Славянская Сказь

      – «В каждом из нас живёт чудовище. И в каждом из нас живёт святой. Всё дело в том, кого мы кормим больше.»

      Гарри наконец добрался до спасительной тишины библиотеки. Он прислонился лбом к прохладному деревянному стеллажу, пытаясь прийти в себя. Андрей преследовал его словно навязчивый кошмар. Парню семнадцать лет, а он пытается доказать что-то девятилетнему. Ладно бы он просто говорил – с этим Гарри ещё как-то справлялся, но эти невзначайные, будто случайные толчки сводили с ума и лишь усугубляли ситуацию. Парень был невероятно сильным, и даже его самые легкие прикосновения обжигали кожу, вызывая шквал болезненных эмоций. А внутри нарастал гул – всё сильнее и нестерпимее. Гарри впервые заметил его после второго возвращения. Но сейчас гудение в висках стало почти оглушительным. Волчата тыкались влажными носами в его ногу. С недавних пор, облюбовав окрестности лесного озера, они возвращались с охоты с прохладной, влажной шерстью, хранящей отблески сумерек. – «Тихо, тихо, мои хорошие, сейчас пойдём», – пробормотал он, успокаивающе поглаживая их мягкие морды. Но гул не стихал, лишь нарастал. Его правую руку кольнуло. Он медленно закатал рукав. Перевернутая восьмерка, увитая нежными ветвями, светилась изнутри тусклым, но настойчивым серебристым светом. Она звала. Он мог поклясться, что каждое его возвращение в это место ознаменовано каким-то знамением. И все же, мысль о бегстве туда, в тишину за пределами времени, была невыносимо соблазнительной. Даже присутствие того существа уже не казалось столь отвратительным. Он огляделся. В этом углу библиотеки никого не было. Весьма удачно. Гарри закрыл глаза, сосредоточившись на тепле запястья. Он не знал, как это делается сознательно. В прошлый раз его просто насильно вырвало из реальности. Вихрь подхватил его изнутри, но на этот раз без тошноты и боли. Это было похоже на падение в глубокий, мягкий снег. Воздух сгустился, зазвенел, и гул исчез, сменяясь тишиной и лёгкими эмоциями на задворках сознания. Прямо перед ним, словно поджидая, восседал в своем массивном кресле Алдрик. Его костлявые пальцы были сложены перед ртом, запечатанным черным атласом. Две звезды в глазницах — янтарная и серебристая — внимательно разглядывали Гарри. – «Ты научился слушать зов, – прозвучал в голове Гарри его голос, мягкий, как шелест страниц. – Это прогресс. Пусть и вызванный… детской потребностью спрятаться от мира». – «У меня болела голова», – ответил он, оседая на пол, ощущая под коленями прохладу невесомого, словно дымчатый хрусталь, пола Складки. Здесь не было пыли, только тишина, натянутая струной. – «Я знаю». Две звезды-глаза мерцали, отражая в своих бездонных глубинах не фигуру Гарри, а нечто иное – вихрь цветов и звуков, что клубился вокруг него в мире реальном. Алдрик медленно выпрямился в кресле, и складки его ночных одежд заструились, словно живая тень. – «Безрассудство твоей матери – оставить тебя без защиты от этого, – прошептал он, и в голосе его сквозила тень сожаления. – Ты стремительно приближаешься к черте, за которой нет возврата.» Гарри не ответил, лишь окончательно повалился на пол, стремясь скрыться от чужого взгляда, который, тем не менее, ощущал кожей. Волна раздражения прокатилась в сознании и схлынула, оставив лишь тягучую пустоту. — «Раньше… — протянул он, словно пробуя слова на вкус, — таких детей, как ты, держали взаперти, словно диковинных зверей, пока они не научатся обуздывать свою силу.» Гарри усмехнулся, он бы и рад сейчас валяться в своей кровати в окружении тишины и леса. – «Но времена изменились, – голос Алдрика, словно густой бархат, окутал слух Гарри, звуча теперь совсем близко. Гарри приподнял голову, и в безвоздушной пустоте Хранитель возвышался над ним, его фигура казалась не просто высокой, но исполненной древней, неземной мощи. – Дети всё реже пробуждают в себе этот дар… именно дар, а не проклятие, как ошибочно полагают. Забыли, как управлять им, как направлять. Остались лишь те, кто еще помнит о законах богов, но, увы, и они лишены необходимого знания.» Он медленно опустился на корточки, его одежды растекались по полу, словно лужа чернил. Два светящихся глаза были теперь на одном уровне с лицом Гарри. – «Ты… страшный», – прошептал мальчик, отворачиваясь. Алдрик не двинулся с места. Его звёздные глаза, не моргая, смотрели на профиль Гарри. — «Страх — это честно, — прозвучал в сознании Гарри, но в нем не было ни тени укора, ни намека на насмешку. — Я не вылизанный герой из книжки. Я — это ты, твое нутро, твои самые сокровенные мысли. В каком-то смысле, да, я — отдельная сущность. Я существовал, я жил… а теперь я впитал в себя большую часть тебя.» — «Значит, без меня ты бы не появился?» — растерянно прошептал Гарри, тонущий в пучине непонимания. Хранители, Складки, Боги… Все это казалось непостижимым лабиринтом, в котором он безнадежно блуждал. Алдрик расхохотался – подобие привычного смеха, беззвучное, лишь легкая вибрация выдавала его веселье. – «Нет, я всегда тут был, просто более… – он обвел пальцем круг, отстраняясь, – бессознательным…» Гарри огляделся. Пространство вокруг было тусклым и зловеще тихим, настолько тихим, что звенело в ушах. Если это и есть его подсознание… что ж, он не был разочарован своим прошлым "я". – «С чем это связано?» – спросил он, обводя рукой это унылое место. Алдрик снова утонул в объятиях своего кресла. – «Полагаю, тебе не хватало именно этого, – существование постучало костяшкой пальца по серой обивке. – Человеческое сознание – бездонный колодец, но даже ему нужно разнообразие.» – «Я бы не сказал, что испытывал недостаток тишины», – возразил Гарри. Он боготворил тишину во всех её ипостасях, но эта тишина была пугающе стерильной, лишённой уюта, хотя в ней и таилось нечто притягательное. Сюда бы вдохнуть краски, придать им глубину… Желтого, приглушенного, цвета потемневшего золота, словно отблеск старинных монет. Синего здесь было предостаточно, но теперь он стал бы призрачным, словно грозовое облако, тронутое фиолетовым заревом заката. Искру розовато-алого, переходящего в глубокий голубовато-зеленый, цвет юной листвы, только что распустившейся весной. Обязательно серо-синего, оттенка надвигающейся ночи. И, возможно, щепотку буро-фиолетового. – «Прошлый ты или настоящий?» – насмешливо уточнило существование. Слова застряли в горле. Он снова окинул взглядом бескрайнее, безликое пространство библиотеки. Внезапно его осенило. Все эти краски ассоциировались с разными людьми. – «Наверное, настоящий», – ответил он, словно уносясь мыслями куда-то далеко. Библиотека преобразилась. Серая бесформенность отступила, уступив место призрачным, но ясным очертаниям. Пространство наполнилось глубокими, сложными цветами, каждый из которых пульсировал едва уловимым внутренним светом, словно драгоценные камни в полумраке. Стеллажи, прежде размытые, теперь были выточены из темного, почти черного дерева, но на их гранях играли блики приглушенного желтого. Между полок струился туман – не серый, а призрачный сине-фиолетовый, точь-в-точь как грозовое облако, подсвеченное изнутри последними лучами заката. В воздухе вились искорки, напоминающие розовато-алый рубин, которые, угасая, переходили в нежный голубовато-зелёный – цвет первой весенней листвы после дождя. Глубины между стеллажами тонули в бархатной серо-синей мгле, словно самые потаённые уголки сознания, куда не проникает даже память. А корешки некоторых фолиантов, выглядывающих с полок, отливали сложным, глубоким буро-фиолетовым оттенком, обещая тайны, которые страшно раскрывать. Все это сплеталось в такую гармоничную картину, что на душе разливалось тепло и уют. Алдрик наблюдал за преображением, не двигаясь. Его угол, с массивным креслом и немыми полками, оставался островком безвоздушной, стерильной пустоты. Резкая граница. Алдрик медленно склонил голову. Его звёздные глаза мерцали одобрительно. – «Хорошее разделение. Выглядит… лучше, чем я предполагал», – прозвучал голос существа, и в нём пробилась тончайшая нить одобрения. — «Несомненно», — прошептал Гарри, не отрывая взгляда от мерцающего танца огоньков, словно зачарованный их сказочным переливом. Уютная тяжесть на душе медленно растекалась теплом, смывая остатки напряжения. Если ему удалось совладать с комнатой, то почему бы не отшлифовать и речь этой книжной закладки, обретшей плоть? – «А ты говоришь загадками по той же причине? – уточнил Гарри, с любопытством разглядывая статичную фигуру Хранителя. – Потому что иначе… скучно?» В воздухе дрогнуло – беззвучный, сухой всплеск, который Гарри скорее почувствовал кожей, чем услышал. Это было похоже на смех. – «Это так не работает, – отозвался Алдрик, и его ментальный голос приобрёл оттенок терпеливой наставнической усталости, словно он объяснял очевидное ребёнку. – Я – не интерьер, чтобы его "облагораживать".» Гарри разочарованно кивнул. Но если вдуматься, неужели нет ни малейшей вероятности, что Алдрик сам был инициатором этой встречи, а не просто марионеткой судьбы? Мог ли он, вопреки предначертанному, первым добраться до Гарри, учитывая, как многочисленны и разношерстны так называемые "хранители"? Библиотека для Гарри была лишь хранилищем знаний, не более, местом лишенным личной значимости. — «Спроси иначе», — прошелестел Алдрик, не отрывая заинтригованного взгляда от своего подопечного. – «Какая тебе польза во всём этом?» Алдрик медленно склонил голову. Его костлявые пальцы сплелись перед скрытым ртом. Было едкое ощущение, что он не того ожидал. Он поднялся с кресла, и его тень, длинная и безжизненная, легла на разноцветные блики пола, на мгновение погасив их. – «Моя "польза" проста. – Он сделал шаг вперёд. – Ты – моя дверь наружу. Моё окно в мир, который я когда-то потерял. Пока ты слаб, заблудился в собственных страхах и не принимаешь то, что ты есть… я заперт здесь.» Его рука с обсидиановыми когтями жестом очертила пространство вокруг. – «Ты становишься сильнее – я обретаю больше свободы. Ты учишься контролировать дар – я получаю возможность… ощущать. Ты принимаешь своё прошлое – я обретаю целостность. Мы связаны. Неразрывно. Ты – парус. Я – балласт. Или руль. Смотря как посмотреть. Без тебя я – лишь пыль на забытых полках. Без меня ты… – он издал тот беззвучный, сухой звук, похожий на смех, – ...пожалуй, беспомощен.» Он остановился в шаге от Гарри, его звёздные глаза горели холодным, неумолимым светом. Как ни странно, мальчику вовсе не было обидно. Возможно, потому, что он воспринимал это существо исключительно как свою ношу. Сначала – плод разыгравшегося воображения, потом – досадная помеха на тропе спокойной жизни, а теперь проблема разрослась до чудовищных размеров. Алдрик изначально казался ему этакой ненужной деталью в узоре судьбы. – «Значит, я прав, и ты не единственный… – он не спрашивал, а констатировал. – Тогда к чему было всё это представление? В самом начале?» Действительно, при первой встрече Алдрик разыграл целую комедию незнания, неся околесицу про дитя вечности, ключи и собственную непричастность. Гарри сам и Гарри слишком рано… Да и кто он сам-то такой? – «Действительно, ты умный ребёнок, хотя в рамках времени и не ребёнок вовсе, – произнесло существо с оттенком то ли раздосадованности, то ли удовлетворения. – Но я был вторым… Один был выбран судьбой, а второй – я. И раз я здесь, то кто оказался сильнее?» Гарри лежал, поражённо хлопая глазами, в его голове происходили мыслимые и немыслимые расчёты. Вопросов у него было еще множество. Как он узнал, что для этого сделал, и подобных ещё много. Выходило так, что судьба решила, во-первых, вернуть его назад, а во-вторых, назначить ему смотрящего, но всё оказалось совершенно иначе. Смотрящим было другое существо. – «Судьба ведь всё видит и всё знает, – предположил вслух Гарри. – Так чего ты решил, что она не в курсе и не пришлёт другого?» Алдрик уже находился с другой стороны, пристально наблюдая за ним. – «Конечно, знает… – отозвался тот спустя долгие, казавшиеся вечностью, минуты. – Либо её устраивает это, либо она не может ничего сделать. Богиня судьбы слаба, она больше не может так легко разрывать золотые нити жизни. А мы с тобой связаны. Всё в этом мире завязано на связях, только вот ты в коконе магических, почти неразрывных, по рукам и ногам.» Гарри хотелось закричать, что ему всего девять, и ничего такого ему не нужно, но мысль о том, что некоторые связи могут быть не такими уж плохими, успокоила его. В голову ему пришла одна тревожная идея. Если Алдрик не по воле божьей здесь и вертит им, как хочет, то и Гарри мог извлечь из этого выгоду. – «Как ты относишься к богам?» – поинтересовался он ненавязчиво, понизив голос до шёпота. Две звезды в глазницах Алдрика сузились, превратившись в ядовитые щёлочки. Воздух вокруг него, и без того холодный, будто выстыл до абсолютного нуля. Теперь на его лице проступила улыбка, но она больше походила на звериный оскал, и плотная ткань чёрного атласа напряглась, едва скрывая очертания губ под ней. – «Вот теперь ты задаёшь верные вопросы, – прозвучало в голове Гарри, и его ментальный голос потерял бархатистость, став похожим на скрежет камня по камню. – Отношение? Оно ровное, как тихая вода в заброшенном колодце. Пока они не трогают меня, я не трогаю их. Их законы… – он медленно повел рукой, и его длинные пальцы рассекли воздух, будто разрывая незримую паутину, – ...это паутина для мух. Для тех, кто согласен в ней запутаться.» Алдрик сделал шаг вперёд, и его тень поглотила Гарри, погасив на мгновение все переливы цвета вокруг. – «Они построили свои маленькие миры на обломках того, что было до, и установили правила, удобные им. Правила, которые заставляют таких, как твои друзья, прятаться по углам и молиться о том, чтобы их не раскрыли, выполняя их приказы.» Он наклонился так низко, что его лоб почти коснулся лба Гарри. От него веяло запахом старого пергамента и пыли с далёких, забытых орбит. – «Мне плевать на их законы, мальчик. Я следую законам иного порядка. И теперь часть этих законов – ты.» Он выпрямился, вновь отбрасывая причудливую тень. – «Так что не ищи у меня благословения небес или страха перед их гневом. Я не союзник богов. Но я – твой единственный шанс понять, что ты можешь стать сильнее, чем они когда-либо предполагали.» Глаза Гарри были широко раскрыты. В них не было страха. Был жгучий, ненасытный интерес. – «Сильнее богов?» – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучал интерес. Алдрик снова издал свой беззвучный, леденящий душу смех. – «Начни с того, чтобы стать сильнее того глупого щенка, что обижает тебя во дворе. Остальное... приложится.»

***

      – «Ри», – тихо предложил Александр, словно пробуя слово на вкус. – «Нет!» – отрезала Василиса, её голос звенел непримиримостью. – Харли? Как тебе Харли?» В её глазах плясал озорной огонек, выдавая надежду на то, что брат поддержит её выбор. Позади них Гарри тихо выдохнул, словно выпустил из груди пойманную птицу. Уже добрых полчаса эти двое терзали воздух спором о том, как же его окрестить. В ход шли аргументы о непостижимой сложности его имени, требующего немедленного сокращения. Его робкие попытки настоять на простом "Гарри" пресекались строгим взглядом и укоризненным ворчанием о том, что, дескать, имя это ему совершенно не к лицу. – «Может, Энри?» – предложил Влад, шагая рядом. Он почти не вмешивался в этот яростный танец двух минотавров, лишь изредка подбрасывая реплики, словно щепотку соли в кипящий котел страстей. Никто не возражал его немногословным замечаниям. – «Энри... – Александр обдумал это, прищурившись. – Звучит... изысканно. Почти по-королевски.» – «Совершенно верно, – подхватил Влад с лёгкой улыбкой. – И главное – благозвучно.» Василиса надула губки, явно обидевшись, что её вариант отвергли. Но ненадолго. Её взгляд упал на Гарри, который слушал этот спор с тихим, почти незаметным недоумением. – «А тебе нравится? – спросила она, тыча пальцем в его сторону. – Энри? Говори честно!» Гарри, застигнутый врасплох прямым вопросом, растерялся. Он посмотрел на Влада, потом на близнецов. – «Ну... – начал он неуверенно. – Лучше, чем Харли, конечно...» – «Значит, решено! – возвестил Александр, хлопая себя по колену. – Отныне для узкого круга посвящённых – Энри!» В этот момент по коридору, громко разговаривая с парой своих приспешников, шёл Андрей Лебедев. Увидев их тесную группку, его надменное лицо скривилось в лёгкой гримасе, но затем обольстительная улыбка заиграла на губах. Он не стал менять траекторию движения, намеренно направившись прямо к ним. – «Проходим, не задерживаем, – бросил он, и его плечо грубо толкнуло Гарри в проходе, заставив того пошатнуться и прислониться к стене. – Освободите проход.» Гарри прижался к холодной стене, боль от прикосновения была оглушительной. Стиснув зубы, он выдохнул. Он бы не удивился, узнав, что Андрей выведал о его так называемой способности. Андрей даже не обернулся, продолжая идти, будто только что отодвинул ветку на тропинке. Но он не сделал и двух шагов. Василиса ахнула от возмущения. Александр не проронил ни звука. Он лишь сжал кулак, и золотой перстень развернулся на пальце, заняв строгое положение. Почти незаметное движение запястьем — не взмах, а точный, отточенный жест, будто он поправлял манжету. Воздух за спиной Андрея дрогнул, ибо заклинание было бесшумным и почти невидимым — лишь лёгкая рябь искажения, похожая на марево над раскалённым камнем. Андрей замер на месте, издав странный, захлёбывающийся звук. Его безупречно сидящая мантия вдруг вздулась. Со спины, прямо сквозь ткань, начал прорастать огромный, переливающийся павлиний хвост. Перья были неестественно яркими, ядовито-радужными, и громко шелестели. Лицо Андрея побелело от ярости и унижения. Он инстинктивно потянулся к своему перстню, но его пальцы вдруг укоротились и покрылись мелкими сине-зелёными пёрышками. На его голове взъерошился и застыл надутый хохолок. – «Лебедев, вы сегодня просто сияете! – звонко прокричала ему вдогонку Василиса, и её птичка-сапфир весело подмигнула в свете факелов. – Новый образ? Смело! Очень... ярко!» Андрей что-то просипел, но вместо слов из его рта вырвался лишь раздражённый, скрипучий крик, удивительно напоминающий павлиний. Он, красясь, попытался быстрее уйти, но его новый «аксессуар» цеплялся за стены, громко шурша. Гарри, все еще прислонившийся к стене, безмолвно наблюдал за разворачивающимся представлением, легкая улыбка тронула его губы. Но тут же пропала, гул в голове усилился, он застонал и еще сильнее привалился к прохладной стене. Влад тут же оказался рядом с ним. Он аккуратно положил руку на его голову, касаясь лишь кончиков волос. Успокаивающая прохлада прошлась по всему телу Гарри, и он с облегчением выдохнул. Как выяснилось, Влад был целителем от Бога, но дар его пробуждался лишь тогда, когда мальчик искренне стремился помочь, когда его сердце наполнялось сочувствием. В остальном же, он преуспевал в зельеварении и постигал азы магических процессов, однако в хитросплетениях трав разбирался из рук вон плохо. – «Остановишь?» – прохрипел Гарри, приходя в себя и кивнув в сторону близнецов. Его взгляд невольно задержался на тускло-голубых глазах Влада, в которых плескалось недоумение, оттенённое тревогой. – «Зачем?» – отозвался Влад, не отрывая взгляда от Гарри. – «Он твой брат», – сказал Гарри как аргумент. Влад медленно перевел взгляд на Александра. В его глазах было безразличие и тихая пустота. – «Родство по крови не обязывает к родству по духу, — произнёс он тихо, но чётко. — Он сделал свой выбор, когда решил, что может безнаказанно толкать тебя. Ты часть нашей команды, наш друг. А они, – Влад кивнул в сторону близнецов, чьи глаза горели азартом мщения, – просто помогают ему осознать последствия этого выбора. Это… воспитательный момент.» Василиса, услышав это, лихо подбочинилась. – «Именно так! – её голос звенел торжествующей справедливостью. – Мы всего лишь ускоряем процесс его… морального взросления. Немного наглядной агитации о важности вежливости!» Александр, не говоря ни слова, сделал ещё одно лёгкое движение перстнем. Яркость павлиньего оперения Андрея удвоилась, заставив его буквально светиться в полумраке коридора, как новогодняя ёлка. Раздался новый отчаянный, скрипучий вопль. Гарри посмотрел на Влада, потом на Андрея, который, спотыкаясь о собственный роскошный хвост, пытался скрыться за поворотом. И снова на Влада. Что-то в ледяном спокойствии друга заставляло его поёжиться — но не от страха, а от понимания. Здесь были свои законы, свои понятия о справедливости. И Влад лишь озвучил их. – «Ладно, — тихо сказал Гарри, и лёгкая улыбка снова тронула его губы. – Воспитательный момент, значит...» Наблюдая, как очередное, почти игрушечное проклятие со свистом впивается в незадачливого старшекурсника, он невольно задался вопросом: здесь все настолько беспомощны или это они столь невообразимо сильны? Он отказывался верить, что юноша старших курсов оказался не в состоянии развеять эту лёгкую магию. К тому же он был сильным. – «Почему вы такие…» – вырвалось у него, прежде чем мысль успела оформиться в слова. Влад тихо рассмеялся, и маска отчужденности сползла с его лица, сменяясь мягкой, почти ласковой улыбкой. — «Сильные? – переспросил он, и в голосе его прозвучала легкая, едва уловимая ирония. Повернувшись к Гарри, он добавил: – Это просто он невнимательный. Близнецы быстро сориентировались и накинули на него парализующее заклинание на несколько секунд. Он просто не ожидал, и момент был упущен. В остальном мы ограничены нашим ядром.» – «Понятно...» – Гарри прикрыл глаза. Влад смотрел на Гарри со сложной смесью чувств: жалость переплеталась с чем-то новым, еще не до конца осознанным. Гарри был частью их команды, неотъемлемой частью, с того самого дня, когда они впервые его увидели. Он не был особенно общителен, но крупицы доверия, которые он позволял себе проявлять, были бесценны. Просто однажды он взял и доверился им. Эта внезапная и безграничная вера пленяла Влада, и он искренне ценил ее. И теперь его брат посмел причинить боль этому светлому человеку. Впервые, наверное, Влад всей душой желал, чтобы близнецы постарались на славу.

***

      Кабинет директора Анны Мороз был полной противоположностью её характеру – тёплым, уютным и дышащим неспешным знанием. Так казалось Гарри. Пахло старым деревом, кожей переплётов и едва уловимой горьковатой ноткой какой-то далёкой магической пыли. За массивным столом, заваленным свитками и причудливыми астрономическими приборами, сидела она сама. Её взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользил по каждому из них, собравшимся перед её столом. Андрей, чей павлиний хвост наконец-то рассеялся, оставив после себя лишь помятую мантию и несмываемый флер унижения, пылал молчаливой яростью. Близнецы стояли с совершенно невинными, даже слегка скучающими лицами, но в уголках губ Василисы играла победоносная усмешка. Влад сохранял своё обычное олимпийское спокойствие, лишь его взгляд время от времени тревожно касался Гарри, который старался быть как можно меньше и невидимее. Ему здесь не нравилось. Она была его предполагаемой тётей, но это знание не согревало, а лишь усугубляло напряжение. – «Павлин, – наконец произнесла Анна Мороз, и её голос, низкий и бархатный, заполнил тишину кабинета. – Довольно креативно. Хотя и несколько… эксцентрично для школьного коридора.» Она откинулась на спинку своего кресла, сложив пальцы перед собой. Её глаза остановились на близнецах. – «Работа заклинания безупречна. Чистое наведение, минимальные побочные эманации. Чувствуется школа. Передайте Тихону Николаевичу моё почтение.» Александр позволил себе сделать легкий, почти незаметный кивок. Василиса просияла. – «Однако, – директор продолжила, и в её голосе появилась стальная твердость, – учебные коридоры – не арена для цирковых представлений. Андрей попытался что-то сказать: – «Директор, они напали исподтишка…» – Но она остановила его одним лишь поднятием брови. – «Защита, Лебедев, защита… Как ты, старшекурсник, собираешься штурмовать экзамены, оставив ее на произвол судьбы?» – она не произнесла «Не позорь меня», но эти слова висели в воздухе, невысказанные, но оглушительные. Как позже выяснилось, Андрей Лебедев был одним из ее учеников. Андрей, багровый от бессильной злости, бросил на троицу убийственный взгляд и, скрипя зубами, вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью. Теперь внимание Анны вернулось к оставшимся. – «Что касается вас троих… – она перевела взгляд на Влада, – …и твоего, Влад, пассивного участия, которое, я уверена, было куда более весомым, чем кажется. Креативность – это прекрасно. Но её нужно направлять в нужное русло. Поэтому вы будете оттачивать своё мастерство на благо школы.» Она провела рукой над столом, и в воздухе возникло сияющее расписание. – «Три недели. Вечерние занятия по понедельникам, средам и пятницам. Вы будете помогать в библиотеке упорядочивать и каталогизировать раздел с практической магией. Там полно артефактов, чьи побочные эффекты куда опаснее павлиньего хвоста. Считайте это практикумом по контролю и сдерживанию. Надеюсь, это направит вашу энергию в более конструктивное русло.» Близнецы переглянулись. Наказание было скорее интересным, чем унизительным. – «А ты, – взгляд Анны смягчился, остановившись на Гарри. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то тёплое, почти материнское, Гарри вздрогнул. – Ты выглядишь бледным. Убедись, что достаточно отдыхаешь. Школьные разборки не должны мешать учёбе.» Он кивнул. – «Всё, вы свободны, – заключила директор, снова погружаясь в изучение свитка. – Не заставляйте меня снова вызывать вас по такому поводу.» Они вышли в коридор, и тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними. Гарри замедлил шаг, его брови сдвинулись в легком недоумении. – «Странно, – тихо проговорил он, обращаясь скорее к самому себе, но близнецы тут же насторожились, будто уловив интересную ноту в его голосе. – достаточно странная система поощрения и наказания...» Он запнулся, не зная, как точно сформулировать свою мысль. Василиса весело рассмеялась, её глаза блеснули озорными искорками. – «А, ты про это! – она лукаво подмигнула. – Так тут всё просто, Энри. У нас не любят, когда сильные ведут себя как последние раззявы. Он – старшекурсник, он должен быть готов ко всему, особенно к тому, что младшие могут дать сдачи. А то, что дали красиво и талантливо... – она с гордостью взглянула на брата, – это только в плюс.» — «Не слушай её… — прошептал Влад, в его голосе вновь прорезались живые нотки, словно пелена безразличия спала. Он собрался с духом, чтобы объяснить: — Здесь царит жесткая иерархия. На нас уже повесили ярлык "важных персон". Чем больше они видят наших успехов, тем терпимее становятся к промахам. Мы стоим выше моего брата в этой системе, поэтому и отношение другое. Если мы оступимся, проиграем — нас просто опустят на ступень ниже. Но это не вседозволенность, нет. С нас спрос в разы больше.» — «То есть, чем лучше ты учишься и чем сильнее становишься, тем больше тебе можно?» — уточнил Гарри, пытаясь уложить в голове эту извращённую логику. — «Можно — не то слово, — вмешался Александр, ловко подкидывая и ловя свой перстень. — Тебе просто… перестают делать скидку на возраст. Считают равным. А с равных — и спрос равен. Андрей сегодня не просто проиграл — он упал в глазах директора и, что важнее, в глазах тех, кто видел это фиаско. Его статус пошатнулся. А наш, — он кивнул на себя и сестру, — укрепился. Мы доказали, что даже будучи младше, можем быть точными, быстрыми и изобретательными. Это ценится куда больше.» В этих словах таилась странная грусть. Они шли по коридору, и Гарри всё ещё переваривал услышанное. Эта система была жестокой, циничной и на удивление честной. В ней не было места сантиментам. Ты силён – ты прав. Оступился – расплачивайся статусом. – «Значит, я должен всегда быть на высоте», – тихо заключил он, больше для себя. – «Мы должны, – поправил Александр, ловя свой перстень и на этот раз пряча его в карман. – Мы – команда. Если падает один, качаются все. Поэтому мы и держимся вместе. Сила – в единстве, и всё такое пафосное.» Василиса прыгнула перед ним, лучезарно улыбнулась: – «Именно! А ещё это весело! Представляешь, какая скука торчать одним как перст? А так – всегда есть, с кем поболтать, пошутить, кого-нибудь зазаклинать…» – Она мечтательно вздохнула. Гарри кивнул, и на мгновение его пальцы сами собой коснулись запястья, под которым пульсировал знак Бесконечности. «Сильнее богов», – прошептал в памяти ледяной голос. «Начни с щенка во дворе». Что ж, этот «двор» оказался куда сложнее, чем он думал. – «Ладно, – выдохнул он, и в голосе появилась твёрдость, которой не было минуту назад. – Тогда, наверное, нам пора в библиотеку. Осваивать наше… наказание.» Близнецы оживились. – «О, да! – воскликнула Василиса. – Я слышала, там есть зеркало, которое показывает тебя в образе противоположного пола! Надо обязательно найти его!» – «И часы, которые отматывают время вспять на пять минут, но только для насекомых, – с деловой серьёзностью добавил Александр. – Бесполезно, но любопытно.» Влад лишь покачал головой, но в уголках его губ играла улыбка. Гарри почувствовал, как последние остатки напряжения уходят. Да, это было странно. Да, это было неправильно по меркам обычного мира. Но этот мир был его. И он был готов его принять.

***

      Дверь открылась ровно в назначенный час. Петуния Дурсль стояла на пороге, прямая и невозмутимая, словно выточенная из льда. Лишь легкая бледность и едва заметное подрагивание пальца на руке, сжимавшей косяк, выдавали внутреннее напряжение. — «Мистер...Бессмертный», — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом, отступая в сторону и пропуская гостя. Кощей скользнул в прихожую, словно сгусток ночи, нарушивший стерильный порядок дома. Его появление было бесшумным, но мгновенно наполнило пространство ощущением ледяного величия. Воздух стал гуще, запах полировки и чистящих средств сменился ароматом морозного воздуха. В гостиной, на самом краешке дивана, сидел Вернон Дурсль. Его багровое лицо было залито испариной страха и попыткой сохранить остатки достоинства. Он не произнес ни слова, лишь тяжело дышал, вперив взгляд в незваного гостя. Рядом, на отдельном пуфике, развалился Дадли. Его маленькие глазки с любопытством разглядывали высокого худого мужчину в черном, но в них не было ни страха, ни понимания происходящего — лишь обычное для него оживление от смены обстановки. Кощей не стал тратить время на притворные любезности. Его черные, бездонные глаза холодно скользнули по Вернону, ненадолго задержались на Петунии, выразив молчаливое одобрение ее выдержке, и наконец уставились на Дадли. — «Процедура займет не более минуты», — произнес он своим бархатисто-ледяным голосом. Он сделал шаг к мальчику. Вернон непроизвольно дёрнулся, но Петуния, оставаясь у двери, едва заметно покачала головой. Мужчина замер, сглотнув ком не то ярости, не то ужаса. Кощей поднял длинную, бледную руку. Между его пальцами материализовался тонкий диагностический жезл из темного дерева с тускло мерцающим кристаллом на конце. Он не стал прикасаться к ребенку, просто медленно провел жезлом в воздухе перед его грудью, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь к тихой музыке. Кристалл жезла слабо вспыхнул тускло-серым, мутным светом. Он не горел — лишь слабо поблёскивал, как запылённая лампочка, и почти сразу же погас, не оставив и следа. Кощей опустил руку. Жезл исчез так же бесшумно, как и появился. — «Ну? — хрипло выдохнул Вернон, не в силах больше молчать. — Что там? Он… он что, один из этих?» Кощей медленно повернулся к ним. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Но в глубине души клокотала ярость, испепеляющая жажда мести к тому, кто причинил Гарри столько боли. Его хотелось не просто растоптать, стереть в порошок, заставить испить до дна чашу страданий, которую он сам приготовил. — «Магический потенциал Дадли Дурсля едва тлеет, словно уголек, погребенный под толщей пепла, — голос был ровным и бесстрастным, как замёрзшее озеро в безветренную ночь. — Он практически ничтожен. Пользы магическому миру от него не будет, это очевидно. Но я все же настоятельно рекомендую развивать то немногое, что в нем есть.» Тишина в гостиной повисла густая, как желе. Слова Кощея, холодные и безжалостные, медленно оседали в сознании Вернона Дурсля, как яд. Его багровое лицо, сначала побледневшее от страха, начало заливаться знакомым, густым багрянцем ярости. Жилы на шее надулись, как канаты. — «Сквиб? — он просипел, с трудом выталкивая слова из перехваченного гневом горла. Он встал, его массивное тело затрещало. — Мой сын? Мой мальчик? — Его взгляд, полный немого обвинения, перешёл с Кощея на Петунию, будто именно она была виновата в этом вердикте. — Это ты! Твоя проклятая сестра! Твоя кровь! Она всё испортила!» Он сделал шаг к Дадли, который съёжился на пуфике, наконец-то почувствовав недобрую атмосферу. Рука Вернона непроизвольно сжалась в кулак — не для удара, а от бессильной злости. Петуния вздрогнула. Она видела будущее, как на ладони: вечные упреки, унижения для Дадли, ядовитая ненависть, которая отравит их и без того хрупкий мирок. Нет. Этого не будет. Она повернулась к Кощею. Ее голос был тихим, но стальным, без тени сомнения. — «Сделайте это.» Черные, бездонные глаза Кощея встретились с ее взглядом. В них мелькнуло нечто — не уважение, но признание ее воли. — «Что именно, миссис Дурсль?» — спросил он мягко, хотя прекрасно знал ответ. — «Уберите это у него из памяти. Всё. Сегодняшний визит. Ваши слова. Его… его стыд. Всё, что связано с этим. И… — она сделала короткую паузу, — убедите, что Дадли абсолютно нормальный, перспективный молодой человек. Чтобы он никогда не усомнился в этом.» Вернон аж подпрыгнул. – «Петуния! Да ты с ума сошла! Он будет ковыряться в моей башке!» – «Это необходимо, Вернон, — отрезала она, не глядя на него. – Ради нашего сына. Ради нашей семьи. Чтобы это никогда не встало между нами.» Кощей медленно кивнул. Он поднял руку, и его длинные, бледные пальцы сложились в сложный, изящный жест. Воздух вокруг его руки затрепетал, заструился. – «Нет! Я не позволю!» – заревел Вернон, делая неуклюжий выпад вперед. Но он замер на месте, словно упёршись в невидимую стеклянную стену. Сила взгляда Кощея, тяжелая и гипнотическая, сковала его на месте, лишив дара речи и возможности двигаться. В его глазах застыли ужас и бессильная ярость. Кощей неспешно подошёл к испуганному Дадли. Мальчик замер, завороженный мерцанием магии. – «Спи...» – тихо прошептал Кощей, и его бархатный голос обволакивал, усыплял волю. Кончики его пальцев едва коснулись висков Дадли. Тот вздрогнул, его глаза закатились, и он мягко опрокинулся на спинку пуфика, погружаясь в глубокий, искусственный сон. Затем Кощей повернулся к Вернону. Тот стоял, парализованный, и по его лицу катились слезы бессилия. — «И вы уснёте, — сказал Кощей, и в его голосе не было ни угрозы, ни злобы — лишь холодная констатация факта. — Вы проснетесь через час. Вы будете считать, что обсудили со мной формальности опекунства над Поттером и пришли к взаимовыгодному соглашению. Мы обсуждали дальнейшее обучение Дадли математике.» Он провел рукой перед лицом Вернона. Тот затрясся всем телом и рухнул на диван, как подкошенный, храпящий тяжелым, неестественным сном. Кощей опустил руку. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом Вернона и ровным дыханием спящего Дадли. Петуния стояла неподвижно, глядя на свою семью. На ее лице не было ни победы, ни горя — лишь пустота и усталость. Кощей наблюдал за ней с тем же холодным интересом. — «Вы оказались решительнее, чем я предполагал, миссис Дурсль, — заметил он. — Жаль, что этот ресурс был направлен лишь на защиту вашего гнезда.» Она не ответила, лишь обняла себя за плечи. – «Я буду забирать Дадли с промежутками в две недели, на полдня.» Петуния медленно кивнула, её движение было тяжёлым, будто голова вдруг стала неподъёмной. Дадли. Полдня. Раз в две недели. Это звучало как приговор, но и как спасительная соломинка. Возможно, так она сможет хоть что-то дать ему, чего не смогла дать Гарри. Или хотя бы попытаться. — «Хорошо», — выдохнула она, и в этом слове не было ни согласия, ни сопротивления — лишь усталая капитуляция перед неизбежным. Кощей наблюдал за ней, его бездонные глаза, казалось, впитывали сам свет из комнаты. — «Не забывайте условия нашего основного договора, миссис Дурсль, — его бархатный голос прозвучал тихо, но с ледяной чёткостью, врезаясь в тишину. — Полное молчание. Ни слова о магии, о моём визите, о мальчике. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Для вашего же блага.» Он сделал паузу, давая ей осознать вес этих слов. — «Нарушение… аннулирует все мои обязательства. И откроет двери вашего дома для всех бед, от которых я сегодня вас оградил. Понимаете?» Он не ждал ответа. Её бледное, застывшее лицо было ответом достаточным. Сделав безупречно вежливый, но абсолютно безжизненный поклон, Кощей развернулся. Его тень скользнула по безупречно чистомy полу, и он бесшумно вышел в прихожую. Дверь закрылась за ним без единого щелчка. Петуния осталась одна в гостиной, слушая тяжелое дыхание мужа и ровный сон сына. Воздух постепенно терял запах мороза и древности, снова наполняясь ароматами полировки и стерильности. Она медленно подошла к Дадли, поправила ему волосы, затем села в свое кресло и уставилась в пустоту, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Сделка была заключена. Её мальчик был в безопасности. Ценой её молчания. Ценой ещё одного кусочка её души.

***

      Ярость клокотала в Дамблдоре, словно зелье, готовое вот-вот взорваться в тигле. Мальчишка, его главная пешка в великой игре, исчез, словно призрак в ночи, растворившись в неизвестности. Каждый день отсутствия Поттера — это был нож, поворачивающийся в старой ране, угроза всем его тщательно выстроенным планам. Но Альбус Дамблдор не дожил до столь почтенного возраста, полагаясь лишь на одну фигуру. В его рукаве оставался еще один, пусть и менее блестящий, но все же ценный туз – Невилл Лонгботтом. Он мог сплести паутину лжи столь искусно, что даже самые проницательные умы попались бы в нее, поверив в нужную ему историю. Но с Августой Лонгботтом грубая ложь была подобна попытке заколдовать гору – бесполезной и смехотворной. Нет, для такой стальной леди требовался иной подход. Истина, но… преломлённая через нужную ему призму. Страх за внука, гордость рода и древнее пророчество – вот ключи, что могли отпереть ее волю. Кабинет директора Хогвартса погрузился в глубокий, напряженный сумрак. Даже портреты бывших директоров притихли, предчувствуя грядущую бурю. Дамблдор сидел неподвижно, его пальцы сложены в пирамиду, а взгляд поверх полумесяцев очков был устремлён в пустоту, но видел гораздо больше, чем простые смертные. – «Августа… – прошептал он, и имя прозвучало как заклинание, призывающее тени прошлого. – Гордая, непреклонная. Но даже скалы дают трещины.» Он поднялся из-за стола, его яркие мантии бесшумно взметнулись. Подойдя к полке с изысканными стеклянными сосудами, он остановил свой выбор на одном — маленькой баночке с дымчатым, почти черным содержимым. Жидкость внутри медленно переливалась, словно живая тень. Зелье Искренности. Не грубое, калечащее волю, а утонченный, почти забытый артефакт, позволяющий не вырвать правду, а… мягко направить течение мысли, сделать душу восприимчивой к определенным образам и словам. Этичного в его применении было мало, но на кон стояло слишком многое. Баночка исчезла в складках его одежд. Дамблдор взял свой изящный, темный посох и вышел из кабинета. Его шаги по гулким коридорам были мерны и полны неотвратимой решимости. Он не шел, а двигался подобно самой судьбе – неспешной, но неумолимой. Стоял хмурый, промозглый день, когда его изящная трость постучала в массивную дубовую дверь особняка Лонгботтомов. Сама усадьба дышала холодным, строгим достоинством, напоминая свою хозяйку. Горничная, старая и молчаливая, словно тень, провела его в гостиную. Воздух здесь пахнет воском для полировки дерева, сушёными травами и временем. Августа Лонгботтом сидела в высоком кожаном кресле у камина, в котором потрескивали, но не грели, аккуратно сложенные поленья. Она не встала ему навстречу. Ее руки, покрытые тонкой паутиной прожилок, лежали на ручках кресла, а взгляд из-под густых седых бровей был острым и недружелюбным. – «Альбус, – произнесла она без всяких приветствий. Ее голос был низким, с хрипотцой, и звучал как скрип засохшего пергамента. – Неожиданно. Я полагала, в Хогвартсе полно дел, требующих внимания директора.» Он занял кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Между ними стоял низкий столик с чайным сервизом тончайшего фарфора. – «Чай?» – предложила она, скорее по необходимости, чем из вежливости. – «Был бы признателен», – кивнул Дамблдор. Пока ее дрожащая от возраста рука наливала темный, ароматный напиток, он незаметно провел пальцем по краю своей чашки. Крошечная капля дымчатого зелья упала в него и растворилась без следа. – «Мир снова на грани, Августа. Тени прошлого… – Дамблдор вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть прожитых лет и знаний. – Мы оба знаем, что пророчество, коснувшееся Гарри Поттера… не было единственным. Силы Тьмы и Света всегда ведут свою игру, и у Судьбы на нас всех свои планы.» Августа нахмурилась. – Мои сын и невестка поплатились рассудком за одну такую «игру» сил, Альбус. Лонгботтомы заплатили свою цену сполна. С нас довольно. – «О, я не спорю, — мягко парировал он. – Но Судьба редко спрашивает нашего согласия. Она лишь предъявляет счета. И я боюсь, что новый счет… может быть предъявлен Невиллу.» Чашка в руке Августы дрогнула, издав тихий, звенящий звук. Она медленно поставила ее на блюдце. —Что ты имеешь в виду? — ее голос потерял часть своей твердости, в нем проскользнул стальной, холодный страх. – «Я старый человек, Августа, – Дамблдор отпил из своей чашки, делая вид, что не замечает ее реакции. – Мои сны… они редко бывают просто снами. В последнее время меня посещают видения. Смутные, тревожные. Они касаются мальчика с лицом, скрытым тенью, но с сердцем, полным травли… и великой, нераскрытой силы. И в этих снах звучал голос… голос, который я слышал лишь однажды – в Зале Пророчеств.» Он замолчал, давая ей прочувствовать тяжесть своих слов. Зелье делало свое дело – ее защитные барьеры, выстроенные годами боли, потихоньку начинали таять, делая ее восприимчивой к его образам. – «Какой голос? Что он говорил?» – выдохнула она, вцепившись в подлокотники кресла. Дамблдор закрыл глаза, словно прислушиваясь к эху из прошлого. – Он говорил о выборе. О том, что старый страж упадет… и новый должен будет подняться. Не тот, кого ждали, но тот, в ком течет кровь воинов и кровь травниц. Он говорил о… исправлении ошибок. О том, что прошлое требует расплаты… или искупления. И в этом сне… – он открыл глаза, и его взгляд был полон искренней, немой печали, – я видел лицо Невилла. Не такое, как сейчас. Повзрослевшее. Искаженное болью и тяжестью выбора. Ложь, замешанная на полуправде, – самая сладкая и ядовитая приманка. Он не цитировал никакого пророчества. Он создавал его тень, его отголосок, играя на самом больном – на страхе за последнего отпрыска славного рода. Августа побледнела. Ее гордая, непреклонная осанка на мгновение сломалась; она сгорбилась, будто под невидимой тяжестью. – Нет… – прошептала она. – С ним этого не случится. Я не позволю. Он не его родители… он… – «Он обладает их храбростью, – мягко, но настойчиво сказал Дамблдор. – Их упрямством. И, я подозреваю, их силой. Сила эта просто дремлет, Августа. Но буря, что надвигается, может разбудить ее. Вопрос лишь в том, как и для чего.» – «Что ты предлагаешь?» – ее голос был безжизненным. – «Предостережён – значит вооружен. Мы не можем отменить то, что предначертано. Но мы можем… подготовить почву. Направить. Я чувствую, что пророчество, настоящее, уже существует. Оно может быть в Зале, а может быть… в другом месте. Его нужно найти. Истолковать. Чтобы понять, как защитить Невилла. Как сделать так, чтобы его жертва, если она потребуется, не была напрасной. Чтобы он не стал… еще одной ошибкой, которую придется исправлять другим.» Он произнес это с таким совершенным, проникновенным сочувствием, что даже его собственное сердце на мгновение сжалось от лживости произнесённого. Он не просто манипулировал. Он творил реальность, в которую она должна была поверить. Августа Лонгботтом долго молчала, глядя на потухающий огонь в камине. Борьба читалась на ее лице – гордость, страх, долг, отчаяние. Наконец, она медленно подняла на него взгляд. В ее глазах уже не было прежней непримиримости. Была лишь усталость и горькая покорность судьбе. – «Хорошо, Альбус, – прошептала она, и ее голос сорвался. – Делай что должен. Ищи это… пророчество. Используй все свои ресурсы. Но… – она подняла палец, и в ее жесте вновь промелькнул огонь былой решимости, – ты обещаешь мне, что он будет в безопасности. Что ты сделаешь все, чтобы оградить его.» Дамблдор встал, его лицо было торжественным и печальным. Он склонил голову в почтительном поклоне. – Вы имеете мое слово, как директора Хогвартса и как старого друга вашего рода, – произнес он с непоколебимой искренностью. – Его безопасность будет моим главным приоритетом. Он вышел из особняка Лонгботтомов, не оглядываясь. Холодный воздух ударил ему в лицо, но внутри него пылал триумф. Паутина была сплетена. Новая нить в его великом полотне была закреплена. Цена не имела значения. Ради великого блага – не имела значения никогда.

***

«Гарри,

До меня дошли сведения о предстоящем Новолетнем бале в твоём учебном заведении. Возникли обоснованные сомнения, что ты продумал свой внешний вид надлежащим образом.

Я приняла решение устранить этот недочёт. Для тебя был подобран соответствующий случаю костюм. Посылка с ним должна прибыть в ближайшее время. Убедись, что всё сидит как должно.

Твоя мама»