерманских гласных. Umlaut. Всегда этот проклятый умлаут вызывал больше всего вопросов у первокурсников. Их лица – смесь скуки, недоумения и легкого ужаса перед предстоящим экзаменом – были привычным фоном для моих будней здесь, в лектории №3 филологического факультета Нью-Йоркского университета. – …и таким образом, – мой голос звучал привычно ровно, чуть гулко в полупустой аудитории – послеобеденная лекция никогда не пользовалась популярностью, – мы видим, как фонетические изменения в одном диалекте могут привести к совершенно новому лексическому пласту в языке-наследнике. Вопросы? Тишина. Предсказуемая, как смена времен года. Студенты начали медленно собирать свои тетради, шелест бумаги и приглушенные перешептывания заполнили повисшую паузу. Нормальный день. Обычный вторник октября 1986-го. Солнце косыми лучами било сквозь высокие окна, пылинки танцевали в столбах света. Всё как всегда. Кроме одного. Я заметил их минут десять назад. Двое. Стояли в проеме распахнутой двери лектория. Просто стояли и смотрели. Не на доску, не на студентов – на меня. Темные костюмы, белые рубашки, строгие галстуки. В полумраке дверного проема трудно было разглядеть детали, но сама их неподвижность, их… намеренность ощущалась почти физически. Словно пара похоронных агентов, пришедших забрать долг у самого времени. Кто это? Представители какого-нибудь фонда, решившие вдруг заинтересоваться моими исследованиями мертвых языков? Маловероятно. Мои последние публикации были слишком специфичны даже для академической среды. Может, из администрации университета? Но их стиль… слишком официальный, слишком… чистый. Не похоже на наших вечно озабоченных деканов. Студенты потекли к выходу, стараясь не задевать незваных гостей. Те стояли неподвижно, пропуская поток молодежи. Моё сердце, до того спокойно отбивавшее ритм лекции, вдруг сделало неуклюжий кульбит и зачастило. Что-то было не так. Глупое, иррациональное чувство, но оно свербило под кожей, как укус москита. Последний студент вышел. Дверь осталась открытой. Я медленно стер с доски хитросплетения германских корней, собрал свои заметки. Руки слегка дрожали. Надо успокоиться. Гарри Смит, 39 лет, доктор лингвистики, человек с репутацией. Чего тебе бояться? Неуплаченных налогов? Пара штрафов за парковку? Не смеши. Я направился к своему кабинету – маленькой каморке в конце коридора, заваленной книгами и папками. Они последовали за мной. Не отставая, не приближаясь. Их полированные туфли бесшумно ступали по стертому линолеуму. Тишина коридора звенела. Мой кабинет. Ключ в замке провернулся с сухим щелчком. Я вошел, бросил портфель на стол. Сел в старое скрипучее кресло. Подождал. Они вошли без стука. Один остался у двери, второй подошел к столу. Темные очки скрывали глаза, на лице – ни единой эмоции. Как манекены из витрины дорогого магазина. Только эти манекены, казалось, могли сломать тебе шею, не моргнув и глазом. – Профессор Гарри Смит? – Голос был ровным, без интонаций. Словно записанный на пленку. – Да, – мой голос прозвучал чуть выше, чем я ожидал. Я прокашлялся. – Это я. Чем могу помочь, джентльмены? Если это насчет финансирования моей поездки на Крит следующим летом, то заявка все еще на рассмотрении у… – Вы нужны нам, профессор, – прервал он меня все тем же монотонным голосом. – Просим вас проследовать с нами. Немедленно. Я моргнул. – Проследовать? Куда? Кто вы такие? Предъявите ваши удостоверения, пожалуйста. Человек перед столом не пошевелился. Не полез за удостоверением. Вместо этого он едва заметно повел плечом, так, что пола его идеально скроенного пиджака слегка отъехала в сторону. На секунду. Но этого хватило. Под пиджаком, на ремне, темнела кожаная кобура. И в ней – рукоять пистолета. Небольшого, современного. Глок? Возможно. Не разбираюсь в оружии, но его вид не оставлял сомнений в намерениях. Его напарник у двери сделал точно такое же едва уловимое движение. Демонстрация. Тихая, но предельно ясная. Холодок, до этого лишь слегка касавшийся кожи, теперь ледяной змеей пополз вверх по позвоночнику. Это не университетские дела. Это не налоги. Это что-то другое. Серьезное. И выбора у меня, похоже, не было. – Хорошо, – сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Поднялся. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Хорошо, я пойду с вами. Куда мы направляемся? – Узнаете на месте, профессор, – ответил тот, что стоял у стола. Он посторонился, пропуская меня к двери. Второй, у самой двери, шагнул в коридор первым. Я пошел за ним. Третий – тот, что говорил со мной – последовал за мной, замыкая наш небольшой, молчаливый конвой.       Ощущение было отвратительное. Будто я арестант, ведомый на эшафот. Только вместо эшафота впереди была полная неизвестность. И это пугало еще больше.