Курок

Комната дышала разрухой. Словно весь мир за её окнами давно пал, и лишь это мрачное прибежище держалось на тонкой нити забвения. Грубые каменные стены покрывали трещины, в которые просачивался ледяной ветер, разрывая тишину едкими порывами. Они колыхали пыльные, грязно-красные шторы, будто призраки, танцующие на границе между жизнью и смертью. Постельное бельё, серое, как пепел после пожара, было смято, впитав в себя не только тепло двух тел, но и нечто более тяжёлое — предчувствие конца. На столе «Книга Апокалипсиса». Она лежала открытая, но нетронутая, как последний предупреждающий знак. Страницы шуршали, словно сама судьба перелистывала их, подгоняя время. Перья валялись по полу, в воздухе стоял запах пыли, старых свечей и плоти. Где-то между этими тенями и шёпотом двух влюблённых рождалась иллюзия, обманчивая, как ласковая ночь перед бурей. Крылья Каина дрожали — не от ветра, нет. Это было желание, первобытное и неукротимое, то, что сжигает изнутри. Он смотрел на неё, на её лицо, её глаза — и мир исчезал. Он не заметил предательства. Не успел.   Два шприца вошли в его шею почти беззвучно, как поцелуи, исполненные яда. Боль пронзила его, он вскинул брови, глаза застекленели, и он рухнул, тяжело, как падает мраморная статуя — красиво и безвозвратно.  Последнее, что он услышал, был её шепот: — Так было нужно. Он не мог бороться. Лежал, захваченный собственным телом, которое больше не подчинялось ему. Мысли рассыпались, как кинолента, мелькали лица, воспоминания, ошибки. И сквозь эту размытость он видел её. Обнажённую. Спокойную. Холодную. Она одевалась, не бросив ни одного взгляда в его сторону, словно всё, что между ними было, не значило ничего. И тогда... тогда его тело затаилось. Губы застыли, как остывающее пламя. И только одна слеза скользнула по щеке — хрупкая, прозрачная, чуждая этой пыльной, серой комнате. В ней не было ненависти. Ни укора, ни злости. Только любовь. Настоящая, горькая, как последнее дыхание перед вечным сном. И он не проклинал её.   Он проклинал себя — за то, что не устоял перед дьяволом, что пришёл к нему в облике женщины. И когда Лейн вновь переступила порог той комнаты, всё внутри неё было готово к буре. Она ждала его гнева — пылающего, яростного, как сам ад. Ждала, что он поднимется, исступлённый, ослеплённый предательством, сжимающий кулаки, готовый испепелить её взглядом. Она знала, что заслужила это. Ждала возмездия. Но её встречала тишина. Леденящая. Мёртвая. Он лежал на кровати, обнажённый, как тогда. Мускулистая спина — идеально выточенная скульптура, недвижимая. Ветер, врываясь через те же трещины в стенах, трепал его перья — теперь испачканные в крови, ставшие серыми, будто пепел ангела. Лейн остолбенела. Сердце сжалось в болезненный комок. Она шагнула вперёд, ноги подкашивались, пальцы дрожали. Когда подошла ближе — увидела. Надпись. Кровью. Прямо на сером белье: — Не вини себя… Сначала она замерла. Думала — это его издевка. Сладкая месть, подстроенная так, чтобы свести её с ума. Она склонилась над ним, коснулась его лица. Его губы — холодные. Родинка на щеке — такая родная. Его голубые глаза уже помутнели, как вода в стоячем пруду. Замерзшая слеза отпечаталась на щеке, оставляя мокрую дорожку, как память о последнем чувстве, которое он смог выразить. А потом она увидела его пальцы — кровавые, судорожно сжавшие простыню, будто он пытался что-то сказать, что-то сделать… но не успел. И тогда Лейн закричала.   С криком, который вырвался из самой глубины её сущности.   Это не был крик женщины — это был рёв зверя, утратившего свою пару.   Она бросилась к своему рюкзаку, в панике вытаскивая всё подряд, разбросала бинты, ножи, кристаллы — пока не нашла два оставшихся шприца. Когда посмотрела на них, кровь в жилах застыла. Метки. Она перепутала. Вместо снотворного... яд. Её руки задрожали сильнее. Шприцы выпали на пол, и она больше не смогла издать ни звука — её крик отнял голос. Только слёзы теперь говорили за неё — тяжелые, обжигающие, катились по щекам, капали на холодный пол. Она медленно подошла к нему, коснулась его тела. Белая кожа, когда-то теплая, теперь стала ледяной. Она легла рядом, прижалась к нему, как в ту ночь. Обвила руками, будто могла вернуть его к жизни. Слова молитвы слетали с её губ — не к богу, нет. Он отвернулся. Она молилась демону. Тому, кто заставил её это сделать. Забери меня. Возьми мою душу. Только верни его. Но демон молчал.   Он уже получил свою плату.   Каин принадлежал ему.   И больше ему никто не был нужен. И тогда Лейн поднялась. Рывком. Как будто кто-то внутри подталкивал её, срывая с цепи отчаяние. Она метнулась к шприцам, схватила их дрожащими, покрытыми кровью пальцами, и в яростной, слепой попытке направила к своей шее.   Но рука замерла. Не смогла. Она не хотела умирать.  Всё её существо кричало: живи. Даже без него. Даже если боль будет жечь изнутри, как раскалённое железо.   Она не хотела в вечную темноту.   Хотела жить.   Но совесть рвала на части, как волчья пасть. Шептала: ты должна. Она убила его.   Своими руками.   Своим доверием.   Своим выбором.   А значит, должна искупить.   Там, в аду, он будет. Там она его найдёт. И примет любое наказание, лишь бы снова увидеть его. Быть с ним, даже в вечных муках.   Гортанный смех сорвался с её губ — истерический, дикий, как у обезумевшей. Слёзы текли, душили. Шприцы выпали из её рук и покатились по полу, оставляя за собой красные следы.   Девушка сидела, обняв себя за плечи, раскачивалась, и в голове — только одно:  как покончить с этим? Никакие слова, никакие молитвы уже не звучали.   Только мысль.   Одна.   Яростная.   И вдруг лицо её озарила улыбка. Широкая, бешеная, как вспышка безумия на грани конца.   Лейн поднялась. Ноги дрожали, как у новорождённого. Она подошла к тумбочке, медленно, словно во сне, открыла дверцу, достала старый, чёрный пистолет. Он лежал там, как предчувствие. Как решение, ждавшее часа. Сжимая оружие в руке, она подошла к кровати. Он лежал всё так же, неподвижно, спокойно. Как будто спал. Как будто ждал.   Она склонилась над ним, поцеловала его в лоб, ледяной и мёртвый, как сама судьба.   — Я иду… — прошептала она. Губы дрожали. Раздался выстрел.   Короткий. Чёткий.  И сразу — тишина. Такая… глубокая, что казалось, мир выдохнул. И замер.   В той полуразрушенной комнате, среди мёртвых перьев, ветра и серого белья, остались только два тела.   И две души, ушедшие в один и тот же ад.   Где, быть может, они, наконец, были вместе.