Танец гения и проходимца

      Минхо очень спешил.       Он вовсе не опаздывал — он предвкушал.       Музыка скомкана в единое болотное месиво. Электрические всплески бьются в эпилептическом припадке и выжигают роговицу. Запахи застыли в немом тягучем звоне. Кровь пыталась расцарапать артерии от голосов. Таких живых и напоминающих восхищённую негу.       Минхо закрывал глаза, и радостный визг превращался в предсмертный вопль, детская просьба купить мороженое — в мольбу о пощаде, каталитический смех — в отхаркивание лёгких. Это был праздник говорливой и подслеповатой жизни и витрина нежных и продающихся душ. Гвалт безумия и лукавый шёпот наточенного лезвия.       Минхо очень спешил.       Он вовсе не опаздывал на ярмарку — он предвкушал встречу.       Минхо таил в себе восторженную ярость, впивавшуюся в горла ножовкой, раскалывавшую кости зубилом и заносившую руку с отвёрткой над глазницами, но на ярмарку натянул маску рассеянного посетителя, странствующего в толпе и глазеющего на уютный размах празднества. Скромный приезжий, от которого торговцы бестолковыми сувенирами ждали подкинутого в кошелёк бесценного гроша. Милый юноша, от которого зазывалы на аттракционы хотели согласия на иллюзионное распиливание. Обычный гость, от которого ярмарка требовала растворения в неуклюже созданной атмосфере ликования.       В руках Минхо держал нетронутую вафлю в сиропе, так напоминавшем желчь, растекающуюся по вскрытой и вывернутой агонией брюшной полости. Глазами перебирал тёпленькие варианты.       Мужчина обиженно, но недолго пререкался с продавцом, который намеренно неверно посчитал сдачу. Будет недостаточно сопротивляться. Женщина, одарённая природой лунной кожей, кокетливо беседовала с похотливой заинтересованностью местного бездельника. Её пропажу заметят. Девчушка в чистеньком кружевном сарафанчике и с лоснившемся леденцом в сжатом кулачке подбородком растерянно тыкалась в чужие мельтешащие колени. Её будут искать родители.       А вот он совершенно точно подходил.       Аляповатый, в замызганных штанах, с опущенным взглядом и отпугивающим привкусом отшельничества. Он оттоптал ногу мужчине, засмотревшемуся на дочь в кабине колеса обозрения, сам же напал на него с руганью, и тогда Минхо совсем опьянел.       Славный малый. Совершенно точно подходил.       Оставалось только ждать.       Обычная практика. В этот раз, чтобы не приесться взгляду обитателей шатров, вариант наблюдения с лавочки пришлось отбросить. Выбор пал на кафе неподалёку. На удивление, выглядело оно весьма прилично: почти отцветший палисадник, мощённая дорожка, стеклянная глазурь окон в пол. Милый пёс был пленён удавкой поводка, завязанной в несколько оборотов на решётчатом ограждении у входа, и закован в кандалы намордника. Милый пёс поприветствовал посетителя преображением в облезлого цербера. Знает, паршивец. Вот только рассказать не сможет. Но испугаться было необходимо — и осторожно обойти стороной.       А так хотелось потрепать взъерошенный загривок за пробуждённое воспоминание.       Он тогда только входил во вкус. Пробовал. Изучал себя. Тот мужчина был, конечно, слишком податливым, но разрывался криком абсолютно замечательно. Растекался пеной изо рта совсем как эта псина. Только кровавой. О, сладостно кровавой. Кажется, в нём тогда было не меньше дюжины напильников. После того случая они стали любимыми. И иглы в желудке. Абсолютно замечательный крик.       Все столики были заняты: подмороженные праздником люди отогревались кто чем. Ближе ко входу — горячими разговорами, по углам — безвкусным чаем, в остальных местах — разбавленным алкоголем. Стулья возле барной стойки почти пустовали, только пара охмелевших тел могла отвлечь на себя внимание. Основную угрозу представлял пышущий дружелюбием работник кафе — на речи и поведении нужно было потуже затянуть узду.       — Добрый день! Вы, кажется, у нас впервые. Меня зовут Феликс. Вы проездом в нашем скромном гнёздышке? Эспрессо с сахаром? — спросил бармен. Оживлённый трёп переплетался с таким же звонким, как и голос, разговором пёстрых винтажных серёг и уродливых детских браслетов. По нескольку проколов в каждом ухе и хрупкие, явно холодные запястья.       Не запомниться излишней вежливостью, не отличиться терпкой грубостью, не разочаровать надменным равнодушием, не потворствовать искренним удивлением.       — Да, пожалуйста, — ответил Минхо.       — Как вам сегодняшняя ярмарка? — продолжал назвавшийся Феликсом. Он варил кофе с каким-то необычайным энтузиазмом. — В этом году местные славно постарались, давно не было так уютно. Холодновато только, но это ничего, бывало и хуже: тогда кафе ещё не было, люди подмерзали и быстро расходились по домам. А теперь есть мы.       Не говорить лишнего.       — Да, у вас неплохо, — осторожно кивнул Минхо.       — Пожалуйста. — Феликс мягко поставил кофе перед гостем. — Ничего не подмешивал. Разве что только свою любовь, — добавил он и старательно незаметно подмигнул.       С ним будет больше проблем, чем предполагалось.       — Спасибо.       Идеальный вкус, слишком.       Минхо только начинал догадываться, насколько они похожи. Поначалу это было только призрачное предчувствие, щупавшее родственную жестокость. Родственную, но не такую же. Раскрывавшееся перед ним озорство было превосходно.       Минхо могли найти. Феликса — никогда. Наборы инструментов и методы воздействия Минхо были физическими. Наборы инструментов и методы воздействия Феликса — идеальными. Минхо корчевал тела лезвиями и осколками, бережно заливая кислоту в тахикардию сердец. Феликс перекраивал души словами и сомнениями, целенаправленно просыпая порошок яда в воспаление сознаний.       Кафе неохотливо отпускало приютившихся в его чреве посетителей. Барная стойка опустела первой.       — Сегодня я гадаю для посетителей. За счёт заведения. Не отказывайтесь. Все говорят, что я хорош, — Феликс плутовато и почти застенчиво улыбнулся.       Минхо, умело разыграв задумчивый взгляд, проскользил по настроению толпы и, убедившись, что до окончания ярмарки ещё есть время, подтолкнул чашку к другому краю столешницы. Она так истерично цеплялась за покрытие, будто пыталась предотвратить ошибку рассеянного хозяина.       Клетка приветливо раскрыла дверцу.       — Вы любите многосерийные фильмы и играть в азартные игры. Но не сильно часто. Примерно раз в две недели… — он задумчиво закатил глаза и проехался взглядом по деревянному потолку, будто производя расчёты с астрономическими числами в уме, — нет-нет, раз в месяц. Да, каждый месяц. Я ведь прав, не так ли? — едкая ухмылка спряталась за добродушной улыбкой, выпрашивавшей одобрение.       Ловушка захлопнулась, лязгнув озорством.       — Думаю, люди всё-таки вас обманывают, чтобы не обидеть, — сказал Минхо и смягчил лицо, чтобы отвести подозрения. — Или сегодня не ваш день. — Он прикрыл веками насмешку в глазах и зашелестел пожатием плеч.       — Ну что вы, я никогда не ошибаюсь, — оскалился Феликс и добавил: — И сегодня точно мой день. — Он придвинул стул, на который ему явно нельзя было садиться в течение смены, и, оказавшись локтями на уровне столешницы, положил наклонённую голову на маленькую ладошку. Браслеты скатились к провисшему рукаву. — Вы приехали к нам в город за удовольствием. И правильно выбрали того бродягу — это заслуживает уважения. А теперь давайте сыграем в игру.       — Боюсь, что не смогу составить вам компанию: мне скоро нужно будет идти, — попытался выкрутиться Минхо.       — А мы всё-таки сыграем.       Минхо чувствовал, что его приковали к себе, но цепи и наручники без замков так непривычно холодили кожу, что захотелось посмотреть на попытку растерзания.       — Хорошо, — всё же согласился он.       Может, иногда стоит отвлечься от привычных способов развлечения.       Тем более, если заперт в таком славно скроенном разуме.       — Будем делиться историями. Вам, как гостю, предоставляется право первенства. С первенства и начнём. Первая жертва, — объявил Феликс. Такой непотухавшей безумной вспышки во взгляде Минхо не видел даже в глазах людей, на которых пробовал сразу несколько новых интригующих идей. — Только не коты и птицы, пожалуйста, это совсем скучно.       — Молодая девушка, потерявшая родителей накануне и разбитая горем. Размозжил ей затылок камнем и сбросил с обрыва. Подстроил под самоубийство. Никакой радости.       — Соседка, принёсшая нам с матерью пирожки и оставшаяся на чай, — парировал Феликс. — Заставил верить, что вместо котят она утопила внуков. Удавилась в тот же вечер. Я был ещё совсем юнцом.       Минхо увязал, и ему это очень нравилось. Лишних ушей становилось всё меньше. Птенцу, крылышки которого должны были испробовать шёлковое тепло утюга и лижущую ласку соды на свежих ожогах, невероятно не повезло, что нашёлся кто-то поинтереснее.       Они оба никогда раньше не сталкивались с таким. Они оба оказались в одной клетке.       — Моя очередь, — Минхо впервые показал кому-то, кто наверняка выживет, искренний оскал. — Любимая смерть.       — Не сомневался, что ты покажешь мне себя, — ответил Феликс. — Мужчина, которому я подарил книгу. За счёт заведения, — он растягивал фразу как самую восхитительно приторную карамель, и невинные губы будто давали попробовать её на вкус. — Я лишь вырвал последнюю страницу, но попал так точно, что он застрелил сначала всю семью, а потом себя.       — Я ожидал большего, — цокнул Минхо. — Не заставляй думать, что я ошибся, — и продолжил: — Маленький мальчик из приюта. Его выставили за дверь зимой. Я забрал себе и согрел внутренности расплавленным алюминием. Ты обязан когда-нибудь услышать этот сладкий надрывный вопль, заставляющий металл пузыриться. Хотелось выбросить его на мороз и соскрести ошмётки мяса с застывшей статуэтки, но я тогда с ним ещё не закончил. К сожалению, после серых пары капель в голубые глазки он стал совсем бесполезен.       О да, они уже были достаточно близки.       С самого начала, на самом-то деле, но осознали это только сейчас. Обмен чувствами. Близость жарче, чем между любовниками.       — Ты удивительный, милый. Даже хочется подарить тебе один из браслетов.       — Не заставляй меня краснеть, пожалуйста, — Минхо скинул плащ на спинку стула и опёрся на локти, приближая лицо к распалённому куражу, делясь своим собственным. — Продолжим.       Кафе должно было закрыться примерно час назад. Фактически, оно и так было закрыто: никто не смог бы вторгнуться в это единение, связанное пятнами сгустившейся холодной крови.       — Как бы ты меня убил? — было прямо совсем-совсем заметно, что Феликс начинал раздражаться. У него не получалось. У него никогда не было хоть сколько-нибудь достойного противника, чтобы потренироваться. У него не было никакого желания упасть в грязь миловидным личиком и добродушными намерениями.       — Я не позволил бы себе потерять такой коллекционный экспонат. Обижаешь своим предположением, что ты вообще когда-либо умер бы не своей смертью, — Минхо наконец скопировал композицию из переплетения тонких рук и плюшевых щёк, чтобы успокоить своим отзеркаливанием. — А ты? Что я сделал бы с собой, м?       — Как я могу рассказать свои планы? Ты же начнёшь сопротивляться. Ты-то такое любишь, а я работаю только по непосвящённому согласию.       — Моё несогласие очень даже посвящённое.       — Знаю. Ты не даёшь мне это исправить, — Феликс как-то совсем печально вздохнул и принялся рыться в подгнивших кусках чужой души, — я даже почти в растерянности.       Оставалось лишь одно место, в котором педантично был разложен совсем обросший пылью арсенал. Для того рода цели, который впервые встал перед ним, инструменты впервые так идеально молчали всё это время. Они ждали именно этого дня. Они нарядятся самой доброй местью, собравшейся пазлом для плачущего ребёнка. Ребёнка, потому что гость был вовсе не психопатом.       — Расскажи про своих родителей, — вдруг сказал Феликс.       Воспылавший блеск в глазах всё-таки выдавал козырь, усердно скрываемый заскучавшим выражением лица. Ему было бы чему поучиться у Минхо.       — Пора заканчивать игру. Спасибо за приятно проведённое время, — улыбнулся Минхо и расслабленно сполз с барного стула. Рукава натягивались на локтях, по пути цепляясь за рубашку.       — Ты заслуживаешь сочувствия, — будто не услышал Феликс. Даже ангелы-профессионалы позавидовали бы трогательному личику, которое он состроил. — Мать должна была остановить отчима в тот вечер. И во все последующие. Но она просто стояла и смотрела. Скажи, она же улыбалась, я прав? — Минхо медленно шёл к двери, не оглядываясь. — Конечно. Эту улыбку ты запомнил навсегда. Я напоминаю тебе её? Она любила тебя, слышишь?       Минхо замер.       Драгоценная нежность. Обречённого ждало поражение. Феликс выиграл эту игру, и это была уникальная победа. Вот бы можно было заковать её в рамку и поставить в красный угол.       — Ты заслуживал другого. Ты ни в чём не виноват. Это они сделали с тобой, ты всё тот же светлый мальчик, которым должен был стать. Ты им стал, слышишь? — Феликс почти кричал Минхо в спину. — Тебя не сломили, и никто не сможет этого сделать. Ты уже превзошёл отчима в жестокости. Ты отомстил матери тем, что выжил. Теперь никто с тобой не сравнится. — И последнее: — Ты выиграл.       Минхо обернулся, нажимая на ручку двери.       — Она любила тебя, — прошептал Феликс.       — В одном ты ошибся, — ответил Минхо. — Мне никогда не превзойти тебя. Спасибо за игру, — Минхо раскрошился улыбкой.       Осколки рубинов зазвенели по кафелю.