Корзинка ниток с иглами

Давай, иди, ищи в душе моей сокровища Но все, кто был там, гибли от зубов чудовища Аигел «Чудовище» — Это правда все мое? — Марцель даже на носочки приподнимается от восторга, а увидев, точнее, скорее, ощутив кивок, потому что на самого Шелтона он давно не обращает внимания, восхищенно раскрывает руки и начинает кружиться. Он выглядит до ужаса комично — растрепанный после долгой поездки на поезде, в куртке на два размера больше и какого-то противного кислотно-голубого оттенка, в шлепанцах, сворованных из этого же самого поезда, — и шумно, ярко, по-теплому счастливый. Бегает по комнатам, заглядывает во все шкафчики, подпрыгивает, если не дотягивается, хлопает окнами, раскидывает вещи, занимая территорию: там один шлепанец, там второй, топ-топ-топ уже босыми ногами по холодной плитке, поджимая под себя пальцы, там куртка, тут телефон, пачка сигарет, билетик с поезда — на этом вещи заканчиваются, и он успокоенно падает звездочкой на диван, ойкает, ударившись о край копчиком, подползает выше и закрывает глаза. — Нужно будет переставить пару вещей, — подразумевается: переставить все. — Хорошо, — покорно соглашается Шелтон, все это время стоящий на входе и держащий два чемодана. Один — с вещами Марцеля, второй — тоже с вещами Марцеля и немного своими. Он уже предчувствует волны сражений за каждую деталь интерьера, но пока что он очень устал, очень хочет закрыть дверь на все десять замков из тех, которые он успел установить, лечь куда-нибудь рядом с Марцелем, уткнуться ему носом в плечо и спокойно заснуть. Главная проблема, конечно, в том, что слова «Марцель» и «спокойно заснуть» никогда не сочетались в одном предложении. Тот мог возиться, шуметь, ворчать, потом заснуть, проснуться от кошмара, перелезть на другую половину кровати, заехав самому Шелтону пяткой в живот, упасть с кровати, решить прогуляться по комнате. Только вот это все равно было лучше, чем спать без него, что, конечно, звучало как какая-то недоразвившаяся версия стокгольмского синдрома — тебя пинают, а ты и рад, — но что уж тут поделать. — Прекрати гипнотизировать ножку дивана, — весело фыркает Марцель и даже покладисто отодвигается с края, чтобы освободить место. Может быть, его маленькое локальное божество настолько радо подарку, что на сегодня оставило идеи о хаосе, желании все разрушать, мешать спать приличным людям и пинаться? Мысль неплохая, решает Шелтон, поэтому все же ставит чемоданы на пол, возвращается к двери, чтобы проверить злополучные замки, обходит все комнаты и закрывает распахнутые Марцелем окна, а потом возвращается к дивану. Вообще, кровать тут тоже есть — даже две, даже в разных комнатах, потому что кто знает, куда мыслительные потоки Марцеля заведут его в какой момент, но до нее тот не добежал, ограничившись первым этажом, так что, вероятно, завтра Шелтона будет ждать еще один раунд счастливых криков и беготни. А пока Марцель уже сонно ворочается на диване, свернувшись в самой куртке, как птичка в гнезде, и Шелтон ложится рядом, пододвигает Марцеля к себе и утыкается носом в плечо — как и мечтал. От Марцеля пахнет дешевым кофе из поезда, дорожной пылью и каким-то лимонным мылом, его отросшие волосы лезут в нос, но Шелтон даже не пытается их убрать, только выдыхает спокойно. А потом Марцель начинает возиться и заезжает ему локтем под ребро, ойкает и начинает тихонько смеяться. — Прости, — выдыхает он, окончательно разворачивается к Шелтону лицом и тыкаясь носом в его нос. — В этот раз я правда случайно. Ну конечно, знает Шелтон это «случайно» — только вот додумать мысль у него не выходит, и он-таки засыпает. Главная проблема того, что теперь они с Марцелем чаще всего спят вместе, в том, что просыпаться не хочется совершенно. Часы в голове будят его в семь утра и трезвонят, напоминая, что пора срочно вставать и идти разбираться с миллионом накопившихся проблем, но Шелтону впервые за долгие годы не хочется. Не хочется ни вставать, ни разбираться с делами, ни решать проблемы — а как может хотеться, если можно и дальше обнимать сонного, теплого Марцеля, который что-то ворчит себе под нос, перекидывает через него ногу и руку, прижимается ближе. И ведь Шелтон точно знает — стоит ему уйти, Марцель не сможет спать спокойно. Это началось почти сразу после их отъезда из Хафельберга — Марцель и раньше как-то удивительно чутко даже во сне ощущал, находится ли Шелтон с ним в одной комнате, или нет, но если раньше он просто начинал возиться, если не чувствовал его поблизости, то теперь все заканчивалось кошмарами. Марцель никогда не говорил, что в них видит, но они приходили почти сразу, как уходил Шелтон, будто ждали, находили брешь в защите и вгрызались в разум Марцеля. Вот и сейчас — стоит Шелтону встать с кровати, как тот хмурится, закусывает губу, утыкается носом в подушку. Но в этот раз приходится уйти, потому что дел правда много. Всю следующую неделю Марцель осваивает границы дозволенного — выбирает отвратительно розовые подушки для дивана, уродливые цветочные горшки, какие-то коврики, стулья, вешалки странных форм. Шелтон предпринимает целых две попытки остановить его во имя гармонии в доме, но Марцель выходит из поединка победителем и с удвоенным рвением пускается в захламление комнат. — Ты бы хоть дождался, пока доставят часть, — предлагает Шелтон. — Вдруг тебе не понравится, как оно будет сочетаться. — Понравится, — уверенно возражает Марцель. — А как ты это понимаешь? — Я знаю. Ну, раз знает, то пусть делает, что хочет. В любом случае, Шелтону это хуже не сделает — Марцель откуда-то прекрасно знает, что он хочет увидеть, поэтому даже самые кошмарные фигурки котят расставляет на полках так, что Шелтону они глаз не коробят. Хотя, наверное, из вредности, притаскивает в его кабинет коврик ужасного рыжего цвета. — Красиво, — сам себе говорит Марцель. И Шелтон решает не спорить. Примерно через неделю Марцелю надоедает возиться с декором, и он странно притихает. Новых вещей в доме больше не появляется, к Шелтону он почти не лезет, даже засыпает так рано, что по вечерам они почти не сталкиваются, а спит близко к стене, не подкатывается ночью под бок и упрямо молчит днем. И Шелтон соврал бы, если бы сказал, что не знает причину такого поведения. Он уже давно усвоил — разум Марцеля сложная штука, которая обожает устраивать ему горки из эмоций: сегодня он счастливый носится по дому, завтра вспоминает что-то, чего вспоминать не стоило, и притихает. А вспоминать не стоило Хафельберг. Они ведь так и не поговорили о произошедшем там, а Шелтон, когда вспоминал, каким потерянным, брошенным, одиноким Марцель казался там в последние дни, не находит в себе слов начать разговор. Потому что виноват — хоть и знает, что не должен быть виновен. — Хочешь, сходим к морю? — предлагает Шелтон. Море было совсем недалеко от дома — нежной сероватой дымкой клубилось за окнами, но туда они пока не ходили, потому что было холодно, потому что Марцель занимался наведением хаоса в доме, а Шелтон слишком занят, чтобы отслеживать, не свалится ли Марцель в само море. — Хочу, — мгновенно решает Марцель, но глаза его так и не загораются. Марцель надевает свою новую желтую куртку (такого же вырвиглазного цвета, как и половина новых вещей в доме, и Шелтон начинает подозревать, что его терпение проверяют на прочность и ждут, когда он уже не выдержит и сбежит), долго нетерпеливо топчется на пороге, нарочито громко вздыхая, пока Шелтон заканчивает собираться. Делает вид, что безумно хочет на это море посмотреть — видишь, мол, Шелтон, как я тороплюсь! даже быстрее тебя собрался, хотя обычно только в ванной копаюсь час, — но такие трюки уже лет пять не работают: Шелтон прекрасно видит, что Марцелю почти все равно, куда они сейчас пойдут. — Шапку надеть не забудь, — говорит он и сам натягивает Марцелю на лоб вязаную розовую шапку с каким-то дурацким помпоном на макушке. Марцель хмыкает, но не протестует. Когда они почти подходят к морю, уносится вперед, но подбежав к берегу, замирает, как испуганная птичка, и долго неподвижно стоит, пока его не догоняет Шелтон. — Красиво, — только и говорит тихо. Что ж, море правда красивое — почти неподвижное, только волны осторожно наползают на холодный песок, небо высокое и серое от снеговых облаков, и вода ему под стать — серая, вся в обрывках пены, как в перьях. И Марцель на его фоне — совсем крохотный, тонкий, в нелепой розовой шапке, громадной куртке, ежащийся от ветра. Шелтон подходит ближе, обнимает со спины, утыкается носом ему в макушку, куда-то прямо в помпон. Он по-прежнему не слишком любит прикосновения — они не кажутся ему чем-то особенно нужным, ему не сильно нравятся ощущения, но есть какая-то особая грань, отделяющая «мне не хочется» от «я знаю, что Марцелю это нужно». Да и обнимать Марцеля — совсем другое, будто притягиваешь к себе океан в шторм, встревоженный, опасный, шумный, а он затихает в твоих руках и доверчиво жмется ближе. Они потому и спать вместе стали — потому что иначе бы тревога Марцеля-таки его утопила. Но ни разу не обсудили это вслух. Марцель находит его руки и прижимает своими к груди, но так ничего и не говорит. А стоило бы. «Нам нужно говорить про Хафельбер». «И, возможно, про Ирен». «А еще о том, что мы делаем дальше». «Ты правда думал, что я тебя брошу?» «Ты правда решил умереть, когда подумал, что я тебя брошу?» Все эти мысли толкутся в голове, впервые не способной обработать столько информации за раз. Вечно с Марцелем так — сбоят даже самые продуманные идеи. — Ты очень щекотно думаешь, — тихо замечает Марцель. — Что? — не сразу понимает Шелтон. — Тебя что-то очень волнует, и ты не можешь решить, с какой стороны подступить к проблеме, — поясняет Марцель. — Я не понимаю, что, но чувствую это. Шелтон еще несколько минут катает по голове мысли, пытаясь решить, какой вопрос звучит лучше всего, но в итоге, когда Марцель уже начинает недовольно возиться, как ребенок, которого оставили с одной игрушкой дольше, чем на пару минут. И когда Марцель приподнимается на носочки, упираясь макушкой ему в подбородок, Шелтон в отчаянии выпаливает: — Мы же теперь вместе? Марцель мгновенно дергается, ударяется головой о подбородок, ойкает, поворачивается к нему. — Не больно? — глаза у него какие-то особенно светлые в этот момент, встревоженные, как у птички, попавшей в силки и готовой умереть. В них почти больно смотреть. Шелтон никогда не мог угнаться за мыслями, живущими в голове Марцеля, но сейчас он почти физически чувствует, как те носятся у него по голове, сбиваясь в стайки и падают на огромной скорости, чтобы разбиться и поранить его осколками. — Не меняй тему, — строго просит он, от чего птицы в глазах начинают шуметь крыльями только сильнее. Марцель красивый, такой красивый — даже сейчас, когда волосы, чуть отросшие за прошедшее время, смешно торчат из-под шапки, глаза покраснели от подбирающихся слез, фигуру скрадывает безразмерная куртка. Все еще самый красивый на свете, так, что дух захватывает, и стылый ветер забирается в опустевшие легкие. — Ты задаешь очень странные вопросы, — неловко улыбается Марцель, а потом легко касается его лба своей рукой — холодной, такой пугающе холодной и чуточку дрожащей. — Почему мы должны быть вместе? Все с Марцелем идет не так, как идет с обычными людьми. Шелтон до сих пор не понимает, как же начать, с какой стороны подступиться. Он все эти годы был уверен, что Марцель понимает, как важен, а оказалось, что в его глупенькой головушке есть только взбалмошные идеи пополам с едкой виной, выжигающей все хорошие мысли. Шелтону и в голову не приходило, что Марцель, его Марцель, тот самый, который постоянно ворчал, просил купить пиццу на ужин, обожал дурацкие звенящие брелочки, часто залезал к нему на кровать, но никогда не касался из уважения пространства его во сне без разрешения, так часто тянулся обниматься, болтал всякую чушь, вечно желал взять его за руку, толкнуть, чувствовать рядом присутствие, засыпал у него на плече — может думать, что все это не принадлежит ему, и он лишится этого, как только станет ненужным. А он мог. И, кажется, до сих пор так и думал. — Значит, нам придется еще раз об этом поговорить, — решает Шелтон. — О чем? — так искренне удивляется Марцель, что сердцу становится почти больно. — Ты дурак, — вздыхает Шелтон и все же обнимает его еще раз, хотя так и не чувствует объятий в ответ. — О том, о чем я сказал еще раньше. — Технически, ты ничего не говорил, просто позволил мне увидеть, что ты чувствуешь, — мгновенно возражает Марцель. Вот ведь, королева споров. Шелтон вздыхает. Идея поговорить тут, у моря, с каждой минутой кажется все более глупой, но тут хотя бы Марцелю особо некуда бежать. — Что ты важен для меня. И что я не собираюсь тебя бросать, — емко выдает он, надеясь, что этого будет достаточно. Достаточно этого не оказывается. Марцель хмурится, закусывает губу, качает головой. — Это... Не так, — наконец, отвечает он. А потом ужом выскальзывает из объятий и несется к дому — сначала быстро, пару раз спотыкаясь, а потом замедляясь и остаток путь проходя пешком. Вот и поговорили. С этого дня Марцель будто пугается, что его правда вытянут на серьезный разговор, а потом делает все, чтобы этого не произошло. Раз — и он включает музыку на весь дом, носится между первым и вторым этажом, подпевает Лане дель Рей, чуть не летит кубарем с лестницы, а потом со смехом убегает от Шелтона, пытающегося ему объяснить, что так делать не надо. Два — и он притаскивает с улицы сразу троих котят, и следующую неделю Шелтон занимается только тем, что пытается развести их всех по врачам, никого в процессе не угробить, найти хозяев котятам и не поссориться из-за этого с Марцелем. В итоге одного котенка они все же оставляют и называют Белоснежкой по какой-то странной марцелевой логике. Три — Марцель начинает передел территории и два дня тратит на перестановку всей мебели в доме, а потом благополучно теряет все свои вещи, потому что не запоминает, куда и что раскидал, поэтому Шелтону приходится отвлечься на это. Четыре — начинает упрашивать отпустить в город, потому что вдали от людей ему становится скучно, пару раз убегает, не предупредив, они ругаются, но Шелтон, помня про то, к чему в итоге в прошлый раз привели их ссоры, старается сильно не спорить. Пять — Марцель пропадает где-то на целый день, а потом говорит ему, что больше не хочет жить в этом доме. — И где же ты хочешь жить? — с ледяным спокойствием в голосе спрашивает Шелтон. Он уже даже не злится на то, что Марцель опять куда-то смылся — ладно, хорошо, допустим. Но чтобы вот так смывать все его усилия по поиску безопасного дома? Это переходит все границы. — Не знаю, — тихо отвечает Марцель. — Не здесь. — А здесь тебе что не нравится? Марцель не отвечает, поэтому Шелтону приходится посмотреть на него более сурово. Так, как он сам себе обещал больше никогда не смотреть, только вот старые привычки сложно вытравить, и ему приходится признать — раньше с Марцелем было гораздо проще управляться. — Ничего. — А конкретнее? — Не скажу, — упорно качает головой Марцель. — Почему? — Шелтон сам слышит в своем голосе лед и морщится. Марцель отступает на шаг, так, будто готовится сбежать, если Шелтон все же сорвется. — Потому что он очень большой, — в итоге говорит Марцель. Тихо-тихо, так, что не доверяй Шелтон своим ощущениям, он бы решил, что показалось. — Что? — Большой, — еще тише повторяет Марцель. — Мне сложно чувствовать тебя. И от города далеко, я... — он замолкает. — Сначала радовался, а теперь мне скучно. И тихо очень. Так тихо, — последние слова он произносит почти жалобно, будто почти начинает плакать, а потом отступает еще дальше и утыкается спиной в стену. — Прости. — Мы же спим в одной комнате. — Нет, — качает головой Марцель. — Не всегда. И... Весь остальной день тебя нет, это тяжело, — он спотыкается на этом слове. — Прости. Я знаю, что тебе нужно больше места, чтобы заниматься делать, и это я бездельник... — И все проблемы у тебя от безделья, — кивает Шелтон, пока Марцель не закопал себя еще глубже в слои тревоги. Подходит ближе, берет за руки — холодные, только пришел с улицы, опять без шапки, в кофте, а не куртке, дурак, как есть дурак, — тянет на себя. Его всегда удивляло, как естественно, доверчиво Марцель его обнимает, как тревожно прижимается ближе, будто только и ждет, что его обнимут, поймут, поддержат — но только с Шелтоном. И еще с Ульрике. Для остальных людей Марцель никогда так не открывался и не позволял увидеть ничего по-настоящему важного. Вот и сейчас он утыкается лбом ему в плечо, выдыхает, цепляется руками за свитер. Но Шелтон не позволит ему снова сбежать в мысли, потом берет рукой его подбородок и поднимает голову. Глаза у Марцеля — только море перед дождем, серое, взволнованное, слезы обрывками волн собираются на берегу, — он поднимает руку, чтобы их вытереть, но Шелтон перехватывает его ладонь, а потом целует в лоб. И в переносицу, а потом куда-то в нос, так, что Марцель начинает смеяться от щекотки. — Что ты делаешь? — ворчит он и начинает смешно качать головой, пытаясь побороть щекотку, а Шелтон осторожно целует его в уголок губ. Не больше — потому что знает, что иначе Марцель испугается, встрепенется, сбежит. Они уже целовались однажды — или не однажды, но с Марцелем так всегда, он слишком близко, слишком часто переходит все границы, лезет, обнимает, засыпает рядом, что сложно сказать, где заканчивается одно, а начинается другое, но один поцелуй Шелтон помнит хорошо — ночью, когда Марцель лежит у него на плече и что-то бормочет, у него руки почему-то дрожат, и весь он в тот момент — скрученный клубок нервов. Поднимает голову, мажет губами по его, Шелтона, дергается резко, чуть не падает с кровати, ударяется затылком о тумбочку и все же сбегает. А утром так ничего и не говорит, только ходит тихий-тихий, как мир, затаившийся перед бурей. Марцель всегда называл Шелтона океаном, но вдруг это всегда значило, что на нем может быть шторм, который потом внесет на берег только обломки разбитого о скалы корабля? — Спрашиваю еще раз, — отвечает Шелтон. — Ты хочешь быть вместе? Парой? Шелтон не спрашивал этого у Ирен, казалось очевидным: они друг другу нравятся, им друг с другом хорошо, они целуются по углам, и Ирен смеется ему в губы, так что же может быть непонятно? Только вот Марцель — не Ирен. Марцель — коробка с нитками, расплетенными котенком, тонны разных цветов, идей, все перемешано, раскидано, все — в тугом переплетении, что не вытянуть одну, не захватив с собой еще три других мотка. Шелтон никогда не понимал Марцеля до конца, не знал, как тот думает, что он чувствует, для такого легкого, шумного человека Марцель был таким сложным и запутанным внутри. Ты ищешь внутри шум и шорох, а находишь зубастых тварей, грызущих сознания других людей и сознание Марцеля в первую очередь. Если у него не спросить прямо, он может придумать себе что угодно, и Шелтон не узнает об этом, пока снова не окажется у горящего дома, держащим на руках умирающего Марцеля. — Хочу, — соглашается Марцель. — Но ты же пожалеешь. — Мы столько лет знакомы, а до сих пор не жалел, — упрямо возражает Шелтон. Упорство, с которым Марцель отстаивает свое право умереть в одиночестве, даже зависть вызывает. Проявлял бы он такое рвение на заданиях, цены бы не было. «Он и так бесценный», — уточняет сам себе Шелтон, смотря, как по-детски обиженно Марцель закусывает губу. — Я стану еще более невыносимым. — Правда, что ли? — хмыкает Шелтон. Марцель недовольно фыркает — и правда, как посмел не устрашиться. — Правда! Я буду чаще выводить тебя из себя, лезть обниматься и шуметь, ты сбежишь от меня через неделю и постараешься забыть как страшный сон, — грозит ему Марцель. Интересно, а он правда сейчас не слушает его мысли, в которых курсирует только «какой же он очаровательный», или специально придуривается? С него же станется. — Я переживу. — Ну-ну. Марцель неожиданно улыбается — искренне и счастливо. Шелтон, пусть никогда этого не говорит, его улыбку обожает. Наверное, Марцель не подозревает, но на его лице тревога видится гораздо чаще искренней радости. Он натянуто улыбается, хмурится, смеется, скрывая волнение, кусает губы, но так редко показывает, что счастлив. А улыбка у него красивая — широкая, теплая, с маленькой ямочкой у правой щеки, с морщинами, начинающими разбегаться от глаз. — Это «я согласен»? — уточняет Шелтон. — Это оно, — соглашается Марцель. — Только учти, ты только что пообещал мне сои сердце, душу и сто двадцать лет жизни, никогда теперь не денешься и будешь обязан терпеть, пока смерть не разлучит нас. Учтет. Что Марцель, пусть и шутит, почти кричит: «Пожалуйста, пусть это будет по-настоящему». Что он не поверил. В эту ночь Марцель впервые засыпает спокойно — утыкается ему носом в плечо, выдыхает, и даже, кажется, тараканы в его голове затихают. А Шелтон все крутит в голове вопрос, который Марцель задает перед сном: — И зачем тебе это? — Что — зачем? — не понимает Шелтон. — Быть со мной. Вопрос, разумеется, дурацкий. Потому что как же можно описать словами все те чувства, которые Марцель у него вызывает? Тревогу, нежность, тепло, громадную боль от прошлого, щемящее волнение перед будущим, желание быть рядом и не отпускать, глупое, детское счастье в моменты, когда радуется Марцель, уверенность в том, что он никуда не денется, не сделает намеренно больно, надежду? Шелтон смотрит на потолок, который делит пополам свет луны, и вздыхает. Вечно с Марцелем все никак у людей. — Я слышу, как ты думаешь, — тихо бормочет Марцель. Ой. — А о чем, слышишь? Марцель качает головой — трется лбом о его плечо. — Неа, у тебя их слишком много, какой-то коллапс, — он неловко, чуточку смущенно смеется. Кажется, все же как минимум догадался, о ком эти мысли. Шелтон несколько минут раздумывает, что бы он мог на это ответить. — Хочешь, завтра дойдем до города? Я не думаю, что получится переехать, потому что... — Ты что, правда из-за этого переживаешь? — совершенно искренне удивляется Марцель. — Какая глупость! Не нужно, и тут прекрасно, надо только розовые занавески купить.... Или нет, не надо, от них все комнаты розовые будут, как в печке. Желтые! Желтые будет прекрасно, вот завтра сходим и выберем. — Но ты же... — Да мало ли, что я говорю, — отмахивается Марцель и чуть не заезжает рукой Шелтону по носу. — Тут хорошо, тихо, знаешь, море снаружи и океан внутри, — он придвигается еще ближе и обнимает Шелтона одной рукой. — Мне нравится. Но в город надо, да. Как думаешь, нас здесь никто не найдет? — Ты еще через год спросил, — хмыкает Шелтон. — Нет, пока не должны. — А потом? — Не переживай об этом, — просит Шелтон. — Я разберусь. — Ладно, — легко соглашается Марцель, кажется, снова вернувшийся мыслями к желтым занавескам. — И к морю нужно будет сходить, оно же так близко, а мы там всего один раз были. «Потому что ты занимался только двумя вещами: спал и устраивал хаос», — хочет возразить Шелтон, но ничего не говорит. В конце концов, последние недели две для них обоих были сущим кошмаром, после которого хотелось, чтобы не трогал никто. Хотя нет, Марцелю можно — и мешаться, и шуметь, и ворчать. Оказывается, он даже за все это время на него не злился ни разу, хотя Марцель определенно поставил себе цель его довести. — Хорошо. — И поискать красивую одежду. — Хорошо. — И бантики для Белоснежки. — Хорошо. — И тарелочки с цветами. И чашки красивые. Шелтон поворачивает голову и целует Марцеля — тот от неожиданности замолкает, а потом смеется в поцелуй.