Могу я почувствовать вкус сигарет на твоих губах?

— Ну что, спасибо, что заглянули ко мне, мои кенты. Я ваще безумно люблю всех, целую и желаю сладких снов. Не проебите свой сон, ребят. В прямом смысле, — юноша подмигивает, щелкая языком по небу. Улыбается так ярко, уже собираясь завершить трансляцию. — Ах да, забыл. Спасибо за донаты, я очень ценю вашу поддержку. Особенно благодарю Sunhorini_ за такие крупные суммы. Даже не знаю, как отблагодарить вас — показушный поклон и расширяющиеся глаза. Sunhorini_ Детка, будь добр, отсоси мне после своего концерта и мы будем квиты. Пиздец нахуй. Совсем ебанулся, блять? Понятное дело, все свои и шутки поймут, но иногда фанаты явно перегибали. С одной стороны, мозг на несколько секунд все же совершает какие-то мыслительные процессы, подкидывая неоднозначные мысли — "Не, ну что такого? Давно я после концерта не развлекался, но это мой фанат, мало ли, слухи пойдут. Но неужели разок нельзя развлечься, мне просто нужно ему…". С другой стороны, вся эта идея казалась полным бредом. Незнакомец, который является фанатом просит отсос за добровольно отправленные деньги. Че за хуйня, не пошел бы он нахуй? Кажется завис. Приходится помотать головой из стороны в сторону, дабы растормошить себя и помахав рукой, закончить трансляцию. "Бля, с такими мыслями и до онлика доберусь". Тяжело вздохнув, тушка поднимается с кровати, на которой прошла добрая половина эфира, если не большая часть, держа путь на кухню. Милый чайник с какой-то причудливой наклейкой зайца на ручке, зырит прям в глаза, словно упрекая. Да че уж там, хоть упрекай, хоть нет, все равно жизнь нихуя не изменится. Все останется на своих местах: учеба на дне, игра на гитаре в крови, а концерты по расписанию. В последнее время состояние стало нестабильным. Ночные кошмары, апатия, нервный тик и зеленый чай, наполняющий организм каждый вечер, пуская кипяток по глотке. А еще…классические сигареты и звонки вечером пятницы Чонину. Казалось бы, пятница самый забитый день: концерты, вечеринки, тусовки в клубах и трансляции после выступлений, но опустошение, опутывающее душу заполнял лишь только друг. Он хотя бы есть, этого уже достаточно. Тихий шелест листвы за окном, как насмешка над внутренней бурей. Чонин всегда выслушает. Без осуждения, без лишних вопросов. Просто будет рядом, молча куря сигарету и глядя в ночное небо. Иногда этого достаточно, чтобы не сорваться в пропасть. Чтобы почувствовать, что ты не один в этом мире, полном хаоса и непонимания. Завтра снова выходить на сцену, улыбаться в камеры, создавать иллюзию благополучия. А сегодня…сегодня есть Чонин и тихий шелест листвы. Телефон издает звенящий звук, оповещающий о приходе сообщения. Должно быть, это кто-то важный, ибо все фанаты и их сообщения фильтруются, поэтому глушатся. Инстинктивно рука тянется к телефону. Сейчас хотелось лишь обжечь горло и завалиться спать. Но любопытство, подогреваемое предвкушением чего-то необычного, берет верх. На экране высвечивается незнакомый номер. Система идентификации должна была заблокировать его, если это очередной назойливый поклонник. Но стоит разблокировать экран, как кровь начинает закипать где-то внутри. Сообщение краткое и личное: Детка, ты анонсировал концерт двадцать четвертого марта. Надеюсь, ты не против составить мне компанию в кабинке вашего туалета для персонала?. Менеджер говорит, что отвечать поклонникам необязательно, можно сказать нежелательно. Ведь часто эти люди воспринимают обычные слова артиста за какие-то подтексты и это приносит лишь вред карьере. Но Джисон, не был бы Джисоном, если бы в ответ не полетело лаконичное «предпочту гримерку». А главное, без подтекста.

***

Ритм пульсирует, проникая сквозь кожу, оседая вибрацией в костях. Толпы людей мешаются друг с другом, разделяясь на компании. Стаканчики мнутся под весом руки, разливая алкогольные напитки по танцполу, а далеко не легкий запах сильных веществ уже долгое время стоит в помещении клуба. Группа на разогреве уже давно взрывает людей, унося в состояние эйфории. Но все они еще не удовлетворены до конца, ведь этот зал и души людей сегодня отданы только Хану. Неоновые вспышки освещают искаженные лица, залитые потом и безудержным весельем. Глаза, расширенные от возбуждения, блуждают в поисках новых ощущений и случайных контактов, что наполнят сегодняшнюю ночь. Постепенно басы, режущие слух стихают и раздается звук гитары. Люди взрываются криками, вздымая руки и наконец, включая фонарики на телефонах. На сцене появляются три мужчины: крупный блондин с кучерявыми выжженными волосами крутит меж двух пальцев барабанные палочки, усаживаясь за свой инструмент. В этом зале есть явно фанаты этого парня, если судить по истошным визгам девушек, когда он проворачивает руку и открывает вид на выточенный бицепс. Звучание бас-гитары глушит издаваемый людьми вопль, а сам гитарист самодовольно ухмыляется. "Ladies and gentlemen, I am very glad to see you here today. I won't spend a lot of time saying thanks, so I'll just bring you to a vivid orgasm with my musi" — звучит в микрофон, лежащий в лапке стойки от юноши, стоящего в самом центре. И да, именно этому человеку принадлежала эта ночь — Хан мать его Джисону. Его глаза блестят, словно он чертов безумец, пока тонкие пальцы зажимают струны. Словно по команде, толпа пришла в движение, сливаясь в едином экстазе. Каждый ощущал себя частью чего-то большего, забывая о проблемах и заботах, ведь музыка не щадила. Каждый звук, каждая нота проникали под кожу, заставляя покрываться тело пупырышками мурашек. В этом хаосе, в этом безумном танце, рождалось нечто прекрасное. Концерт только начинался, и впереди ждали еще часы безудержного драйва. Но уже сейчас было ясно — этот вечер запомнится надолго. Вечер, когда музыка смогла объединить сотни незнакомых людей в едином порыве. Глаза гитариста, практически рычащего собственные песни в микрофон падают на первый ряд, где стоит через чур тихий мужчина. Он будто не принадлежит этому месту, этому звуку, этой энергии, которая бьет из сцены. Его лицо — маска спокойствия. Гитарист на мгновение теряет нить песни, его пальцы спотыкаются о лады, но он быстро берет себя в руки, возвращаясь в ритм, в ярость. Мужчина в первом ряду лишь усмехается. Он наблюдает, как будто оценивает. В его взгляде нет ни восхищения, ни отторжения, только холодный интерес. Гитарист нарочно усиливает напор, выплескивая в зал все больше децибел. Барабаны бьют в самое сердце, бас сотрясает стены, а его голос становится еще более хриплым. Осознание накрывает: старания тщетны, душу этого человека не пробить. В этот момент, мужчина наконец отмирает, что даже удивляет. Венистая кисть ползет в задний карман джинс, вытягивая телефон. Ноты все также играют в своем темпе, не путаясь, пока перед ним не открывается экран мобильного с такой знакомой строчкой "предпочту гримерку", словно приговор. И все звуки стихают, есть лишь тот самый Sunhorini и его блестящие в желании глаза.

***

Дверь в гримерку распахнулась с оглушительным хлопком, словно выстрел. Два тела, объятые жаром нетерпения, влетели в тесное пространство, спотыкаясь о разбросанные вещи. Воздух мгновенно наполнился их прерывистым дыханием и запахом смешавшихся духов и возбуждения. Щелчок запирающего механизма разрезал воздух, словно острый нож. Юноша, кричащий десяток минут назад песни прижался спиной к холодной стене, чувствуя, как руки мужчины напротив скользят по талии. Руки Хана на его плечах, когда он толкает язык в рот Хо, вытягивая каждый вздох, каждую искру желания. Свет софитов, проникавший сквозь щель в двери, выхватывал из полумрака блеск глаз, в которых отражалось неутолимое пламя страсти. Поклонник отстранился на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и пальцы гитариста зарылись в его волосы, удерживая так близко, как это было возможно. — Сейчас же, хен — раздается слишком громкий шепот. Это не являлось просьбой, это был приказ, продиктованный каждой клеточкой его тела, изнывающей от желания. Губы старшего переходят с манящих губ к сладким изгибам шеи. Руки дрогнули, попутно расстегивая молнию на джинсах. Ткань медленно сползла, обнажая нежную кожу бедер, а Хан ответил тем же, срывая пуговицы с черной рубашки, чувствуя под пальцами напряженные мышцы груди. В этот момент не существовало ничего, кроме их двоих, кроме всепоглощающей потребности друг в друге. Вещи слетают слишком быстро, оставляя обнаженные тела пылать. Пылать не только от страсти, но и от стыда, от внезапной уязвимости, как будто кожу содрали, а под ней — трепетные нервы, оголенные чувства. В такие моменты мир вокруг сжимается до размеров комнаты, до пространства между двумя телами, до хриплого дыхания, которое отзывается эхом в пустом черепе. И кажется, будто время останавливается. Будто все, что было до, и все, что будет после, перестает существовать. Остается только этот миг, эта секунда, когда горячая кожа касается горячей кожи, когда шепот перерастает в стон, когда взгляды прожигают друг друга насквозь. Логика и здравый смысл уходят на задний план, когда руки сжимают за спиной и заставляют уткнуться щекой в стену — Ты такая шлюха, не думаю, что тебе нужна персональная растяжка от поклонника — Джисон слегка зашипел, когда теплая ладонь прошлась по его члену. Дыхание сбилось, а сердце колотилось где-то в горле, заглушая любые попытки сопротивления. Мир сузился сильнее до шершавой поверхности стены, в которую он был вдавлен — Я не шлю… Фраза прерывается громким стоном, когда все еще незнакомый человек наконец входит в желанное тело. Даже странно, что дает время привыкнуть, удерживая подергивающегося молодого человека перед собой за талию, прижимаясь лбом к накаченной спине, которую явно любят чекнутые фанатки, готовые трахать себя пальцами, лишь слушая его голос. Он начинает двигаться медленно, осторожно, словно боясь сломать эту хрупкую конструкцию, возникшую между ними. Каждый толчок отзывается дрожью в теле Хана, заставляя его издавать тихие, прерывистые стоны. Дыхание участилось, превращаясь в рваные вздохи, которые эхом отдавались в полумраке комнаты. Джисон вцепился пальцами в стену, в надежде удержаться на грани, между удовольствием и почти нестерпимой болью. Он чувствовал, как его тело плавится, растворяется в этом обжигающем потоке ощущений. Поддавшись внезапному импульсу, движения стали более уверенными и напористыми. Хан издал протяжный стон, переходящий в тихий крик. Его тело выгибалось в ответ на каждое движение, каждое прикосновение. Жилистая рука наконец обхватила его шею, сжимая до немого стона и хриплого "блять" и "пожалуйста". — Пожалуйста что? Пожалуйста используй мое тело, чтобы удовлетворить свое и накачай так, чтобы через уши выливалось? — тяжелая рука падает на уже и так красную поверхность ягодицы, оставляя прожигающие отпечатки пальцев и ладони — Можешь лишь издавать непотребные звуки, срывая свой прекрасный певческий голос? — мужчина схватил волосы на его затылке, весьма больно оттягивая — Интересно, а твои фанатки знают, что им не выпадет возможность поскакать на твоем члене? Или ты до сих пор думаешь, что сможешь получить удовольствие без своей наполненной до краев задницы? Джисон лишь выгибает спину на откровенные, гнилые слова. Капли предэякулята скапливались на головке, практически сразу пачкая живот при особо резких движениях со стороны Хо. — Молчишь? — прорычал, сильнее сжимая волосы в руке. — Нечего сказать, тогда слушай. Здесь и сейчас ты никто. Лишь объект для моего удовольствия — Он резко дернул его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и впился грубым поцелуем в губы, не давая возможности сопротивляться. Это был поцелуй, лишенный нежности, полный лишь власти и доминирования. Мужчина отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Есть два исхода этого вечера — практически прорычал эти слова — Ты либо будешь проклинать этот день, не желая вспоминать подробности, либо будешь зависим от этих ощущений и не сможешь не думать о Минхо, который довел тебя до состояния плаксивого месива в твоей чертовой гримерке, пропахшей сексом, но будет слишком поздно — Он снова ударил его по ягодице, на этот раз еще сильнее, и ухмыльнулся, увидев, как тот вздрогнул от боли. — Начинаем наше представление, звезда. Хан дернулся, обильно изливаясь и пачкая стену белесыми каплями с тихим «Хоя» на губах. Если бы не мужчина, стоящий за спиной и отчаянно ищущий свой финал, Джисон бы упал, ведь ноги немели, а тело чувствовало себя истощенным. Зарывшись к его волосы вновь, голову дерзнули назад. Дыхание Хо стало хриплым и прерывистым. Джисон почувствовал, как его партнер напрягся, и вскоре его собственный финал был достигнут под утробный рык. Оба замерли, тяжело дыша, в тишине, которую нарушали лишь редкие капли, падающие на пол. Хан чувствовал себя грязным, использованным, но это возбуждало лишь сильнее. До помутнения сознания и обморока переутомления. Лишь очнувшись, обратил внимание, что лежит на кожаном диванчике в той самой гримерке. Тело ломит, в голове гудит, словно там поселился рой разъяренных пчел. Хан попытался приподняться, но безуспешно — каждая мышца протестует, словно только что пробежал марафон, ну, все почти так. В комнате полумрак, пахнет старой косметикой и чем-то отдаленно напоминающим…неважно. С трудом сфокусировав взгляд на зеркале напротив, он заметил яркие следы на своей шее и взъерошенные волосы, потекшую от слез тушь. Нащупав в кармане брюк телефон, дрожащими пальцами юноша попытался разблокировать экран. Батарея разряжена. Чертыхнувшись, Хан сполз на пол с мягкой поверхности, дополз до туалетного столика, где он точно знал, лежала зарядка. На ощупь отыскав шнур, он воткнул его в разъем телефона, с надеждой глядя на экран. Мертвенная чернота. Прошло долгих десять секунд, прежде чем слабый значок яблока ожил. Хан выдохнул с облегчением, привалившись спиной к холодной ножке столика. Комната гудела тишиной, нарушаемой лишь его сбившимся дыханием. В голове пульсировала боль, отдаваясь в висках. — Блять, нельзя было отключаться. Что если я сейчас открою твиттер, а там сотни новостей и фоток голого меня, спящего на диване и измазанного в весьма очевидной жидкости? — Только сейчас взгляд проходится по одежде. Почему он одет? Хо его одел или быть может, он просыпался и ему стало холодно? Воспоминания поплывшие, сказать трудно. Экран телефна наконец засветился, показывая жалкие три процента заряда. И юная звезда, испачканная воспоминаниями, включил его, судорожно листая контакты. Нужен был кто-то, кто мог бы помочь. Кто-то, кто выслушает весь пиздец происходящего. Пальцы замерли над таким родным номером телефона и именем «Нини». Он всегда приходит на помощь и слушает жалкие рассказы о тупых ухажерах и ночных интрижках. Хан нажал на вызов, прижав телефон к уху. Гудки тянулись мучительно долго, казалось, целую вечность. Наконец, в трубке раздался сонный голос: «Хан? Что случилось?» Он облегченно выдохнул. — Слушай, знаю, звучит ужасно знакомо, но тут пиздец. После концерта я не пошел домой, а завис с фанатом в гримерке — тяжелое молчание и ожидание реакции мучали сильнее, чем ебучее обучение в школе. — Ты…переспал с ним? — Ну, да. Правда, после всего я отключился и видимо, он перенес меня на диван и свалил. Но все было добровольно, я и не надеялся на что-то большее — Тяжелый вздох и вновь губа оказывается закусанной. — Ты себя как чувствуешь? Не сильно тело ломит? — Проснулся я с ощущением, будто по мне проехался танк. Голова раскалывалась, во рту пустыня, а в теле противная дрожь. Попытался вспомнить все, что было, но в памяти всплывают лишь обрывки: сначала музыка, концерт — его я помню хорошо, потом глаза, руки сжимающие мои и горящие ягодицы — Но, как ни странно, особого сожаления не было. Да, может быть, это не самый достойный способ справляться с мыслями, но в тот момент мне было необходимо именно это — забыться, хотя бы на несколько часов. — Понял, вызвал такси. Приедешь, расскажешь. А сейчас ты дашь мне поспать этот час, что добираешься до моей квартиры. Ключи у тебя есть — раздаются гудки, означающие конец звонка. Тяжелый вздох сорвался с губ. Час. Всего час. Сон, словно ускользающая мечта, манил к себе, обещая забытье от нескончаемой вереницы тревог и раздражения. Силы все-таки имелись, да и мысли снова начали заволакивать голову. Оставалось лишь подняться и покинуть комнату, проходя сквозь зал, усыпанный бычками сигарет и измятыми стаканчиками, выходя на прохладную улицу. Прохлада обжигала лицо, словно пощечина, возвращая к реальности. В голове еще гудел отголосок вчерашнего, но тело уже чувствовало призыв нового дня. Дыхание стало ровнее, и в легкие ворвался свежий воздух, очищая разум от остатков хмеля и дурных мыслей. Ноги сами понесли в сторону парковки, туда, где деревья шепчались с ветром, а луна пробивается сквозь листву, рисуя причудливые узоры на расчерченной земле. Хотелось просто идти, не думая ни о чем, впитывая в себя эту утреннюю тишину и покой. Гудок машины заставил оглянуться. Ярко-желтый кузов такси, словно масляное пятно на сером асфальте парковки. Машина, повидавшая виды, с небольшими вмятинами на бампере и царапинами на дверях, въехала на свободное место, слегка подпрыгивая на неровностях. Шины с тихим вздохом коснулись асфальта, и двигатель, урчащий, как довольный кот, затих. Водитель, мужчина средних лет с усталым взглядом и легкой щетиной на лице, заглушил двигатель и потянулся, разминая затекшую спину. Он лишь молча кивнул в знак приветствия, укладывая прокуренные пальцы на руль, пока пассажир пристегивал ремень безопасности — Куда поедем? — так громко, для трещащей головы. Не нужно было пить с этим мужчиной. Адрес был назван, и машина тронулась, выезжая из полумрака парковки. Салон такси, пропитанный запахом дешевого освежителя воздуха и табачного дыма, хранил в себе истории сотен пассажиров. На передней панели, усыпанной кнопками и экранами, беспорядочно валялись монеты и смятая пачка сигарет. Город просыпался. Редкие прохожие спешили по своим делам, а витрины магазинов еще хранили отпечатки ночи. Оставалось лишь смотреть в окно, наблюдая за мелькающими пейзажами. — Ехать не так долго — пронеслось в голове, среди роя тревожный мыслей — Следующий концерт через несколько дней. Появится ли снова этот фанатик? Он ведь сказал свое имя, как оно там… Минхо? — юноша безмолвно проговорил каждую букву, давно смакуя — Мин-хо, типо «великий тигр»? Не, от тигра там одно название, просто очередной придурок и наркоман — Юноша поежился, словно от холода, хотя в салоне машины было тепло — Наркоман? От него пахло дорогими духами, которые он, судя по всему, вылил на себя щедрой рукой, пытаясь замаскировать нечто иное. Возможно, запах страха, или даже волнения. Он явно фанат, раз вечно находится на трансляциях. Но почему тогда не подпевал? Его взгляд, скользил и избегал прямого контакта. Он нервно теребил кольца, инкрустированные, кажется, настоящими бриллиантами. Все в нем кричало о благополучии и успехе, но что-то было не так. Что-то дисгармонировало в этой тщательно выстроенной картинке. Может он старый дед под прикрытием или изменщик, представляющий во время секса с мальчиками помладше, свою жену? — Если слышимая усмешка разрезала тишину. Усмешка была короткой, но в ней читалось презрение, смешанное с какой-то болезненной заинтересованностью. Тишина, повисшая после нее, стала еще более густой и тягостной. Слова застряли в горле, а вопрос, крутившийся в голове десяток секунд назад, повис в воздухе. Он въедался в кожу, обжигая своими догадками и подозрениями. Образ человека, который еще недавно казался незнакомым, начал расплываться и искажаться. Хотелось отмахнуться от этой картинки и мыслей, как от назойливой мухи, но они настойчиво возвращались, подпитываемые собственной фантазией и той самой усмешкой, которая звучала теперь в голове, как приговор. За окном показалась знакомая картина, узкая улочка с постепенно расцветающими цветами. Старые кирпичные дома, словно уставшие от времени, неспешно тянулись к небу. Каждый кирпичик, словно хранил в себе отпечаток минувших лет, шептал истории о живших здесь когда-то людях. Сердце наполнилось теплом. Здесь, в этом тихом уголке, казалось, время замедляет свой ход. В памяти всплывали воспоминания о днях, когда Чонин подбирал Джисона после каких-то тусовок в состоянии «я ща ёбнусь на асфальт, обоссусь и усну в этой луже, Нини» о беззаботных днях, проведенных на этой улочке. Хотелось засмеяться, но машина остановилась — Мы приехали, если что, проезд уже оплачен. — Да, спасибо — выныривая из такси, Джисон направился в сторону нужного дома, попутно доставая ключи из сумки. Он прошелся по гравийной дорожке, ощущая, как с каждым шагом настроение становится все лучше. О да, сейчас он зайдет в квартиру, прыгнет на спящего Нини, который уже и забыл, что к нему едет кто-то, разбудит с криками и орами и они пойдут на кухню пить чай. Идеальный план. Его пальцы крепче сжали ручку потертой кожаной сумки, заходя в подъезд. Ну мало ли. Как-то раз у него тут украли телефон и он ревел два часа, не желая подниматься в квартиру друга, а только потом узнал, что это злодеяние совершил сам Чонин, который хотел поржать над бедным и приходящим в себя после ночи текилы, Ханом. Кнопка нужного этажа, пропахшего какой-то дичью лифта и механическая конструкция отправляет железную коробку на восьмой. Мда, вид в зеркале мягко говоря не очень: опухшее лицо, мешки под глазами и глаза такие, словно кололся три дня без перерыва. Лестничная клетка встречает запахом старой штукатурки и приглушенным эхом шагов. Здесь каждый звук становится отчетливее, а тени кажутся длиннее. Одинокая лампочка под потолком отбрасывает дрожащий свет, обнажая облупившиеся стены, исписанные детскими каракулями и небрежными надписями. В воздухе витает смесь ароматов: жареной картошки, сигаретного дыма и старых книг. Но чаще всего здесь просто пахнет жизнью — будничной, размеренной и немного грустной. Хан обещал себе поменяться, не быть тем безрассудным подростком без капли разума, как в четырнадцать лет. Не вышло, он снова тут. Семья Нини занимала два этажа, что было безумно удобно. Нижняя квартира была однокомнатной, верхняя трехкомнатной. Соединив их, получился двухэтажный «домик», который миссис Ян обустроила так, словно это самое уютное место на земле. Замок поддался не сразу, пришлось немного повозиться, прежде чем услышать щелчок. Джисон толкнул дверь плечом и вошел в полумрак прихожей, сбрасывая с плеча сумку. В нос ударил знакомый запах — смесь старой древесины, которую так любил Ян, пыли и чего-то неуловимо сладкого, напоминающего о совершенно точно брауни, исконно лежавших на столе под куполом фруктовницы. Он нашарил выключатель и щелкнул им. Тусклый свет лампочки под потолком выхватил из темноты телесные стены и старое зеркало в резной раме. Дом выглядел так, словно время здесь остановилось лет тридцать назад. Сразу видно, дом любителей винтажа. Джисон вздохнул. Именно таким он его и помнил. Бросив сумку на пол, он прошел в гостинную, именно там находилась лестница, ведущая на второй этаж в комнату Нини, комнату его мамы и гостевую. Отца у мальчишки не было. Он прожил с женой и ребенком ровно год, после чего свалил в закат для построения своей карьеры. Кажется, Ян упоминал, что тот являлся писателем и семья лишь обременяла его, не давая волю душе, желавшей творить, а не собирать по воне на заводе. Ян не особо распространялся об отце. Эта тема была для него болезненной, заставляла его хмуриться и избегать зрительного контакта. Он предпочитал говорить о матери, о ее неустанном труде, о ее усталых глазах и неизменной любви к нему. Отец был лишь призраком прошлого, неприятным воспоминанием, которое хотелось поскорее забыть. Ян никогда не видел его книг, не читал его рассказов и никогда не говорил, как мечтает их прочесть. — Нини, ты все ещё спишь? — Джисон схватил свою сумку и тяжело вздохнул, поднимаясь по лестнице. С каждой ступенькой скрип половиц становился громче, словно дом жаловался на тяжесть его шагов. У двери в комнату он остановился, прислушиваясь. Тишина. Он постучал, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Рассвет полоской лежал на полу, окрашивая пылинки в воздухе в нежный золотистый цвет и освещая край кровати. Он неслышно вошел, стараясь не скрипнуть половицами. Нини лежал на спине, раскинув руки, словно маленький ангел, изгнанный в этот мир. Лицо его казалось безмятежным, без единой тени тех мыслей, что терзали их небольшую семью. Он подошел ближе, присел на край кровати и просто наблюдал за ним, как будто пытаясь запомнить каждую черту лица, каждую складку на одеяле. Время замерло, оставив их наедине в этом тихом, лунном свете. Ему казалось, что в этой тишине он слышит его мысли, его сны. И в этих снах, он надеялся, нет места страху и боли. Теплая улыбка коснулась губ Хана, когда он аккуратно поднялся с кровати, уходя в сторону окна. Сейчас начнется месть — Подъем! Солнце уже давно встало, а у тебя только член встал. Подъем, ребенок! — Из-под одеяла донеслось недовольное мычание, а затем показалась взъерошенная макушка. Хан усмехнулся — Я уже приехал и готов вещать истории из жизни музыканта и слушать твои, из убогой жизни школьника — Макушка почесалась, затем недовольно зевнула, обнажая ряд белоснежных зубов. Лицо показалось не сразу, будто выбираясь из густого тумана сна. Наконец, сонные глаза сфокусировались на друге. — Еще пять минут, — пробормотал голос, приглушенный подушкой. Хан закатил глаза. — Пять минут превращаются в полчаса. Истории сами себя не расскажут. Да и твои школьные драмы я жажду услышать, — поддразнил он, помогая откинуть одеяло, являя миру взъерошенного юношу. Он потянулся, хрустнув позвонками, и сонно уставился — Ладно, уговорил. Только вот…у меня есть новости — Глаза заметно погрустнели. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на стене. Кажется, время замедлило свой ход, готовясь к чему-то важному, переломному — Мой отец приехал два дня назад — Самый страшный кошмар сбылся. — Какого черта? Какого хуя этот мерзавец приехал спустя столько времени? Думает, что исправит что-то? Думает, что нужен тебе? — Ярости Хана не было предела. Чонин для него, возможно самый близкий человек. И сейчас его близкий человек страдает, глотает мучения и страхи по вине какого-то…отброска (?). Хан метался по комнате, словно зверь в клетке. Его широкие плечи вздымались и опадали в такт прерывистому дыханию. Он не мог оставаться безучастным, видя, как Чонин медленно угасает, словно свеча на ветру. Ярость, смешанная с отчаянием, душила его, не давая здраво мыслить. Он остановился у окна, смотря на утренний город, расцвеченный огнями, еще не выключенных фонарей. Каждый огонек казался насмешкой, напоминая о том, что где-то там, в этой сверкающей пучине, бродит тот, кто причинил столько боли Яну. Хан знал, что нельзя поддаваться эмоциям. Нужно действовать обдуманно, осторожно. Чонину сейчас нужна поддержка, понимание, а не импульсивные поступки, которые могут только усугубить ситуацию. Он должен быть его опорой, его защитой. Собравшись с мыслями, юноша прикрыл руками глаза, легонько вдавливая большие пальцы в прикрытые веки — Я тебя понял, прости, перегнул. — Ам…это еще не всё, он приехал из-за работы и отказался оставаться в гостинице, якобы хотел меня увидеть и… — кровь словно отлила от лица, голос дрожал, как осенний лист на ветру. Слова словно застряли в горле и не желали выходить — Мама на работе, а вот он сейчас здесь — гром среди ясного неба — Поэтому, говори чуть тише. Мы все еще…немного не понимаем друг друга. Я как раз вчера думал, что смогу пообщаться с ним, задать вопросы, понять…почему блять? Но он свалил на всю ночь и вернулся где-то за час до твоего звонка. — Как мне реагировать, подскажи. Я не понимаю его и не понимаю тебя. Почему ты не ворвешься к нему в комнату, не выскажешь все обиды за эти семнадцать лет? — Хан выдохнул, устремляя взгляд в потолок. Почему все сложилось именно так? Ведь все стало легче, психологи найденные лучшим другом работали идеально, но нужно блять было появиться. Нужно было… — Честно, я и сам не знаю, как…я должен себя вести. Моя мать так спокойно реагировала на новости о приезде, словно не плакала шесть лет после развода, словно не бегала ежедневно по свиданиям в попытке найти хоть кого-то, кто полюбит ее — Мать Нини — потрясающая женщина. Она никогда не ругала сына, давала волю чувствам и самовыражению. Ее драгоценный сын, никогда не должен видеть трещины в ее броне. Он должен помнить ее сильной, любящей, непоколебимой — Неужели, я для него правда никто? — Слеза скатилась по щеке, обжигая кожу, словно кислота. Вопрос эхом отдавался в почти пустой комнате, усиливаясь многократно, пока не заполнил собой все пространство. В горле застрял ком обиды, перекрывая дыхание. Как же так вышло? — Хани, ты мог бы принести мне попить? Я немного выпил перед сном того пойла, что ты принес мне на прошлой неделе. Спасибо за помощь, но теперь у меня засуха во рту. — Без проблем — легкий кивок и юноша выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Ян терпеть не может открытые двери, когда он один в комнате. Просто ненавидит. Джисон проходит мимо двери гостевой комнаты, где очевидно лежит отец Нини. Пиздец, как же хочется выломать эту ебаную дверь, чтобы превратить лицо в месиво из всех психологических травм его сына, его ночных кошмаров и слов, что он никогда и никому не был нужен. Джисон сглатывает ком, подкативший к горлу. Кулаки сжимаются до побелевших костяшек, ногти впиваются в ладони. Нельзя поддаваться этому первобытному, животному желанию выплеснуть всю свою ненависть. Он отступает от двери, стараясь дышать ровнее. Оглядывается, вспоминая, что шел за водой и следует к ступеням, вновь скрипящим под его ступнями. Скрип дерева отзывается эхом в пустом доме, и каждый звук заставляет его вздрагивать. Внизу, в полумраке, угадывается контур кухонной раковины. Солнечный свет, проникая сквозь неплотно задернутые шторы, создает причудливые тени на стенах. Включив кран, он подставляет ладони под струю холодной воды. Она обжигает кожу, словно возвращая его к реальности. Заполняет стакан водой и делает несколько больших глотков, прежде чем вновь набрать воду, только уже для друга. Вдруг, тишину пронзает легкий шорох. Он замирает, прислушиваясь. Сердце начинает биться чаще. Оглядывается по сторонам, но ничего не видит. Может, это просто игра воображения? Он медленно поворачивается, чтобы вернуться наверх. Но в этот момент что-то цепляет его взгляд. — Фух, Чонин просто решил спуститься вниз самостоятельно, не дожидаясь меня. А я уже испугался, словно малое дите. Господи, когда я повзрослею. Вновь отвернувшись к раковине, Хан схватил второй стакан, наливая воду уже себе — Черт, Нини, ты меня напугал. Солнце, иди обратно наверх, не тревожь свое уставшее тело и душу, дай себе отдых — развернувшись на пятках, он застывает. Мир рухнул, погрузившись во тьму и черные глаза напротив. Они были как две бездны, поглощающие свет, отражая лишь боль и отчаяние, ставшие его вечными спутниками. — М…Минхо? Что он тут делает? Что он делает в ебучей квартире Чонина? В горле пересохло, во рту противный привкус металла. Глаза, кажется, вылезут из орбит, если смотреть на эту картину дольше — Что ты… — Хани — раздалось откуда-то сверху — Ты что-то долго, я уже ползу сам. — Это…это не то, о чем ты подумал — первые слова от самого нежданного здесь человека. Не то, о чем подумал? А о чем он подумал? О том, что это новый возлюбленный матери друга или, быть может, молодой человек самого….Нини. Нет, все это отвратительно. Такого даже быть не может. — Хани, я… — и вновь слова повисают в напряженной тишине. Хан просто смотрит на Минхо, а тот на него. Оба удивлены до предела, словно невольно открыли дверь в комнату, где хранились их самые сокровенные, тщательно скрываемые секреты. Воздух между ними наэлектризован, каждая пылинка, кажется, замерла в ожидании. — А, уже встретились. Хан это… Только не говори, только не говори этого. Прошу, не смей. Не смей рушить мои надежды, не смей рушить себе жизнь. — Это мой папа — выстрел в голову. Напрямую в лоб, вышибая мозги — Папа, это Хани. Трудно описать, кто он для меня. Наверное, скажу, что он моё всё — Пиздец. Хотелось плакать, биться об стену головой. Звук выстрела эхом отдавался в голове, словно заевшая пластинка. Что сейчас ответить? Стоит ли Чонину знать о произошедшем? Нет, точно нет. Джисон резко наклоняется на 90° — Рад знакомству, господин… — мешкается. А фамилия у них разная или одинаковая? Не, вроде Ян — фамилия матери. — Ли — мужчина протягивает руку юноше впереди него, сокращая расстояние — Ли Минхо. И я тоже рад нашему знакомству — мерзкая улыбка, которая еще ночью казалось до смерти возбуждающей, сейчас вызывала лишь тошнотворный холодок. Как же я мог так ошибиться? Переспать с родным отцом лучшего друга, пиздец. — Раз уж так вышло, то это судьба и мы покушаем все вместе — Чонин растянул улыбку на половину лица, обходя старшего мужчину и выдвигая ему стул — Садись — вдруг метнулся к другу — Ты тоже садись, не желаю слышать возражений. Джисон оставляет легкий чмок на щеке Инни. Теплый и домашний знак доверия, любви и привязанности — Как скажешь. — Мм…предлагаю немного рассказать о себе. И так, Хани…начинай — Почему я? — искреннее удивление. Ему еще нужно было время, чтобы придумать, что говорить человеку, который и так знает суть его работы — Ну я…музыкант. Пишу песни, кричу в микрофон на сцене. А в свободное время помогаю Нини с уроками, потому что сам в школе появляюсь редко. Да и он на год младше, я способен объяснить ему домашку — И вновь тишина. Тишина, звенящая в ушах после грохота собственных слов. — Это замечательно. Я рад, что у моего сына есть такой друг. Это ценно для него, как я вижу — теплая улыбка. Такая, словно он всегда был рядом и любил своего сына, а не оставил по приколу семнадцать лет назад, появившись неожиданно для всех — А я…пишу книги, манги, сам живу в Японии, поэтому тут трудно найти это издание. Вот, по работе приехал в Пусан, а так как сына давно не видел, понял, что обязан приехать сюда. — Обязан, как же. Не появлялся бы еще сто лет, было бы лучше для всех — мысли бегали друг за другом, цепляясь за хвосты и падая, мешаясь в одно большое месиво негодования и злости. Вот и познакомились. — Расскажи, Джисон, как проходят твои концерты? — это сейчас шутка была? Он на глазах у сына пытается пошатнуть стойкость Хана, вспоминая события ночи? Совсем умом тронулся? — Люди приходят, группа на разогреве подготавливает их. Потом выхожу я, мы орем, поем и танцуем, показываем себя, пока они закидывают в себя наркоту и заливают "это" дешевым пойлом — Джисон, подбирай слова — кажется, Чонин боится разгневать этого человека. Но почему? — Мм, а мой сын ходит на такие мероприятия? — Изящные пальцы скользят по кружке, аккуратно поднимая ее в воздух и отпивая пару глотков черного кофе. — Иногда я вожу его с собой, ведь мне важно знать его мнение о музыке. Рядом с ним я пишу все свои текста, все свои шаблоны и мысли. Он что-то типо…музы? — иногда и самому стоит задуматься о подобном — В его присутствии слова будто сами собой складываются в строки, рифмы приходят на ум неожиданно и точно. Он не критикует, не спорит, а просто слушает, впитывая звуки и вибрации. Его реакция — это чистый, непредвзятый отклик, который помогает мне понять, насколько искренне звучит моя музыка. А искренность, самое главное в моем творчестве. Может, это и глупо, наделять его такой ролью, но я чувствую, что он каким-то образом улавливает суть, ту самую неуловимую эмоцию, которую я пытаюсь передать — Глаза Хана останавливаются на друге, одаривая лицо нежным румянцем смущения — Иногда мне кажется, что он понимает музыку лучше меня. Он не скован рамками жанров, не зациклен на технике и теории. Он просто чувствует. И это чувство заразительно, оно помогает мне выходить за пределы привычного, искать новые звучания и смыслы. — Никогда не слышал ничего подобного. Минхо явно был поражен, если судить по его широко распахнутым глазам и слегка приоткрытому рту. Он замер, словно олень, застигнутый фарами автомобиля посреди ночи. Тишина в комнате стала почти осязаемой, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на каминной полке. Слова, только что сорвавшиеся с губ Хана, эхом отдавались в его голове. Никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с подобной откровенностью, с таким уровнем уязвимости. Минхо глубоко вдохнул, стараясь собраться с мыслями. Ему нужно было время, чтобы переварить информацию, чтобы понять, что он чувствует на самом деле — Я…я поражен, честно.

1:0 в пользу Джисона.

***

Нет. В тот день «юная звезда» так и не рассказала о своих ночных похождениях, отнекиваясь расплывчатыми воспоминаниями и нежелании вспоминать случившееся. Разговор каждый раз повисал в воздухе, как дым от потухшей свечи, оставляя привкус горечи и недосказанности. Ян не понимал, что копается в своей же ране, которая будет гнить внутри него. Именно поэтому это было табу, дверью в темную комнату, за которой скрывались страх и стыд. Он предпочел бы забыть все, как страшный сон, но уколы друга раз за разом возвращали его в ту ночь. Джисон устал от этих бесконечных расспросов, от необходимости придумывать оправдания и объяснения. Он чувствовал себя загнанным в угол, словно маленький зверек, преследуемый безжалостным охотником. В его глазах появлялась боль, которую Чонин, ослепленный своей дружеской ревностью, как казалось и любопытством, не замечал. Очередной концерт был закончен и машина менеджера уже везла группу домой в их богом забытое общежитие. — Ликс, высади меня через десять минут тут — парень тыкнул на карту, открытую на большом экране на панели приборов. Феликс, не отрывая взгляда от дороги, коротко кивнул. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом мотора и монотонным дыханием уставших музыкантов. За окном мелькали тусклые огни ночного города, расплываясь в размытые пятна. Парень, прильнул к стеклу, рассматривая проплывающие мимо здания. Мысли его были далеко, где-то между сорвавшимся аккордом в середине песни и недовольным взглядом басиста после концерта. — Снова останешься на ночь у своего «Нини» — копируя манеру речи гитариста, проговорил барабанщик — Скажи честно, ты его просто трахаешь время от времени, а он считает тебя другом? — Следи за своим языком, я не трахаюсь с…фу, господи, как ты вообще до такого додумался? — Гитарист, на чью долю выпала «честь» быть объектом насмешек, закатил глаза, вновь обращая свой взгляд на проплывющие в окне пейзажи. — Да ладно тебе, просто любопытно Басист, до этого молча наблюдавший за перепалкой, вздохнул и попытался разрядить обстановку: — Долго ты собираешься издеваться над ним? Он и так ложанул сегодня, весь нервный и измотанный. Так еще и фанатка подкараулила в туалете и когда он выходил, вцепилась в руку и стала кричать, что хочет его прям там — улыбка съедала пиздец произошедшего. Она была кривой, нервной, но от этого только еще более удивленно-радостной. Чан вновь повернулся к гитаристу — Да ладно тебе, Хан, чего ты так взъелся? Я же любя! Просто интересно, что между вами происходит. — Интересно? Раз так, рассказываю. Между нами нет ничего. Мы друзья детства. Наши родители были близки, мы учились в одной школе, я всегда помогал ему с домашкой, а он мне с текстами песен. Нини является моей музой с самого начала, именно он дал мне веру в себя и я стал написывать сотни строк, лишь бы он оценил — глаза искрились нежностью и кажется, оба сидящих рядом мужчины это заметили — И все это абсолютно платонически. Никаких касаний рук «случайно», никаких томных взглядов украдкой. Просто родство душ, подкрепленное годами совместной истории. Он для меня как надежный маяк в бушующем море сомнений — дома сменяются домами и Джисон вновь чувствует прилив родного тепла где-то внутри, видя оранжевые кривые кирпичи — Люди часто пытаются увидеть что-то большее. Но если тебе правда хочется знать, у нас с ним никогда ничего не было. Но я не был бы против — глаза Чанбина расширяются, уж точно не это он ожидал услышать. Его целью было подшутить над другом, но никак не узнать такую откровенную подробность — Я задумывался пару раз об этом. Меня даже возбуждало наше…"семейное" родство — Щеки Джисона заливаются краской, и он отворачивается, утыкаясь взглядом в сложенные на коленях руки в замок. Бан молчит, переваривая услышанное. Тишина повисает в воздухе, давящая и неловкая. Обычно он быстро находит, что сказать, но сейчас слова будто застряли в горле — Ты… правда? — наконец выдавливает он, стараясь придать голосу как можно более нейтральный тон. Джисон вздыхает и возвращается в реальность, глядя прямо в глаза Чану — Да, правда. Но это всего лишь мысли, понимаешь? Фантазии. Они не значат ничего. Чанбин не уверен, что верит ему. В глазах Джисона плещется что-то большее, чем просто братская любовь. Там и смущение, и тоска, и какая-то обреченность — И давно ты об этом думаешь? Джисон пожимает плечами, отводя взгляд — Не важно. Как я и сказал, это ничего не значит — Он пытается улыбнуться, но получается лишь кривая гримаса. Чанбин понимает, что сейчас лучше не давить на него. Возможно, когда-нибудь Джисон сам захочет рассказать больше. А пока ему нужно время, чтобы переварить эту неожиданную информацию. — Тут, — коротко бросил он, когда машина, повинуясь командам навигатора, плавно притормозила у обочины. Феликс молча высадил его, и машина, набирая скорость, умчалась вдаль, растворяясь в потоке ночного трафика. Оставшись один, парень глубоко вздохнул, вдыхая прохладный воздух. Он достал из кармана помятую пачку сигарет и, прикурив, сделал глубокую затяжку. Дым горьким облаком окутал его лицо, на мгновение скрывая усталость в глазах. Он медленно выпустил дым, наблюдая, как он растворяется в тусклом свете уличного фонаря. Город шумел вокруг, но он чувствовал себя отстраненным, словно за стеклом. Каждый вдох сигареты приносил кратковременное облегчение, позволяя на миг забыть о давящей реальности. Сигарета догорала, обжигая пальцы. Он бросил окурок на землю и растоптал его ботинком, словно уничтожая вместе с ним и часть своих забот. В пачке оставалась еще пара сигарет, но он решил приберечь их на потом. Прижав воротник кожаной куртки ближе к шее, он двинулся дальше по пустынной улице. Холод пронизывал до костей, но он почти не замечал его. Впереди забрезжил свет. Это был маленький бар, где он иногда проводил вечера в одиночестве, не желая путать мозги занятого экзаменами друга своими проблемами. Сегодня он туда не пойдет, его ждет Ян и его крепкие объятия. Вновь нужный подъезд оказался рядом, впуская доброго знакомого в свои покои. Сегодня там пахло сыростью и отдаленно табачным дымом. Привычный полумрак обволакивал стены, укрывая их от любопытных глаз. Шаги отдавались гулким эхом, напоминая о заброшенности места, хотя жизнь в нем теплилась. В кармане зажужжал телефон, выводя из задумчивости. Короткое сообщение: Мой Нини: А я видел тебя в окно! :) Почему не сказал, что придешь? |(￣3￣)|. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как воздух становится тяжелее, насыщеннее запахами чужих жизней. Скрип ступеней под ногами — монотонный аккомпанемент его мыслям. Каждая площадка — отдельный мир, со своими тайнами и драмами, разворачивающимися за закрытыми дверями. На восьмом свет лился из-под одной-единственной двери. Легкий стук, и спустя мгновение дверь приоткрылась, впуская в теплое помещение. В квартире царил полумрак, разбавленный желтым светом абажура, стоявшего возле резного дивана. — Привет, ты вовремя, — прозвучал писклявый голос уже из глубины комнаты. Кажется, пошел ставить чайник. Впереди предстоял долгий разговор о буднях мелкого дурачка, засыпавшегося двойками. — Даже не обнимешь? Я же скучал — Хан не умеет врать. Он правда скучал, но его наигранно-обиженный тон можно угадать за три километра. Почти моментально на талии снимающего ботинки юноши, оказываются родные руки, крепко сжимающие бока — Я тоже скучал — тянет мальчишка. Вот знаешь, у меня столько нового. Ты будешь в шоке — Я готов выслушать каждую твою историю, даже если она длиной в две моих жизни — Только две? — да, этот тоже не умеет врать. — Хоть тридцать две, если это будешь ты — Джисон убирает руки со своей талии, проходя к уже закипающему чайнику. Он в этом доме своеобразный хозяин, пока мама мелкого работает ночами. Госпожа Ян часто говорила, что оставляет его за старшего и просит следить за ее мальчиком. Кипяток льется по бортикам кружки, наполняя воздух приятным ароматом зеленого чая, ягод малины и мелиссы. Чашки опускаются на деревянную поверхность, вновь оставляя на ней свои следы. Круги, словно отпечатки времени, медленно проявляются на полированной столешнице, напоминая о бесчисленных утренних ритуалах и тихих вечерних беседах. Каждый такой след — маленькая история, запечатленная в дереве. Тепло чая постепенно разливается по телу, согревая изнутри. Каждый глоток — это маленькое удовольствие, позволяющее забыть о тревогах и проблемах внешнего мира. В такие моменты особенно остро ощущаешь ценность простых вещей: тепла, тишины и чашки горячего чая в руке. И вот, очередная чашка опустела, оставив после себя лишь слабый аромат чая и очередной круг на деревянной поверхности. След, который станет частью истории этого дома, истории тихих весенних дней и бесконечных разговоров. — Инни, мы останемся тут или пойдем к тебе в комнату? — заинтересованный взгляд и такое нежное прикосновение ладони к пальцам друга. — Ну, моя мать на работе, а отец не дома. Знаешь, он уехал работать, даже и слова не сказав. Такой странный — Ян опустил взгляд на кружку, небольшой серебряной ложкой мешая сахар на дне — Но я бы хотел пойти в комнату, так будет комфортнее и я…хотел немного выпить. Глаза Хана расширяются — Что случилось, солнце? Тебя кто-то что-то сказал или почему ты так расстроен, что хочет запить свое горе? Ты же знаешь, я всегда выслушаю — Он притягивает стул ближе, его движения плавные и заботливые, как будто он боится спугнуть хрупкую птицу. Он всматривается в глаза напротив, пытаясь прочитать в них причину печали. Его взгляд теплый и проницательный, способный разоблачить любую ложь. Джисон просто молчаливо помогает подняться с насиженного места, уводя на второй этаж. Там, в полумраке коридора, свет едва пробивался сквозь плотные шторы, создавая атмосферу интимности и укрытия. Он чувствует, как тело дрожит под его рукой, мелкая дрожь пробирает до костей, выдавая бурю эмоций, скрытых за маской отрешенности. Хан молчит, давая время собраться с мыслями. Он берет руку Чонина в свою, его прикосновение нежное и успокаивающее. Его молчаливая поддержка — именно то, что сейчас нужно. — Расскажи, когда будешь готов, — тихо произносит он, его голос наполнен сочувствием. Отстранившись, Хан ушел вглубь комнаты, точно к шкафу, вытаскивая из-под коробок бутылку самодельного пойла с высоким градусом. Янтарная жидкость плескалась в мутном стекле, напоминая застывший солнечный свет, плененный в темнице. Открутив крышку, он сделал жадный глоток, поморщившись от резкого вкуса, обжигающего горло. Жидкость растеклась теплом по венам, ненадолго приглушив тупую боль, поселившуюся в груди. Он снова приложился к горлышку, чувствуя, как постепенно исчезает острота переживаний, сменяясь расплывчатой дымкой безразличия. Бутылка казалась продолжением его руки, верным спутником в бесконечной череде серых дней. Он знал, что это бегство, иллюзия, но в данный момент это было единственным, что позволяло не сойти с ума. Мир вокруг сужался до размеров комнаты, а все проблемы и тревоги отступали на задний план, растворяясь в алкогольном мареве. — Хани, дай мне тоже — бутылка моментально оказалась в руках Нини. Холодное стекло приятно обожгло ладонь, отрезвляюще действуя на затуманенное алкоголем сознание. Глоток. Еще один. Реальность окончательно расплылась, превратившись в калейдоскоп образов и звуков — Хен, знаешь, в ту ночь, когда ты познакомился с моим отцом и после ушел, он просидел за столом несколько часов, даже не пытаясь встать с места. Неужели твои слова его так зацепили? — Быть может, через мои слова любви, он осознал, какие чувства испытывал к твоей матери? — припрятанная на крайний случай сигарета покидает упаковку, оказываясь зажатой меж губ молодого человека. Огонь жадно лижет табак, наполняя легкие терпким дымом. Вкус горечи растекается по языку, но сейчас он кажется слаще меда. Он лишь затягивается глубже, выпуская клуб дыма в ночное небо. В нем растворяются тревоги, страхи, несбывшиеся мечты. Каждая затяжка — это короткий миг забвения, передышка перед новой схваткой с реальностью. — Недавно одна девчонка пыталась меня поцеловать после школы — Хан давится сигаретным дымом, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Зачем? Вы встречаетесь? Что она хотела от тебя? — звучит слишком наивно — Тебе какая разница? — вторит голос где-то внутри. — Ну я…я бы хотел попробовать, но я никогда никого не целовал. Поэтому я отказал ей и она шлепнула мне пощечину — мальчик нервно теребил кусочек одеяла в руках, не желая поднимать глаза — Она мне не нравится, но мне казалось интересным прикоснуться к чьим-то губам. Я постоянно кусаю свои, потому что…мне хочется чтобы их касались — яркий румянец покрывает миллиметры кожи в области щек Нини, свидетельствуя о алкоголе, что уже подействовал на этого наглого мальчишку. — Ну, когда-нибудь ты обязательно встретишь человека, которого ты подпустишь к своим губам и телу. Не обещаю, что это будет скоро, но ты найдешь этого человека — Вновь родная и теплая улыбка на его губах — А я смотрю, ты любитель нежностей и долгих прелюдий — Сигарета вновь оказалась во рту, постепенно прогорая и оседая пеплом на рубашке Хана. Радостный и совсем еще детский смех отражается от стен комнаты, наполняя ее будничным счастьем — Просто…я тут думал. Ах, я не могу выразить свои мысли словами. Это тяжело. — Тогда просто расслабься и дай волю чувствам и мыслям, и они сами найдут свои слова и предложения — юный философ, восседавший на кресле напротив кровати Инни, переместился к нему, усаживаясь рядом в позе лотоса. Сигарета медленно тлела, когда Чонин чуть наклонил голову в бок, прикрывая глаза — Можно мне почувствовать вкус сигарет? — Ты же не куришь. Хочешь зависимость заработать и мучаться до конца своих дней, обжигая пальцы? — умиротворенное лицо Яна отражало слишком много чувств. Кажется, он копил в себе эмоции и мысли так долго, что сейчас они выливаются несдержанными потоками. — Нет, хен, ты меня неправильно понял — ресницы дрогнули, стоило векам открыться и явить взору вид на глаза темнее ночи — могу я почувствовать вкус сигарет на твоих губах?

Cause I'm intoxicated.

Can't keep up with these complicated games of love.

Said I'm more than wasted, I'm filling my cup.

Кажется, мир остановился. В горле пересохло, и единственное, что Хан смог выдавить из себя, было невнятное мычание. Его взгляд прожигал насквозь, словно лазер, ощущалась лишь волна долгожданного жара, пробегающая по телу. Вопрос застал врасплох, выбил почву из-под ног. — Я ожидал чего угодно, только не этого. Сигарета медленно догорает, оставляя после себя лишь пепел и воспоминания о мгновенной передышке. Вскоре окурок выпал из тонких пальцев и, описав дугу, приземлился на пол. Искры погасли, словно звезды, которым не суждено было больше сиять. Он смотрел на Чонина, не в силах оторваться, и видел лишь бездонную тьму в его глазах, скрывающую за собой бушующий океан страстей. Он приблизился, и так можно было почувствовать его дыхание на своей коже. Запах духов, терпкий и манящий, заполнил все вокруг. Сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая последние секунды до неминуемого. В тишине ночи его слова звучали как приговор. Оставалось лишь замереть и ждать, подобно кролику перед удавом — Это очевидно точно провокация под действием алкоголя. Но противиться он не смог, хватая ладонями лицо друга и впиваясь жаждущими губами в губы напротив. Тихий стон вырвался из груди его мальчика. Его блять лучшего друга, смешиваясь с приглушенным рыком, сорвавшимся с губ Джисона. Время перестало существовать. Остались только жаркие прикосновения, бешено колотящиеся сердца и всепоглощающее желание. Хан отстранился первым, тяжело дыша и глядя в потемневшие глаза Инни. В них бушевала буря эмоций — смятение, удивление, и, самое главное, нескрываемая страсть. Он видел в этих глазах отражение собственной души, раздираемой противоречивыми чувствами. — Я ждал этого слишком долго — И снова, не давая своему Хани опомниться, его губы накрыли в новом, еще более страстном поцелуе. Мир сузился до них двоих, до этого момента, до этого невозможного, но такого желанного чувства. Воздух казался наэлектризованным, искры пробегали по коже от каждого прикосновения. Вокруг будто бы замерло время, оставив только эту невероятную близость, эту опьяняющую смесь нежности и страсти.

And my bones, they're breaking.

I need something from you.

Cause I don't have nothing to lose.

I just wanna fit right in, fit right in your groove.

Гитарист впился в рот Нини, словно тонущий в глотке воды, высасывая весь воздух. Зубы столкнулись, языки сплелись в диком танце. Жар разлился по телу, каждая клетка кожи горела. Он углублял поцелуй, требовал больше, больше, больше. Пальцы судорожно вцепились в его волосы, притягивая ближе. Слюна стекала по подбородку, дыхание сбилось. Руки блуждают по телу, как будто исследуют новую землю. Кончики пальцев осторожно очерчивают контуры плеч, спускаясь по изгибам спины, задерживаясь на мгновение у талии. Легкие касания будят кожу, словно летний ветерок, заставляя ее покрываться мурашками. Губы встречаются в страстном танце, а пальцы продолжают свое путешествие. Они скользят по бедрам, рисуя невидимые узоры, перебирают волосы на затылке, притягивая ближе. Каждое прикосновение — это искра, разжигающая пламя все сильнее. Ритм поцелуя учащается, дыхание становится прерывистым. Руки крепче обнимают, как будто боясь отпустить. Они ищут опору, поддержку, подтверждение того, что это реально. Это не сон, а настоящее, чувственное наслаждение, сотканное из прикосновений и поцелуев. Тихий стон в губы, когда Хан пересаживает к себе на колени Нини и проползает под его кофту руками. Кожа под пальцами вздрагивает, мурашки бегут по спине, а мальчишка судорожно выдыхает, цепляясь за плечи друга. В голове туман, в животе разливается тепло, и единственное, чего хочется сейчас — это прижаться ближе, утонуть в этом ощущении.

Yeah, baby, you my biggest viсе.

Yeah, you my guilty pleasure.

Yеah, I love it when you build the pressure.

Fuck with me, you ain't getting lesser.

Его шею целуют, нежно прикусывая кожу, и стоны становятся громче, ведь Инни не в силах сдержаться. Он запрокидывает голову, давая больше простора поцелуям, и чувствует, как тот улыбается в его кожу. Руки скользят ниже, к животу. Нини чувствует, как его щеки горят, а сердце колотится в груди, словно птица в клетке. Он знает, что сейчас произойдет, и с нетерпением ждет этого. Казалось бы, судьба дала зеленый свет и все сейчас твердит о правильности происходящих событий. Но смелый скрип петель на двери, обрывает данный ход мыслей. Нежданный гость, словно тень из прошлого, вплывает в комнату, окутывая ее аурой загадочности и тревоги. Его взгляд, пронзительный и холодный, будто сканирует каждую клеточку пространства, ища ответы на свои, одному ему известные вопросы. В воздухе повисает напряжение, слова замирают на кончике языка. Встреча взглядов — как столкновение двух миров, двух разных реальностей, каждая из которых отстаивает свое право на существование. — Какого черта — это не была злость, не была агрессия или удивление, скорее непонимание. Ян пулей соскакивает с колен друга, практически падая от слишком сильного возбуждения, подбегая к отцу — Черт, он выглядит так, словно мы делаем это каждый вечер — Пап, это не то, о чем ты подумал. Мы просто разговаривали, ничего такого и…

We do this shit like every night.

Done with you going home in a stretcher.

— Можешь не продолжать, я все видел своими глазами — Взгляд метается между двумя мальчишками, один из которых смотрит уверенно в глаза, не показывая сомнений. — Давайте прям сейчас все обсудим, ты просто неправильно понял — Чонин выглядит потерянным. Так боится реакции отца или боится потерять только обретенное доверие? — Предпочту кухню — слишком громкая усмешка срывается с губ Хана, стоит ему услышать неожиданный подъеб.

1:1 в пользу Ли Минхо.

И вот второй раз за вечер, они оказываются тут. Барные стулья прожигали копчик своими низкими спинками, помогая волнению подбираться ближе к горлу. Слишком много ощущений, слишком блять дохуя всего. — Пап, мне нужно многое рассказать тебе. Прости, что начинаю с этого — опущенная голова в знак извинений и слезы отчаяния на щеках, показывали безысходность ситуации. — Мне то… — Минхо толком и слова проговорить не успевает, как его перебивают. — Извините, перебью. Говорить тут больше всех предстоит мне. Поэтому просьба — не перебивать — Тяжелый выдох наполнил пространство между тремя напряженными до предела мужчинами — Во-первых, Господин Ли, Нини мой лучший друг детства, я знаю его с пеленок. Он моя муза, моя семья, моя надежда и счастье. Я никогда не позволю его обидеть и забрать у меня. Этому не суждено быть — Бедный Ян покрывается сотым слоем холодного пота в переменку с алеюшими от смущения щеками — Во-вторых, я давно хотел поцеловать его и понять тем самым свои чувства, ведь все это…тяготит меня. А я, кажется, не могу понять свой путь. Я влюблен настолько, что не могу это признать. Вам я всё сказал, теперь, Чонин прости, но мне придется это сказать — Хан берет любимые руки в свои, нежно поглаживая пальчики — Я знаком с твоим отцом. Ошеломленный взгляд ровно в глаза Джисона, и он не знает, как продолжать говорить. Моргает, пытаясь прийти в себя, ухватиться хоть за какую-то нить реальности. В голове проносятся обрывки фраз, недосказанные мысли, но ни одна из них не кажется подходящей. Что можно сказать в такой момент? Как объяснить то, что кажется необъяснимым? В глазах Инни читается тревога, смешанная с непониманием. Он ждет, надеется услышать что-то, что прольет свет на происходящее. Но слова все еще не идут — В тот день, когда я приехал немного неадекватный после концерта и якобы впервые встретился с твоим отцом… — слова застревают все больше, боясь выходить нарушу — ну, это было не так. Той ночью я переспал с незнакомцем в гримерке, которым являлся твой отец — Взгляд Яна нужно было видеть. Он думал, что оправдываться нужно ему, но получилось иначе — Это была разовая акция, но меня не покидали мысли о твоем отце и я никак не мог понять, что мне делать. Твои руки, твое сердце и душа — дом для меня. Но твой отец странная фигура в моих воспоминаниях, к которой возвращается мой мозг в тяжелее периоды. Я совершенно не понимаю себя, но точно знаю, что не хочу тебя потерять. — Спасибо — Ли щелкает языком и тихо шмыгает носом — я не смог бы подобрать таких слов, видимо эмоции и чувства выжили сами себя. Прости, Чонин — так сухо — Я виноват ровно также, как и Сони, но по своей сути я виноват больше, ведь он ничего не знал о том, что у меня есть сын и о том, что мне давно за сорок. Он не знал ничего, а подозревать меня в родственной связи со своей музой даже не стал бы, не так я хорош. Все было сказано, правда вылилась наружу несдержанными потоками фраз. Словно плотина прорвалась, обнажив дно реки, усеянное острыми камнями обид и затаенной боли. Больше не было места уклончивым ответам, недосказанности и игре в полутона. Каждый знал, что именно этот момент станет точкой невозврата, рубежом, за которым прежние отношения навсегда останутся в прошлом. Их лица, до этого момента напряженные и полные ожидания, теперь отражали весь спектр эмоций: от облегчения и разочарования до гнева и непонимания. Тишина, наступившая после бури, была оглушительной, словно вакуум, который готов был в любой момент взорваться новой волной откровений. Теперь предстояло собрать осколки прошлого и попытаться выстроить что-то новое, что-то более честное и настоящее, даже если эта правда окажется горькой на вкус. Задача не из легких, но, возможно, именно так рождается подлинная близость и понимание. — Разберитесь в своих чувствах и тогда, быть может, я вновь обрету семью — слезы неизменно катились по молочному лицу, словно он не замечал их — Папа, пожалуйста, будь рядом. Хани, разберись в своих чувствах и я забуду о том, что было и буду вновь ждать твоих губ на своих. Только разберись и вернись, пожалуйста — небольшая ладошка сжимает истерзанные пальцы гитариста, прижимая к своей груди. — Я обещаю тебе, Нини. Я обещаю, что мы обсудим всё с Минхо и я вновь приду в твои объятия. Только подожди немного.

Don't do too much but I will impress you.

Don't give two fucks 'bout the bitch that's standing next to you.