весна гниёт

Наступила весна. Воздух потеплел, в нём появилась лёгкость, которую сложно было не заметить. Солнце задерживалось на коже чуть дольше, чем раньше, и земля постепенно оттаивала, сбрасывая остатки зимней вялости. Для большинства весна ассоциировалась с обновлением, с влюблённостью, с тем смутным ощущением, будто всё только начинается. Махито чувствовал это пробуждение в себе — не как порыв, а скорее как тихое внутреннее движение, напоминание о жизни, которая, кажется, никогда полностью не замирала, просто ждала момента, чтобы вновь напомнить о себе. Очередное утро. Махито проснулся и, к своему удивлению, не почувствовал желания делать нечто экстраординарно саморазрушительное, как обычно. Он лежал, чувствуя, как солнечные лучи тянутся к нему, почти как невидимые руки, приглашающие выйти, почувствовать тепло, едва пробившиеся сквозь полотно занавески, они касались его пересеченной швами кожи, даря ощущение мягкости, которой не было на протяжении долгого времени. Сквозь полупрозрачные занавески было видно ясное голубое небо, без единого облачка, и это казалось таким простым, но в то же время каким-то особенно тёплым, почти уютным. Махито не видел этого, но чувствовал — как воздух за окном наполнился весной, мир медленно просыпается, наполняясь светом и жизнью. Он слабо улыбнулся, едва заметно, как если бы пытался найти утешение в простых, обыденных вещах. Потянувшись в постели, он позволил тёплым язычкам солнца коснуться его кожи, словно они медленно растекались по телу, согревая изнутри. Тепло было мягким и уютным, как лёгкое, почти незаметное прикосновение — не слишком ярким, но вполне достаточным, чтобы почувствовать себя немного живым, немного уютным среди этой привычной тишины. Всё было спокойно, просто и… нормально. И в этом было что-то обнадёживающее, хоть и немного грустное. В его голове возникла довольно простая мысль — почему бы не выйти на улицу? Подышать этим тёплым весенним воздухом, даже если это звучит банально. А ещё, может быть, прогуляться с партнёром. С тем самым партнёром, с которым они не шли на прогулки уже, наверное, целую вечность. Он бы шел рядом с Гето, не спеша, наслаждаясь этим моментом тишины и легкости. Никакой необходимости в разговорах или излишней близости. Просто шаги по асфальту, шорох листвы, мягкие лучи солнца, скользящие по его плечам. Он представил, как Гето небрежно потянется за его рукой, или как, мимоходом, взгляд скользнёт по его лицу — такой момент, когда слова не важны, и достаточно просто быть рядом. Он бы улыбнулся, стоя рядом с ним, и почувствовал бы, как в груди на мгновение проясняется, как будто весь мир вдруг становится немножко светлее, не смотря на то, что вокруг всё также остаётся прежним. Лёгкость и покой — как будто каждый вздох был бы наполнен этим весенним воздухом, настолько свежим, что выдыхать не хотелось бы никогда. Да уж, кто бы мог подумать, что однажды такие вещи станут частью его утренних размышлений. Мысли Махито прервал звук ворочания Гето рядом — лёгкое движение, смена позы. В мгновение ока всё, что он успел себе представить, рассеялось. Реальность их отношений была совсем другой, отличающаяся от его фантазии. Всё оставалось привычным и знакомым, но уже не таким ясным и ярким. Вместо лёгкости весеннего утра, была просто тишина, наполненная тем же спокойным отстранённым присутствием его парнёра, с которым они давно не делили ничего такого, о чём он мечтал. Это не было больно, скорее просто... естественно. Его так называемый партнёр, впрочем, оставался неизменным. Холодный, отстранённый, словно находился вне времени года и вне влияния внешнего мира. В нём не было ни стремления к близости, ни даже желания казаться тем, кто способен на что-то подобное. Он будто бы сознательно держался на расстоянии — от чувств, от простых человеческих нужд, от всего, что делало весну весной. Махито не раз пытался это понять, но все же привык к такому отчуждению. Ему всегда казалось, что в отношениях — даже самых непримечательных — должно быть место хотя бы небольшим жестам заботы, в которых скрывается что-то настоящее. А Гето, похоже, был слишком занят собой, чтобы замечать такие простые вещи. Это не было злом, скорее, равнодушием, которое с каждым днём становилось всё более заметным. И вот теперь, лёжа в тени солнечных лучей, Махито ощущал этот контраст: он, наполняющийся простым желанием быть рядом, и тот, кто оставался в своём мире, не замечая этих немых просьб. Казалось, что вся весна, вся жизнь, полная маленьких радостей, обходит его стороной, не оставляя следа. Махито посмотрел на Гето, который всё ещё мирно спал рядом, повернувшись спиной к нему. Что-то необъяснимое заставило его протянуть руку и дотронуться до него. Легкий, почти неуловимый жест — и Гето, лениво поворачиваясь, разлепил глаза от сна. — Доброе утро, Произнёс Махито, скорее по инерции, чем по настоящему желанию. Слова выходили пустыми, неокрашенными, и он сам это чувствовал. — Доброе, Его голос был мягким и сонным, но в нём не было равнодушия, только лёгкая усталость. Он потёр глаза и немного растянулся, пытаясь окончательно проснуться. Махито почувствовал странное тепло, глядя на него. Как-то непонятно почему, но слова Гето, такие простые и спокойные, принесли ему какое-то облегчение. Он не требовал многого — ему было достаточно просто видеть его спокойное лицо, его улыбку и утреннюю небрежность, так уютно растрёпанную, словно всё вокруг ещё не успело расставить всё по местам. Гето не был отчуждённым, как всегда, он был просто... в своём мире, но рядом. И этого было достаточно. Они лежат ещё немного, тянущиеся мгновения спокойного утреннего сна, когда Гето, наконец, поднимается, слегка потягиваясь. Махито остаётся на месте, но в его груди будто что-то перевернулось, и он, решив, что не может больше молчать, наконец, произносит: — Может, сходим сегодня куда-нибудь? Вместе? В его голосе звучит что-то похожее на искру надежды, тонкая нить ожидания. Но Гето, не обращая на это особого внимания, сухо отвечает: — Зачем? Ответ был коротким, как всегда, без лишних слов, но в нём чувствовалась привычная для него отстранённость. Это не было злостью или равнодушием — скорее, спокойное недоумение по поводу запроса, который был для него чем-то незначительным. Вопрос поставил Махито в тупик. Зачем? Неужели для этого должна быть причина? Всё ведь казалось таким простым. Прогулка — это не космическая миссия, не трудный выбор, а просто выход за дверь. Это не требует усилий, не требует объяснений. Это два человека, которые могут просто гулять, не думая о том, почему, зачем и зачем снова. Просто момент, когда можно взглянуть на мир с кем-то рядом. Это не сложнее чем пуговицу пришить, это просто... есть. Гето смотрит на него терпеливо, как всегда, без спешки и без осуждения. Махито, чувствуя, как мысли метаются в голове, пытается найти вескую причину, придумать что-то невероятное, чтобы хоть как-то оправдать своё желание. Но вместо этого, после долгой паузы, он просто выдает короткое и простое: — Просто так. Он сам понимает, что это звучит странно, но всё равно не может придумать ничего более убедительного. Гето, будто нехотя, обдумывает его предложение. Лениво массирует шею, проводя рукой по затёкшей мышце, как всегда, с тем спокойным, почти безразличным выражением лица. Гето делает вдох, прикрывая глаза, и тень от его длинных ресниц мягко ложится на нижнее веко, придавая всему его лицу особую нежность. Махито молча следит за ним, не в силах отвести взгляд, оценивая его красоту — такую спокойную, привычную, но в то же время такую далекую. Махито ощущал странную тяжесть внутри себя. Тоска, едва уловимая, но пронизывающая каждую клетку. Он чувствовал себя жалким, как будто сам себе предатель, выпрашивающий у Гето то, что должно быть естественным — что-то настолько простое, как прогулка. Это было нечто обыденное, но для него становилось невыносимо важным. Весна, несущая с собой теплоту и лёгкость, только усиливала это чувство. Всё вокруг пробуждалось, становилось ярче и легче, а он всё ещё оставался в этом одиночестве, где каждое слово, каждое движение Гето становилось чем-то ценным, несмотря на его равнодушие. Это было не трагедией, не какой-то острой болью, а просто естественным состоянием, с которым он давно смирился. Гето всё же отвечает — спокойно, без напряжения, как будто речь идёт о чём-то обыденном, не стоящем особого внимания. Говорит он просто, даже с ленивой доброжелательностью, как человек, не видящий в этом ничего особенного. — Давай в следующий раз, я сегодня занят. Слова прозвучали ровно, без укора, без раздражения. И, может быть, именно поэтому они отзывались в Махито тише, чем могли бы. Не больно — просто… пусто. И Гето уходит — не торопясь, спокойно, так, будто это было самым естественным продолжением утра. Он просто собирается и исчезает за дверью, погружаясь в свой невероятно занятой день, наполненный чем-то, что, по всей видимости, имело значение. А Махито остаётся. Один, в тишине, среди несказанных слов и невостребованных жестов. Он не удивляется. В такие моменты мысли звучат особенно громко, но сами по себе они уже не причиняют боли — просто фоном, как гул за окном, с которым он давно свыкся. Именно в такие моменты он особенно остро ощущал давление стен. Но одиночество сжимало сильнее всего.