Не тронь сестру

Вика проснулась от звука будильника, который привычно рвал её мир на части. Проснулась с тяжёлым чувством — как будто кто-то тянул её в бездну, а она, не успев оторваться, снова была втянута в этот круговорот боли и страха. Тревожный сон не отпускал, он вернулся во всех деталях — мрак, тёмные фигуры, крики. Она открывает глаза, под глазами — синие тени, а рука, дрожащая при застёгивании пуговицы школьной рубашки, выдает всё. Она встала с кровати, зевая, и с трудом пошла на кухню. Братья уже были там, как всегда. Руслан, кажется, почувствовал её состояние, но ничего не сказал. Саян сидел за столом, уткнувшись в газету, а Тимур с ехидной улыбкой разглядывал её. Эмиль молчал, но его взгляд говорил сам за себя — он всегда такой, чуткий, и его взгляд был полон какого-то неясного сочувствия. Руслан обернулся к ней, не скрывая своего гнева. — Где шлялась? — его голос был низким и острым, как лезвие ножа. Она вздрогнула, будто он ударил её. — У подруги, — соврала Вика, стараясь не смотреть ему в глаза. Руслан не поверил. Его взгляд становился всё более пристальным, как будто он видел насквозь. — Ты что-то мне не договариваешь. — Его слова были как угроза, едва скрытая за простым вопросом. В воздухе висело напряжение, почти ощутимое. Она знала, что он что-то подозревает, но не могла сказать правду. Никак не могла. Тимур ехидно хмыкнул. — Слышишь, Рус? У нас тут шпионка, она явно что-то скрывает. Саян нервно дернул плечами, но не сказал ничего. Он всегда был между — мягкий, но даже он чувствовал, как в воздухе запахло чем-то опасным. Вика молча опустила взгляд. В её голове крутились мысли о Турбо, о том, что случилось на улице, о том, что он её предупредил… Но всё, что она могла сделать сейчас — это держаться. Руслан встал с места. Подошёл к ней, слишком близко. Его рука быстро схватила её за запястье, сжала настолько сильно, что Вика почувствовала боль. — Ты что-то скрываешь, — прошипел он, глаза застыли на её лице. — Не смей мне врать. Вика почувствовала, как из груди вырывается воздух. Но прежде чем она успела что-то сказать, Эмиль резко встал, его движения были плавными, как у хищника. Все замерли. Он шагнул к Руслану и спокойно, но твёрдо сказал: — Отпусти её, Рус. Не надо. В воздухе повисло молчание. Вика не могла понять, что это было — защита или угроза. Эмиль не был таким, как другие братья. Он всегда стоял за неё, но также и за свои принципы. В его глазах она могла читать множество скрытых смыслов. Руслан медленно отпустил её запястье, но его взгляд оставался тревожным, он не верил. — Мы поговорим позже, — сказал он сквозь зубы, поворачиваясь к остальным. Вика с облегчением отступила назад, чувствуя, как сердце стучит в груди. Молча прошла в ванную, не говоря ни слова. Всё внутри неё сжималось, но она знала — с каждым днём это будет только хуже. Вика с каждым шагом чувствовала, как её тело теряет силы. В голове был гул, сердце билось так сильно, что она едва могла дышать. С каждым вдохом было всё труднее, а воздух вокруг казался плотным, словно она шла по воде. Паника снова накатывала волнами, и ей казалось, что её тело вот-вот откажется двигаться. На уроке литературы она едва сдержалась. В глазах плыли буквы, а мысли путались. Урок был длинным, голос учителя в ушах звучал как скрежет. Она не могла сосредоточиться, и когда почувствовала, как холодный пот выступил на лбу, она встала и сказала, что ей плохо. Она даже не слышала, как учитель ответил, лишь чувствовала, как её вывели из класса. Вышла в коридор, где воздух был чуть чище, но всё равно тяжёлым. Она не понимала, как ей удалось дойти до школы, но вот теперь её отпустили домой. По пути домой улица казалась ей чуждой, всё вокруг было каким-то далёким. Пытаясь казаться спокойной, Вика сжимала сумку, в которой был тяжёлый учебник по алгебре и два мандарина, которые ей дала одноклассница. Под ногами хрустел гравий, и это было единственным звуком, который казался нормальным в этом мире, полном тревожных ощущений. На углу улицы она замедлила шаг, когда увидела его — парня в тёмной куртке. Он стоял, курил, его лицо скрывал тень, и взгляд был хищным, с прищуром. Он разговаривал с кем-то по рации, его фигура казалась уверенной и властной. Вика невольно замедлила шаг, не зная, что делать. Он заметил её взгляд и, не убирая сигарету, немного повернулся. — Ты чё, малая? — его голос был низким и неожиданно спокойным. — Потерялась? Она попыталась не встречаться с ним взглядом и ответила холодно, едва шевеля губами: — Нет. Он усмехнулся, но это была не добродушная усмешка, а что-то странное и тревожное. — Видок как у призрака, — добавил он, не отрывая глаз. Она ускорила шаг, стараясь не выглядеть такой уязвимой. Но он не двигался с места. Просто наблюдал за ней. Её сердце снова бешено застучало, и она попыталась не обращать внимания на его фигуру. Но его слова долетели до неё. — Только не сдыхай на улице. Жалко будет. Красивых в этом городе быстро рвут. Эти слова проникли в её сознание, как игла. Она замерла на месте, не в силах продолжить путь. Медленно, почти механически, она обернулась. Он всё так же стоял, курил, его улыбка была опасной, но не злой. — Не знаешь, где тут Турбо? — его вопрос был резким, как удар, и она застыла, не зная, как ответить. Она молчала. Его взгляд стал ещё более настойчивым. Он усмехнулся, едва заметно, и сказал: — А. Значит, ты — из тех. Понял. И с этими словами он развернулся и пошёл в переулок, не оглядываясь. Вика долго стояла, не двигаясь. Словно земля ушла из-под ног, а всё вокруг замерло. Она не понимала, кто этот парень, но что-то в его присутствии заставляло её чувствовать себя ещё более уязвимой, чем она уже была. Почему-то её тело не реагировало на происходящее, а разум заблокировал все мысли, кроме одной: Турбо. Что-то в этой встрече было связано с ним, и она не знала, почему её сердце колотилось от страха и предчувствия. В доме было тихо. Остальные, казалось, уже легли, но Вика всё ещё сидела за столом, освещённым настольной лампой. Свет был тусклый, бумага под её пальцами — шершавая, в воздухе витал запах курева, еды и дорогого лосьона после бритья, которым пах Руслан. Она не могла сосредоточиться. Писала строчку, потом стирала. Смотрела в окно, где в отражении видела только саму себя — бледную, с тенью под глазами. И тут — шаги. Дверь распахивается без стука. Руслан. Она резко захлопывает тетрадь. Сердце сжимается. Он смотрит на неё, будто оценивает. — Чего учишь? — говорит спокойно. — Математику. Он кивает и медленно проходит вглубь комнаты, садится на край кровати. Она напрягается всем телом. — Ты ж понимаешь… — начинает он, голос будто мягкий, почти заботливый. — Девка у нас одна. В городе зверьё. Надо, чтоб ты… поосторожней. Вика не отвечает. Только кивает. Горло пересохло. Она боится дышать. И тогда он протягивает руку. Гладит по голове. Потом — по спине. Медленно. Слишком медленно. Это не братская забота. Это — чужое. Противное. Внутри всё сжимается. Она замирает. Не двигается. Он встаёт, как ни в чём не бывало, и, уже на выходе, бросает через плечо: — Заканчивай и ложись. Завтра с Саяном пойдёшь за покупками. Дверь закрывается. Вика сидит ещё несколько секунд. Потом встаёт. Тихо. Осторожно. Пробирается в ванную. Закрывает дверь, включает воду. Только после этого начинает дрожать. Не от холода — от чего-то другого, куда более глубокого. Сидит на полу, обняв колени. Вода шумит, заглушая всё. Но внутри — невыносимая тишина. Ночь лежала на городе, как глухая шерстяная ткань — тяжёлая, промозглая, пахнущая гарью, мокрым асфальтом и затихшими гудками. Казань дышала размеренно, будто в полусне, и где-то за сплошными стенами многоэтажек по-прежнему работали телевизоры, играли радио, шуршали пакеты — но её окна были темны. Вика сидела на полу своей комнаты, снова за столом. Тетрадь раскрыта, почерк сбивчивый, рука всё ещё дрожала. Рядом остыла чашка с чаем — сделала по инерции, не пила. В голове всё гудело, но не от учёбы — от отвращения, от страха, от самой жизни. Всё, что сегодня случилось, казалось сном — обрывочным, глухим, будто случилось не с ней. Школа, улица, этот парень с хищным прищуром, потом Руслан… «Только бы никто не заходил» — думала она, уже не надеясь, но всё равно закрыв дверь на щеколду. И вдруг — цок. Что-то ударилось о стекло. Она замерла. Ещё раз. Камешек, лёгкий, как стук сердца. И снова. Вика подошла к окну. Подняла жалюзи. За стеклом стояла темнота, но глаза быстро привыкли — и она увидела его. Внизу, прямо под окнами, в тени клёна, стоял Турбо. Он вскинул голову, выдохнул дым и криво усмехнулся. — Пойдём, — негромко сказал он, почти шёпотом, будто боялся разбудить стены. — Просто погуляем. Я ничего… не буду. Он вскинул руки, показал ладони. Она молчала. Стояла, прижав пальцы к подоконнику. Внутри всё спорило: разум кричал «нет», тело тянулось к воздуху. Он не ушёл. Не давил. Только ждал. И Вика вдруг поняла: ей нужно выдохнуть. Хоть где-то, хоть когда-то — побыть живой, не предметом, не тенью, не кухонным привидением. Через пару минут она уже натягивала пальто, кралась по коридору босиком, чтобы не скрипнуть половицей. Сначала в ванную — сделать вид, что пошла умываться. Потом — по стенке, вниз по лестнице, мимо тёмной кухни, где чуть светилась лампа под абажуром. И — во двор, где пахло камнем, землёй и сигаретным дымом. Он стоял, опершись о бетонный столб, без улыбки, но и без угрозы. Просто ждал. Она подошла. Он протянул ей руку — не чтобы взять, а чтобы предложить. — Ну что, малая? — Погуляем, — коротко сказала она. И пошла рядом, сама. Шаг за шагом — в ночь. В страх. В свободу. В непонятное. Но впервые — не одна. *** Пустырь жил своей жизнью — затаённой, сырой, в клочках тумана, среди обломков бетонных плит и проржавевших каркасов. Над головой — низкое, мутное небо, будто треснутое зеркало. Ветер хлопал где-то ржавой жестью, как будто сердце билось в груди старого дома. Они сидели на крыше заброшенного строения, чьи стены уже давно облезли, и запах сырости впитывался в одежду, в кожу, в мысли. Вика обняла колени. Турбо стоял у края, смотрел вниз, молча курил. Дым из его сигареты струился в небо, будто не хотел остаться в этом городе. Он говорил мало. Но потом всё же повернулся: — Ты думаешь, мне пофиг. Типа, пришёл — пошёл. А мне не пофиг. Я тебя с первого взгляда… не понял, но… Он запнулся, скривился, будто слово «почувствовал» было костью в горле. — Видел я таких. Сломанных. С глазами, как у собаки, что всю жизнь били. Но ты другая. Ты вон как держишься. Одна среди шакалов. Вика молчала. Лицо в пол-оборота, глаза в темноту. Она не моргала. — Я бы хотел, чтобы ты была счастливой. Чтобы кто-то хоть раз спросил тебя: как ты там, а? Хочешь спать, хочешь есть, хочешь жить вообще? Она медленно выдохнула. — Я не верю больше ни одному мужику. Он присел рядом. Пальцы его были в ссадинах. Он опёрся на них, заглянул ей в лицо. — Тогда верь мне. Тишина между ними натянулась, как струна. Он склонился ближе. И поцеловал. Не нежно. Не аккуратно. Он не знал, как это делают «по-правильному». Поцелуй вышел жёсткий, почти отчаянный, с привкусом гари и крови, с болью под кожей. Но он держал её за затылок, как будто боялся, что она исчезнет. И Вика не отстранилась. Потому что внутри что-то треснуло — не в страхе, а в жизни. Как лёд весной: медленно, но навсегда. Он отпрянул первым, посмотрел ей в глаза, будто ждал удара. Но она только прошептала: — Спасибо. Он ничего не ответил. Только лёг рядом на спину, глядя в небо, в котором не было ни одной звезды.