sprießen

Курт Вагнер и Китти Прайд — настоящая головная боль института для одарённых подростков, тандем, который просто невозможно представить раздельно. Где бы ты ни встретил Китти, с девяностопроцентной вероятностью рядом окажется и Курт, идущий за ней по пятам. Если ты наткнулся на Курта, будь уверен: из любой стены уже через секунду появится ярко улыбающаяся Химера, и ты окажешься в самом эпицентре вулкана громкого смеха, радости и шуток. Китти Прайд — воплощение доброты, изящества и проницательности, не даром же Призрачная Кошка. От её тёплых карих глаз не ускользает ни одна деталь, и даже стены не способны удерживать от неё чужие секреты. Курт Вагнер — проказник, добровольный шут, чудак с набором акробатических номеров в кармане и запасом безобидных подколов. Зло шутить ему не позволяет ни религия, ни, возможно, воспитание, если бы он хоть что-то помнил о своих родителях. Однако даже Курт может быть серьёзным. Он постоянно носит часы, отвечающие за его маскировку, снимая их разве что только на ночь, и только потому, что точно уверен: его никто не видит. Он почти не снимает их, потому что всего лишь однажды испугал своим настоящим видом маленькую девочку, которую профессор Ксавьер принял в школу всего пару месяцев назад. Это случилось мгновенно, в тот момент, когда он спустился вечером без маскировки, чтобы просто налить себе молока. После этого с ним разговаривал даже сам Профессор, убеждая, что в этом не было его вины. Курт лишь кивал и понимающе улыбался. Только вот в его внешности всегда будет его вина, именно поэтому половину сознательной жизни он провёл в цирковой клетке. Если теперь у него есть возможность быть как все, благодаря камуфляжному коммуникатору, он ни за что её не упустит. Курт ненавидит свою настоящую внешность и с невообразимым усилием принимает душ в общей душевой, стараясь приходить туда всегда далеко за полночь, чтобы не пересекаться с другими студентами. Он презирает свою синюю кожу и покрывающий её пушок; свои трёхпалые конечности, вытянутые клыки, длинный острый хвост и заострённые уши.  Когда у Курта ломается коммуникатор, он запирается в своей комнате и врёт Скотту Саммерсу, что плохо себя чувствует целых три дня подряд, всё то время, пока Зверь внимательно изучает поломку. В этот момент он забывает о том, что Китти умеет ходить через стены, поэтому позволяет себе слабость, укутываясь в одеяло с головой — не всегда улыбающиеся люди действительно любят свою жизнь. Без коммуфляжного устройства ему придётся временно перейти на домашнее обучение. Вряд ли кто-то в институте будет рад видеть вместо симпатичного черноволосого парня с блестящими чёрными глазами чудовище с диким взглядом ярких глаз. Кровать прогибается под едва различимым весом. Курт вздрагивает, когда чувствует, что кокон из одеяла обнимает одна рука. Знакомый карамельный запах духов, такой предсказуемый для девчонки четырнадцати лет, накрывает его с головой, и он едва не прокусывает губу до крови. Уж кто точно не должен никогда видеть его настоящее лицо, так это Китти Прайд. Он не реагирует на её присутствие, надеясь, что она в итоге сдастся. Но, Бог Всемогущий, это же Китти. Она вдруг карабкается на него, седлая его обёрнутый в одеяло бок, и трясёт, трясёт, капризно привлекая к себе внимание. — Эй, Китти Прайд вызывает ОдеялВагнерТаун! Он всё-таки губу прикусывает, но не от того, что хочет заплакать, а потому что ему становится невероятно смешно. Он не знал почему, но Китти Прайд всегда могла вызвать в нём самую искреннюю улыбку. — Уходите, шериф, — он пытается сделать свой голос более беззаботным, но, видимо, проваливается, потому что чувствует её озабоченность. — Сегодня мы закрыты на карантин.  — Эй, Курт? — она тянет на себя одеяло, прилагая искренние усилия, чтобы высвободить друга из его плена. — Посмотри на меня, Курт Вагнер! Он приподнимается на локтях, проиграв сражение. Она всё так же сидит на его бедре, и он несмело поднимает на неё затравленный взгляд янтарных глаз. Она не пугается и не кричит; всё, что Курт видит на её лице, — это искреннее непонимание того, что с ним происходит. — Эй, пушистый эльф, — Китти тянется вперёд, хватает его руку и сжимает её, не обращая никакого внимания на то, что её собственная рука тут же тонет в его огромной искаженной синей ладони. — Неудачный день? У него едва заметно дрожит губа; он сейчас весь — попытка собрать себя в нечто, что Китти сможет проглотить. Она проницательна, у него никогда не получалось её обмануть. А вот одурманить? — Как любой день моей жизни, партнёр, — он улыбается ей уголком губ, ничего не в силах поделать со своим плохим настроением. Китти подаётся вперёд и заваливается на него сверху, утыкаясь носом куда-то в висок, между ухом и глазом. — Не смей говорить мне, что это из-за коммуникатора, — она звучит твёрдо и мягко одновременно. Из-за такого её тона Курт чувствует себя маленьким провинившимся ребёнком.  — Тогда не буду. Она не отвечает ему, но он понимает, что она всё знает и без его объяснений. Он осознаёт, что его не может понять никто, кроме, разве что, Зверя. Но Зверь — уважаемый профессор, интеллект Людей Икс, а Курт Вагнер — пятнадцатилетний шут-переросток, без каких-либо ярких талантов. Китти утыкается носом в его ухо и трётся об него, и это странное действие настолько щекочет, что он неосознанно дёргается и меняет положение, опрокидываясь спиной на кровать.  Китти тут же теряет равновесие и падает ему на грудь, подбородком бьётся о ключицу, но при этом даже не произносит ни одного негативного слова, потому что, когда поднимает глаза, встречается с его светящимися в темноте янтарными глазами. — Ты не чудовище, Курт, — спокойно говорит Китти. Его глаза в ответ на это расширяются, он просто не может скрыть своё удивление. — В этой школе кто угодно может быть чудовищем, но только не ты. Если в этом мире действительно существует Бог, то Китти Прайд, без сомнения, — один из его ангелов. *** Курт и Китти дружат, кажется, целую вечность, даже если настоящее измерение вечности в их случае – всего шесть лет. Они знают друг друга как самих себя, и именно поэтому Курт держит Китти за руку перед экзаменом у Шторм. Он знает, что иначе от нервов она начнёт отрывать себе заусенцы на пальцах. В отличие от его способности регенерировать, Кэтрин будет капризничать и жаловаться на саднящие пальцы ещё несколько дней, поэтому, если это в его силах, он поможет ей хотя бы так. После экзамена она падает в его объятия с громкими воплями, когда получает пятёрку, будто бы кто-то в институте мог сомневаться в этом. Китти — способная ученица, в отличие от Курта, учёба даётся ей на раз-два. В этот момент она вся словно светится от счастья, и он не может не улыбаться ей в ответ. Курт держит Китти за руку, когда она снимает неудобные каблуки после празднования дня рождения Скотта, потому что она едва стоит на ногах. Она устало опускается в своём светлом платье прямо на ступеньки крыльца на заднем дворе, и Курт замечает на её плечах куртку Роберта Дрейка. Он ничего не говорит, когда Китти мечтательно улыбается, выводя на его ладони какой-то замысловатый узор, но точно понимает одно, гораздо раньше самой Китти — Айсмен снова вернулся в её жизнь, чтобы её испортить. Она облокачивается на его плечо и что-то мягко мурлычет себе под нос, а Курт расслабляется в этой уютной полутишине. С Китти всегда так — с ней и кричать, и молчать по меньшей мере комфортно.  Курт спокойно относится к любому её ухажеру, потому что сложно не заметить, как она хорошеет с каждым годом. Наличие поклонников у красивой девушки — это нормально. К тому же Кэтрин нравятся красивые мальчики, на которых засматриваются и другие девчонки с курса, и они все далеки от несуразных существ с синей кожей. Курту часто хочется коснуться её волос, когда Китти устаёт под вечер от тугой резинки и распускает свой любимый высокий хвост. Коричневые волны шелка стекают по её плечам, когда она в блаженстве потирает сдавленную кожу головы пальцами — Курт искренне любуется этими изящными в своей простоте движениями. В такие моменты они, обычно, лежат на кровати в её комнате; очень удобно, когда оба их дара стирают любые территориальные границы. Поэтому в комнате Курта можно найти половину её личных вещей — от зубной щётки до пары запасных носков, что является негласным подтверждением того, что она — незаменимая часть его жизни. Когда в её жизни появляется Ланс Альварес, Курт ловит себя на мысли, что он ему не нравится гораздо больше, чем отчуждённый Бобби Дрейк. Китти магнитом тянет на плохих парней, и на это он, к сожалению, никак не может повлиять. Поэтому, когда Ланс начинает с беззаботного и подговаривает Китти украсть конспекты, Курт напрягается, но не лезет — остаётся слабая надежда на то, что её слепая влюблённость всё же уступит голосу разума. Но Китти идёт на подобную глупую провокацию, а потом получает двойную порцию неприятностей из-за своего новоиспечённого бойфренда. Курт не читает ей нотаций — он на это просто не способен, но они оба без слов понимают, что он об этом думает. Альваресу, кстати, он тоже не нравится. Если отношения между Ночным Змеем и Айсменом можно назвать ледяной стеной, то с Оползнем, наоборот, — настоящей лавой Везувия. Когда они сталкиваются в первый раз, Курту хочется сломать ему нос, хотя уж кто, а Курт Вагнер, как говорит Ороро: «само терпение в человеческом обличье». Если Бобби он не любит потому, что тот сознательно играет чувствами других — как Китти, так и Роуг, то Альварес, кажется, олицетворяет лишь нарцистическую любовь к себе.  Китти для него очевидно — лишь способ добиться желаемого, а Курт ненавидит, когда кто-то делает ей больно.  Но Курт слишком терпелив, чтобы лезть в чужие отношения, да и понимает, что Прайд уже далеко не ребёнок, чтобы нуждаться в чужой защите. Тем не менее, он продолжает оберегать её как нечто необычайно ценное для себя, словно собственный католический крестик на груди. Он делает это даже тогда, когда встречает Аманду. Аманда совершенно не похожа на Китти, и первое время он действительно чувствует себя с ней счастливым. Для него это чувство абсолютно ново — встретить ещё одного человека, которому всё равно на то, как он выглядит. Аманда поглощает всё его внимание: вместо посиделок на крыше по ночам у него теперь многочисленные уютные свидания, разговоры по телефону до утра и неловкие знаки внимания. Курту всё ещё трудно поверить в то, что он нашёл себе девушку, с его-то дефектами внешности и несерьёзным характером. Аманда на некоторое время занимает все его мысли, пока Китти после очередного задания не оказывается на больничной койке, придавленная грудой камней от рухнувшего дома. Курта тогда не взяли на задание, и, как он узнает позже, именно Китти настояла на том, чтобы он остался в Институте — знала, наверное, как Аманда готовилась ко Дню Всех Влюблённых. В итоге он проводит этот день у больничной койки, крепко держа Химеру за холодную маленькую руку с едва уловимым пульсом, настолько тихим, что в собственных жилах начинает стыть кровь. Тогда он впервые за долгое время молится, прося Всевышнего о милосердии. Он, конечно, забросил религию в последние годы, но никогда не переставал в Бога верить. Может ли это всё быть его наказанием за грехи? Может быть, он сбился с пути? Китти еле дышит, несмотря на то что Роуг поделилась с ней доброй четвертью жизненной силы. Джин Грей бросает все попытки отправить его спать в комнату уже на вторые сутки, а Курт думает лишь об одном: почему в момент настоящей опасности Китти спас не он, а Ланс Альварес, который даже не является частью Людей Икс. Она открывает глаза через четыре дня, и напряжение спадает, пожалуй, абсолютно со всех в Институте. Её навещают Логан, Скотт, Сурайя, Шторм, Профессор, даже Роуг — все, казалось бы, кроме Бобби. Но каким бы волшебником не был Хэнк Маккой, даже Профессор Икс до сих пор привязан к своей инвалидной коляске. Китти учится ходить заново, прилагая огромное количество усилий и не сдаётся, улыбается, чем веселит Логана, а Курт в этот период не отходит от неё ни на шаг. А потом его приглашают на ужин родители Аманды. Родители девушки — замечательные люди, но Курта тошнит от волнения перед встречей прямо на любимый куст миссис Сефтон. Он быстро берёт себя в руки и скрывает очередной грех за красивым японским камнем с их выложенной дорожки перед крыльцом, надеясь, что сейчас слишком темно, чтобы кто-то что-то заметил. Он даже купил цветы, правда не сразу решил, кому именно, чтобы позже, заикаясь, под общий смех семейства, вручить букет мистеру Сефтону.  И именно в этот день, спустя пару лет бесперебойной работы, его снова подводит камуфляжное устройство.  Он потеет от ужаса, понимая, что его часы дают сбой, открывая его настоящий облик, но успевает среагировать, мягким хлопком телепортируясь в соседнюю комнату.  Многократно бьёт по часам, и, о чудо, восстанавливает голографию, пугая своим неожиданным появлением несчастную миссис Сефтон, которая даже оборачивается с испугом. Остаток вечера проходит замечательно, у Курта нет причин сомневаться в том, что родители Аманды — приличные люди. Он помогает убирать посуду в знак уважения к принявшей его семье, но всё портится уже спустя жалкую минуту. Что бы ни было нужно Братству на самом деле — Курт уверен, что у Тодда просто не хватило бы мозгов покуситься на его коммуникатор — он в это мгновение ненавидит каждого из них. Они безжалостно громят чужой дом, а Курт проклинает всё на свете на родном немецком языке. Тодд всё-таки крадет коммуникатор, а родители Аманды в настоящем ужасе, хоть и не говорят об этом вслух. Он прекрасно знает этот взгляд — его не спрячет даже человек с потрясающей выдержкой. Эта эмоция — потаённый страх, который сидит глубоко-глубоко внутри. Курт чувствует всепоглощающий стыд, как и всегда, когда оказывается самим собой перед незнакомыми людьми, чьё одобрение много для него значит. Кажется, он даже немного заикается, когда Аманда говорит, что напишет ему, и с сжирающим его чувством вины телепортируется обратно в школу. Он уверен, что это был последний раз, когда он видел Аманду. Ни один хороший родитель не отдаст свою дочь уродливому мутанту. Даже если это очень хороший человек. *** Аманда не бросает его, но их отношения каждый день покрываются трещинами, как тонкая корка льда Роберта Дрейка под воздействием силы Пиро. Курт не настаивает; Аманда — прекрасная девушка, и на месте мистера Сефтона он тоже не хотел бы отдавать её такому, как он. Аманда прилагает много усилий, чтобы видеться с ним тайно, говорит, что её родителям просто нужно время, и они обязательно её поймут. Но Курт знает, что это всё означает. Все её слова — это ложь, красивая иллюзия, чтобы найти оправдание сценарию, на который никто из них не может повлиять. Когда Курт начинает игнорировать её звонки, он получает от Китти по шее. Он никогда не поймёт, что это за солидарность, но Прайд выходит из себя за миллисекунду, позабыв о том, что сегодня они встретились ради того, чтобы посмотреть фильм после тяжелой недели. Китти говорит, что он — идиот, что за взаимную любовь нужно бороться. Говорит, что найти человека, который готов преодолеть ради тебя любые препятствия и принимает тебя таким, какой ты есть, — это шанс один на десятки, если не сотни, тысяч. Она добавляет, что ему невероятно повезло, что она не способна на убийство, потому что сейчас она действительно хотела бы его убить. Впервые она не стесняется в выражениях, когда ругает его, а затем, не сдерживая эмоций, заливает его растянутую домашнюю футболку горячими слезами, уткнувшись в его плечо. Она сжимает пальцами его футболку и говорит куда-то в забитый нос, что ей и дальше хочется видеть Курта таким счастливым, только вот счастлив ли он с Амандой на самом деле — он теперь и сам не знает.  Он обнимает Китти за плечи и обещает перезвонить Аманде, прекрасно понимая, что настоящая причина её слез — далеко не его несчастная любовь. Причина её слез сейчас, скорее всего, ни о чём не думает и спокойно сидит на кухне со стаканом апельсинового сока. Курт не любил Роберта Дрейка за то, что тот до сих пор не был способен сделать свой окончательный выбор. Только вот в итоге он сам Аманде так и не перезванивает, а она в конечном итоге и вовсе перестаёт ему звонить. Курт ненавидит себя за это, но прекрасно понимает, что труслив настолько, что не может признаться даже самому себе, что он просто боится стать частью чьего-то обычного, нормального мира. И что все это время вовсе не руку Аманды он хотел бы свободно держать в своей руке.  Поэтому его мысли теперь занимают тренировки и задания; он лично просит Скотта включать его на каждое, до тех пор пока не загоняет себя на них так, что вмешается сам Профессор Икс. Он читает его, как открытую книгу; Курт видит это в его спокойных тёплых глазах: не осуждение — понимание. Профессор всегда был таким, с самой первой их встречи. А ещё — он запрещает Курту изводить себя. Курт сначала прислушивается к Профессору, а только потом — к самому себе, наконец-то посещает католическую церковь и возвращает в жизнь забытую годами медитацию. Равновесие и баланс с собой — вот залог его счастливой и беззаботной жизни.  Медитация через время возвращает ему утрачённое спокойствие и пацифизм, и кажется, что его жизнь наконец начинает приходить в норму. Он снова занимает место всеми любимого шута: опаздывает на занятия, потому что не может пройти мимо любимой забегаловки с гамбургерами, отбывает наказания под бдительным надзором Логана, а ночью выуживает из морозилки гигантское ведро мятного мороженого — только чтобы увидеть, как Китти от этого расплывётся в широкой улыбке.   Они долго лежат в обнимку под его одеялом, пока она просто не засыпает посреди ужастика на его плече, утопая в чужом тепле. Он даже не замечает, что неосознанно перестаёт носить коммуникатор по вечерам — только потому что как-то Китти мимолетно упоминает, что ей очень нравятся его заострённые уши.  Но когда она в очередной раз засыпает на его кровати в слезах, отказываясь говорить, что её беспокоит, он всё равно продолжает перебирать пальцами пряди её волос, наблюдая, как через время дыхание становится размеренным. Что-то щёлкает у него в голове — с резким звуком телепортационного прыжка.   Он находит Бобби уже через минуту. И опускается до унизительного, одичавшего мордобоя. Он откровенно пользуется эффектом неожиданности, и заряжает кулаком в нос так, что в тишине коридора раздаётся отвратительный хруст.   Курт путается в собственных эмоциях, потому что до конца не может объяснить самому себе, почему всё это делает. Почему ему так важно, чтобы Китти Прайд больше никогда в жизни из-за Роберта Дрейка не плакала. Точнее — понимает, но вслух говорить так и не решается. Они сцепляются в абсолютно бессмысленной драке, превращаясь в единый клубок тел. Их не может разнять даже Скотт, и едва получается разнять у Логана; у Бобби разбит нос, а Курт не может открыть левый глаз. Они оба тяжело дышат и неотрывно смотрят друг на друга, пока старшие читают им нотации. Курт сплёвывает кровь прямо на пол и заявляет, что Бобби проебал все свои шансы — потому что теперь он  забирает её себе.   Никто из присутствующих не понимает, о чем он говорит, но Роберт понимает. Курт видит — по дрогнувшей жилке на шее — что тот понял. Дрейк тяжело дышит, но в ответ лишь тихо произносит: — Она — не вещь. Ненависть снова захлестывает Курта, и Логану приходится приложить усилия, чтобы скрутить его по рукам. Тому ничего не остаётся, кроме как сдаться — против Логана у него есть разве что телепортация.   «Она — не вещь» — звучит в сознании Курта ровным голосом Айсмена, почти бесстрастным тоном, но за этими словами — целая буря образов, воспоминаний, которые он не в силах стереть.   Вот они на вечеринке — Роберт улыбчивый, обаятельный, весь вечер не отходит от Китти, шутит, ловит её взгляд, руку, а под конец… уходит под руку с Роуг.   Вот тёмный коридор Института, где Роберт прижимает Роуг к стене, страстный, почти отчаянный поцелуй — и Курт, случайно ставший свидетелем этой сцены, застывший в тени с комом в горле.  Вот Китти не может сдержать улыбку, потому что на её парте — настоящее чудо. Это Бобби устроил ей ледяное шоу, и маленький ледяной шарик оставляет влажные следы на деревянной поверхности. Зверь видит это вопиющее нарушение дисциплины и только лишь улыбается, наблюдая за её детской радостью.   Вот она перед зеркалом, что совсем на неё не похоже — два часа перебирает платья, меняет причёски, будто её сегодня ждёт что-то совершенно особенное.   Вот Роберт дарит ей цветы — просто так, без повода, а Китти сохраняет один цветок как закладку между страниц любимой книги. И снова Роберт — но теперь он отчаянно бросается в бой против Апокалипсиса, защищая Роуг, рискуя жизнью, будто она — самое дорогое, что у него есть.   А потом… пустая скамейка в парке, холодный ветер, и Китти, которая так и не дождалась того, кто сам назначил ей свидание.   Курт тогда забрал её из парка, сделав вид, что просто ходил в магазин, и из того самого неуклюжего уважения не сказал ни слова о её покрасневших глазах.   Курт сжимает кулаки. Нет, она — не вещь. Не игрушка в чужих руках. Он не сводит с Айсмена глаз и ненавидит его в этот момент так сильно, что шепчет ругательства на родном немецком, угрожая убить его, если тот еще раз даст Китти надежду на абстрактное ничего. Естественно, никто его не понимает. *** Институт Ксавьера в Рождество — почти что сошедший с открытки пряничный домик, ещё бы, иначе и быть не может, когда в доме живет столько людей.  Они дурачатся в самом центре красиво украшенного зала — в этом году профессор разрешил выделить общий зал для празднования Рождества. Высокие потолки украшены тонкими нитями гирлянд из тысячи ярких огоньков, которые мерцают исключительно в цвете золота — на этом настояла Джин. Вдоль стен висят большие красные и золотые банты, а окна обрамлены снежными занавесками, закрепляющими ощущение тепла и уюта. Прямо с неба падает едва заметный снег — Ороро тоже умеет веселиться, не смотря на напускную строгость. Снежинки таят только при контакте с человеческим теплом — это добавляет ещё атмосфере праздника лишь желание быстрее собраться за общим столом. В центре зала стоит огромная ёлка, усыпанная сверкающими игрушками и блестящими гирляндами. В отличии от сдержанных потолочных украшений здесь такое разнообразие цветов, что в глазах рябит. У её подножия аккуратно уложены подарки, обернутые в яркую бумагу с блестящими лентами. Некоторые из них и вовсе не помещаются под дерево, выбиваясь из общего порядка, но на это никто не обращает никакого внимания. На столе уже расставлена яркая посуда: имбирное печенье в форме рождественских звезд, горячий шоколад, и маленькие миниатюрные леденцы. В углу зала играет тихая мелодия — что-то из личной коллекции Профессора, — создавая идеальный фон для рождественского вечера. Аромат хвои и свежего печенья наполняет воздух, добавляя уютные нотки к общему настроению. Курт застаёт Китти сидящей на диване между Роуг и Сурайей Куадир — все трое о чём-то увлечённо болтают. Однако, Рождество — время чудес и подарков для всех, а Курту очень бы хотелось наконец-то получить свой. Он телепортируется строго на подлокотник дивана со стороны Роуг; в его зубах — ветка омелы, а чёрные глаза горят одной лишь решимостью. — Китс, Meine leibe, — провозглашает он, размахивая растительным трофеем. — Рождество — время исполнения желаний! Он перестал скрывать свою симпатию к Китти уже как полтора года, однако дальше дружбы их взаимоотношения так и не продвинулись. Но это никогда не было важно. Их взаимодействие было больше похоже на игру — только вот теперь их тандем вызывал ещё больше споров, чем раньше. Не обращая внимания на возмущённый вскрик Роуг, Курт подаётся вперёд и перевешивается через её колени, пытаясь дотянуться омелой до Китти. Она взвизгивает и в панике фазит сквозь диван и Сурайю — та мгновенно вздрагивает от волны отрезвляющих мурашек; ещё бы, чувство далеко не из приятных. Китти с глухим стуком плюхается на пол, потирая ушибленное плечо. Курт тут же теряет равновесие и валится на Сурайю — Роуг этому более чем поспособствовала, — потому теперь на их импровизированную сценку направлены взгляды всех в помещении. — Боже, Курт! — чужеземный акцент Пыли бьет его по ушам и он телепортируется рядом с Китти уже через секунду. — Фроляйн, ты разбиваешь мою веру в американские традиции! — он шутливо  тянется к девушке снова, но та ловко откатывается. Его поцелуй впечатывается в диванную обивку, а вокруг раздаётся смех.  — Фу, — брезгливо морщится Роуг. — Господи, Курт! — взвизгивает Китти, но уголки её губ предательски подрагивают (это точно была улыбка — он ведь знает её уже столько лет). И в следующий миг она уже растворяется в полу. Курт чертыхается (да простит его Всевышний за слабость), и пропадает следом, оставляя за собой лишь облачко серного дыма. Он пересекает половину Института в тщетных попытках догнать Химеру; уж в чем, а в искусстве побегов и пряток Китти не было равных. Он устаёт уже на десятой минуте, она, видимо, тоже, поэтому они останавливаются отдышаться на чердаке, полном тысячи ненужных никому безделушек, когда-то принадлежавших семье Чарльза Ксавьера. Курт опирается о старинный стол и его грудь вздымается часто-часто. Он позволяет себе просто смотреть на неё — на растрёпанные волосы, на румянец, разлившийся по щекам от быстрого бега, на ту самую кокетливо выбившуюся прядь, что сейчас кажется ему прекраснее всех рождественских украшений. Китти улыбается ему в ответ и подходит ближе, держа что-то в своих руках. — Хах, это же оме... Она первой переступает черту, хватая его за борта цветастой жилетки, и тянет на себя, заставляя наклониться. У них очень большая разница в росте, из-за чего их тандем всегда и выглядел комично. Курт вымахал за последние два года на добрых шестнадцать сантиметров, в то время как Китти едва дотягивает до метра пятидесяти семи. Прикосновение её губ взрывает на коже фейерверк из мурашек, мир сужается до точки соприкосновения. Курт не ожидает, что это заставит его чувствовать так много всего за одну минуту. Она отстраняется слишком быстро, и ему кажется, что сердце застревает где-то между горлом и грудной клеткой. Он искренне пытается не расплыться в дурацкой улыбке, сдерживая себя всеми последними клеточками здравого смысла — ну не может такая девушка, как Китти Прайд, поцеловать его просто так, без какого-либо контекста. Она читает его реакцию по глазам, а Курт замечает на её светлой коже россыпь золотистых веснушек и обаятельный нежный румянец. Она не отводит взгляд от его глаз, лишь спускается рукой на его запястье, чтобы нажать на кнопку коммуникатора — его внешность мгновенно меняется, но он слишком зачарован карими глазами напротив, чтобы об этом беспокоиться. — С Рождеством, пушистый эльф, — шепчет она, и в голосе звучит что-то новое, нежное, незнакомое. Он замечает, как её зрачки расширяются. Чувствует, как её пальцы сжимают его рукав немного крепче. Видит, как её грудь вздымается в том же неритмичном темпе, что и его.  — Я... — начинает он, но слова превращаются в дым на языке. Она смеётся — звонко, беззаботно, по-рождественски — и снова тянет его вниз. На этот раз он успевает обвить её талию, прижимая ближе. Где-то внизу звенят бокалы, смеётся Шторм, ворчит Логан, но всё это теперь существует за толстым слоем ваты, где есть только: Тепло её рук на его щеках.  Запах её шампуня — ваниль и корица.  И её губы, такие тёплые, несмотря на зимний холод за окнами.