Неделя героев

«Золото»

      — Эй, малец! — низкий, хриплый оклик прокатился по каменному своду скал у входа в Морию, как удар молота по наковальне. Кай вздрогнула. За всё время пути она не раз слышала, как гном бурчит о том, что таскать с собой «юного и сопливого мечника» — чистое безумие, но обратиться к ней лицом к лицу? Такого ещё не случалось. Она стояла, согнувшись над охапкой хвороста: сухие ветки шуршали в пальцах, пока маг и хоббит перешёптывались у резных каменных врат. Кай надеялась, что если замрёт, гномская вспышка внимания погаснет так же быстро, как вспыхнула. Ошиблась. Гном двинулся к ней — короткие ноги ступали шумно, но удивительно быстро, и уже через миг широкая ладонь коснулась тонкой цепочки, блеснувшей из‑под рубахи. Кай выпрямилась слишком резко — смоль волос хлестнула по щеке; она одёрнула ткань, пряча медальон, и попыталась придать плечам грубую мальчишескую прямоту. Перед ней стоял Гимли, опершись на тяжёлый топор; огонь факела дробился отблесками в его медно‑рыжей бороде, заплетённой в тугие косы. Глубокие глаза под густыми бровями скользнули по её лицу, задержались на груди и смягчились — без привычной колкости.       — Не взыщи, друг, — прогудел он, — да металл у тебя… сказочный. Видно сразу: не новодел, а работа древних мастеров.       — Как ты… — Кай и вправду не верила, что кто‑то вообще заметит медальон, а уж оценит сплав — тем более. Гимли хмыкнул:       — Мы, гномы, слышим хороший материал, как волк чует кровь. Хошь то будет благородный металл, хошь мифрил — от глаз клана Глоина не ускользнёт ни одна искра.       — Извини, показать не могу, — Кай крепче прижала ладонь к груди. — Держу его спрятанным, чтобы не потерять в пути.       — Верно делаешь. Золото… оно странно действует и на людей, и на гномов, и на драконов, — в голосе Гимли дрогнула тяжёлая нота.       — Для меня это память, — тихо ответила она. — Но скажи: правда ли, что твой отец и кузен, к которому мы идём, сражались с драконом? Серый Странник говорил… Брови гнома сдвинулись; пальцы сжали топорище так, что кожа побелела.       — Правда, — буркнул он глухо. — Они шли с Торином Дубощитом, отвоёвывали Эребор у Смауга. Отец видел собственными глазами, как чёрная стрела Барда пробила чешую чудища… Но поверь, схватка со зверем — не самая страшная часть той истории. Садись‑ка. Время есть — поведаю, раз уж твоя подвеска напомнила о старом долге. Кай ещё раз метнула взгляд к Серому Страннику: маг мерно водил пальцами по выбитым в камне рунам. Затем опустилась на плоскую плиту рядом с гномом. Огонь факела трепетал, будто знал: впереди — повествование о пламени дракона, о жадности золота и о цене, которую платят за память.       — Началось это задолго до прихода отряда Торина в Эсгарот и слишком долго наводило на юных дев, да на родичей их страх…

***

Заря едва касалась крыш, когда в горницу ворвались слуги с лампадами, которые порождали дрожащий, тревожный свет. Девушку подняли с постели, будто хрупкую куклу из фарфора, и закрутили посреди комнаты в вихре шелков и рук. Сначала — нижняя рубаха из тончайшего льна, белого, как первые заморозки; поверх — тяжёлое платье цвета спелого граната, расшитое золотыми ветвями, каждая стежка будто артерия, пульсирующая под тканью. Со всех сторон тянулись украшения: массивное ожерелье из переплетённых цепочек, серьги‑лодочки, что качались, звеня, у самых плеч, браслеты — один за другим — пока тонкие запястья не утонули в солнечном металле. Даже волосы вплели в толстые, тяжёлые косы и скрепили кольцами позолочённой проволоки, от чего голова ощутимо наливалась свинцом. Внизу, во дворе, стража бургомистра перетаскивали приданое. Целые тюки бархата и парчи — каждый тканый узор восточным пряным запахом отдавал, как будто в нити вплели корицу и ладан. Бочки мёда, корзины сушёных фруктов, связки копчёных окороков и целых три мешка с зерном. Кто‑то шутил, что этого добра хватило бы на небольшую армию, но голоса звучали натянуто: под смехом слышался тонкий писк страха. В горнице же становилось душно. Чуть в стороне стояла мать: руки её бессильно висели вдоль тела, но пальцы судорожно теребили платок, и губы дрожали, будто она глотала невидимые рыдания. Отец — высокий, с ранней сединой в висках — положил жене ладони на плечи, сжал так крепко, что костяшки побелели. Его взгляд, острый, как острие шила, то и дело скользил к дверям, за которыми маячили тени стражников — напоминание о том, что в этот день воля семьи уже ничто. И в этот самый миг, когда последняя булавка защёлкнулась у горла, девица всхлипнула. Звук прорезал комнату, как тонкий стеклянный звон. Она попыталась спрятать лицо в ладонях, но золотые браслеты зазвенели, выдав её слабость. Слёзы побежали между пальцами, капая на гранатовую ткань, оставляя тёмные круглые следы, похожие на кровь. Тишина упала, тяжёлая, как свинцовая плита. Даже шепот свечей казался криком. Где‑то в коридоре лязгнула сталь, и по полу прокатился шаг в железе. Отец вздрогнул, но не отнял рук от плеч жены — лишь сильнее прижал их к себе, будто последним усилием хотел удержать время. Снаружи протрубил рог — коротко, без торжества, как сигнал к сбору перед казнью. Служанки обменялись испуганными взглядами и начали стягивать расшитые занавеси, впуская холодное серое утро. Пора. Девушку вывели, а позади, в комнате, остался только горький смрад опалённого воска да тихий, еле слышный плач, который некому было услышать.

***

      — Выходит, девице не по душе собственная свадьба? — протянула Кай, скептически вскинув бровь. — В Рохане девушек редко силком выдают; да и  тогда никто так безутешно не рыдает. — Она хмыкнула, подчёркивая, как напыщенно гном описал своё «Венчание с Пламенем». Гимли кивнул, приглаживая бороду.       — Метко подмечено. Только в  Эсгароте тех лет выбора не давали. Когда дракон требует дани, платят либо золотом, либо огнём … либо плотью. Слова опустились тяжким камнем. Кай раскрыла рот, вдруг сообразив, во что оборачивалась эта «церемония». Холод пробежал по спине: перед внутренним взором вспыхнул образ юной девушки, ведущей себя на закланье жадному змею. Она сглотнула. Гимли, не замечая её оцепенения, продолжал:       — Это называли … привилегией. Некоторые отцы даже молили Валар о дочери, — в его голосе дрогнула горечь.       — Чтобы отдать? — прошептала Кай.       — Чтобы получить: хлеб, зерно, бочки рыбы. — Гном тяжело вздохнул. — Смауг не просто разорял поля и стада; он позволял выжить тем, кто принёс жертву. Голод стал для него цепью послушания. Люди закрывали глаза на судьбу чужих детей, лишь бы их собственные не умерли с пустыми желудками.       — Дракон сам одаривал их?       — Нет. Он лишь прекращал вылазки на пару месяцев, пока семьи залечивали раны. А золото… золото отсыпал бургомистр; приходилось, хоть и скаредничал он пуще самого Смауга. Гимли умолк, разглядывая танец огня. Пальцы машинально перетирали кончик косы, будто рвали нить прошлого. В отблесках пламени глаза его потемнели.       — Никто не попытался всё это прекратить? — нарушила молчание Кай. Гимли усмехнулся безрадостно:       — Слыхала имя Бард‑Лучник?       —Мой младший брат твердил легенду: он пустил в дракона Чёрную Стрелу — последнюю из сокровищ Гириона или что то типо того...       — Так и было. Перед тем Бард явился к бургомистру, упрашивая не посылать очередную «невесту». То была младшая сестра его соседа. Но городской владыка дрожал перед гневом чудища, да и блеск золота давно застилал ему глаза.       — И жертвоприношения продолжались…       — Да, — Гимли покачал головой. — Отец говорил: никогда ещё он не видел так много ожерелий и… столько черепов.       — Скажи, как Бард уцелел после той дерзости? Гимли криво улыбнулся.       — Уцелел‑то уцелел, — буркнул он, — но судьба сыграла жестокую шутку. Кай похолодела.       — Не говори, что у него были… дочери?       — Сигрид и Тильда, — медленно произнёс гном. Девушка прижала ладонь к губам.       — Бургомистр постановил: в 2941‑м «невестой» станет Сигрид, а годом позже — Тильда.       — Значит, Бард знал, что обречён? — в голосе Кай звучала боль, — Чем всё кончилось?       — Тем, что в тот самый год к Одинокой горе подошёл Торин Дубощит со своими гномами… — глаза Гимли вспыхнули радостным светом. — А дальше, малец, история пошла совсем другим путём.