эшафот

Ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах.

© Янка Дягилева — По трамвайным рельсам

В моих пальцах — огниво Ленор Дав. В голове — ее голос. Обычный ход мыслей, константа моей жизни. Я пою ее песню, давшую ей имя, а она поет ее мне, шутя, да перебирает мои волосы, как делала многожды в наши детские прогулы на Луговине. Даже сейчас кажется, что вот они, ее пальцы на висках, за ушами, приятно почесывающими мой затылок. Ее лунки царапали мою кожу, и эта боль мне нравилась. Эта боль посылала мурашки к югу, собиралась в одно большое теплое чувство, которое сбивало дыхание и заставляло сердце стучать не так, как должно, но потому все имело особенный смысл. С Ленор Дав ничто не бывало как с кем-то другим. Теперь моей любимой болью должны стать не ее руки, не ее губы, а чьи-то ножи или стрелы. Клинки или кулаки. Я верчу глупую птицу-змея, все пытаюсь углядеть в хитросплетениях этой причудливой гидры спасение. Последний подарок Ленор Дав, последняя искра. Может быть, она и обогреет меня ночь-другую на арене. А может, приблизит мою смерть. Я не знаю. Если честно, я устал думать, но секрет в том, что уже не могу перестать. Последние часы стали самыми насыщенными в моей жизни, и я знаю, что лучше бы закрыть глаза и дать себя укачать в глубокий крепкий сон под гул и дребезг поезда, — бодрость мне понадобится до самих Игр. Но глаза не закрываются. А если это последний шанс хорошо представить Ленор Дав, мать, Сида, дом и друзей? Если со сном они окончательно превратятся в тени прошлого, во что-то, что я потеряю еще до того, как умру? Нельзя. Недопустимо. Поэтому у меня в руке огниво. Ленор Дав все еще гладит мою макушку. — Можно взглянуть? Поворачиваю голову на звук. Голос Мэйсили. Она на верхней койке, прямо напротив меня, обрабатывает мокрой тряпкой рубцы от плети Друзиллы. Городская девчонка, чьи пальцы знали лишь сахарную крошку с зефира и бусинки самодельных побрякушек, а не копоть угля или кровь освежеванной дичи, смотрит на меня так, будто я вероломно прячу от нее эти самые зефирки. И я действительно хочу спрятаться — засунуть подальше подарок Ленор, упрятать под подушку. Это только мое, не для ее высокомерных глаз. Как это отпустить? Но у Мэйсили от левой брови до правой скулы полоса рубца наискось, а мокрая тряпка из белой стала бледно-розовой. Я нехотя поднимаю руку с зажатой в ней подвеской. Глаза Мэйсили расширяются: — Красиво. Сам сделал? — Нет. Подарок моей девушки. На день рождения. Мэйсили молчит, продолжая обрабатывать свои шрамы, пряди ее волос мешают ей видеть, но она не убирает их, оставляет виснуть до самых рук. Волосы у нее светлые, бесцветные какие-то, но, пожалуй, красивые. У Ленор Дав они рыжие на закате, точно расплавленная медь. Я прикрываю глаза. Тянусь к этим текучим прядям, ярким до рези, мягким до зависти. Но Мэйсили снова открывает рот: — Можно взглянуть поближе? — Нет. — Почему? — хмыкает она, недовольная, что ей отказывают. Я не хочу нарываться — не пока Луэлла и Вайет спят. Зная Мэйсили, она не заткнется, если уж завелась. Но и делиться с ней чем-то настолько сокровенным не хочу. Она не поймет. Да я и не хочу, чтобы понимала. — Потому что это драгоценность. К тому же, она не снимается. Я отворачиваюсь к стене, давая понять, что разговор окончен, и пытаюсь отключиться. Может, мне и не удастся заснуть, слыша шепот ужаса на затылке, куда и зачем я еду, но я могу хотя бы провести эту ночь в воспоминаниях. Мать с ее супом, ее крик через двор, когда Сид шалил и прыгал по росткам подсолнуха. Сидовы первые шаги, как отец подбрасывал его на руках и кружил, пока тот не начинал визжать, распугивая соседских кур, дурной от своего детского счастья. Раскатистый голос Бердока и трель соек в чаще зеленого леса. Румянец Астрид, малиновый и сочный. Хэтти с самокруткой в костлявых морщинистых пальцах, запах самогона от ее дранного платья. Губы Ленор Дав, вкусные, как мармеладки. Мне так холодно, в спину дует кондиционер, и от белого одеяла несет медицинской химией. Дома все пахло жизнью и солнцем. Дома все имело цвета. В этот момент, когда переносицу так по глупому начинает щипать, я вздрагиваю, потому что слышу легкий скрип перегородки моей койки. Приподнявшись, с удивлением обнаруживаю, как Мэйсили карабкается ко мне. — Что ты делаешь? — шиплю я. — Пытаюсь посмотреть на твою игрушку сама, раз уж ты не показываешь, неженка. — Рехнулась что ли? Иди к себе, — взбрыкиваю я; до чего наглая девчонка! Так и подмывает спихнуть ее пяткой, но тогда я перебужу всех, а Луэлле полезно выспаться после всего пережитого. Да и пихать ногой девчонок, даже очень наглых, вроде как, не принято. — Успокойся, — закатывает глаза Мэйсили, кошкой взбираясь на узкий квадрат под моими ногами. — Я просто посмотрю. Я коллекционирую драгоценности. Кто знает, насколько ценной окажется твоя безделушка? Может, она даже пригодится на арене. Она действительно может мне пригодиться, но знать Мэйсили об этом уж точно не надо. Я выставляю руку вперед и с неявной угрозой предупреждаю: — Лучше не надо, Мэйсили. — Боже мой! — всплескивает она руками. — Какой ты, однако, застенчивый. — Я не застенчивый. Просто ты суешь нос не в свое дело, и ведешь себя глупо. — Кто бы говорил. Мог бы сейчас быть дома, со своей драгоценной девушкой, но полез под лапу миротворца геройствовать, — кривляется Мэйсили. Я краснею, в основном от злости. Что она понимает? Мне не нравится ее тон, не нравится, что она вообще хоть как-то касается Ленор Дав и моей несправедливой участи на Жатве. Чувство, будто тебе лезут надоедливыми пальцами в нос, уши или рот. Сид так делал, когда был еще совсем крошечным, познавал таким способом мир. Но Мэйсили и так всё знает — просто ей скучно. А я — хоть какое-то развлечение. — Почему ты такая… — я морщусь, не зная, какие подобрать слова. Хочется грязно выругаться, как шахтер под самогоном. Мэйсили продолжает за меня: — …прекрасная и ужасная? — и улыбается. — Насчет первого — вряд ли. Она жмет плечи и равнодушно заявляет: — Ну, Хеймитч Эбернети, как бы тебе сказать… Совсем скоро нас всех кинут на арену, словно поросят в загон, и методично, один за одним, прирежут. Знаешь, моя сестра все время боялась, что ее выберут, потому что, как она говорила, хуже, чем умереть под камерами, это улыбаться им, притворяясь, как все хорошо, пока истекаешь кровью, — она замолчала и, глядя в окно, где ночь проносилась мимо, не поспевая за нашим поездом, тихо продолжила: — Я не притворяюсь, что хочу нравиться. Даже если мне все лицо высекут, не смогу. Вот она я, и это то, с чем вам придется иметь дело. Тебе, Луэлле, Вайету, другим бездарям из дистриктов. Капитолию. Всем. Ее внезапная речь сбивает с толку, и какое-то время я просто полулежу на постели, не зная, что на это ответить. Вспоминаются слова ма, ее последнее наставление: не позволять Капитолию играть с тобой. Не участвовать в этой чепухе, где даже слезы нашего горя — часть одного большого шоу для придурков с перьями в волосах, не кормить их нашими эмоциями. Проще сказать, чем сделать, ведь даже ма сдалась ради последних пяти минут со мной. Как скоро сдамся я ради булки хлеба от перьеволосого спонсора? А вот Мэйсили… скорее, все увидят, как она, высоко задрав нос, скажет профи, что его волосы лежат, как куча соломы, прежде чем его меч снесет ей голову. Или на интервью прокомментирует, что тушеная баранина, которой нас кормили в поезде, на вкус хуже, чем даже черствый хлеб из ржаной муки. Проиграется ли ее стратегия положительно? Трудно сказать. Иногда Капитолий любит дерзких, иногда требует, чтобы все трибуты в ноги валились от благодарности. Но так или иначе, всё это роли, герои песен Ленор Дав. Мэйсили, Луэлла, я, может быть, пока — настоящие. И делайте с нами, что хотите. — Ты не права. Это может помочь. Иногда побеждают бунтари, — наконец, говорю я. Мэйсили на это только вновь закатывает глаза и шепотом усмехается: — Бунтари никогда не побеждают. Их просто изводят по-другому, чтобы дать надежду остальным. Но в конце концов, и те, и другие, — она делает жест рукой, словно сворачивает голубке шею, и я невольно сжимаю подарок Ленор Дав крепче. Мэйсили смотрит на меня молча, долго, и спрашивает: — Думаешь, ты увидишь ее еще раз? Говорить становится чуть труднее, и тем не менее я выскребываю: — Не знаю. Шанс небольшой. Но все равно, нельзя забывать о доме. — Почему? Разве не легче отпустить их сейчас? — А ты своих отпустила? Мэйсили кивает — легко и очевидно, будто это само собой разумеющееся. Почему-то я ей верю. Для человека с ее самомнением какие-то там семейные узы — не более чем часть аксессуара. — Ну, а для меня семья — это важно, — раздражаюсь я. — Ты не понимаешь, Хеймитч Эбернети. Ты тащишь их за собой на арену. Капитолий знает, что единственное, что может нас по-настоящему держать в узде — страх за своих. Даже не игры. Если мы начнем дерзить, накажут не только нас, но и родных, — говорит Мэйсили. Я сглатываю, внезапно ощущая, как холод кондиционера пронзает меня до самых ребер. — Поэтому надо показать, что мне плевать. Я сама по себе. Семьи больше не существует. — Это не поможет. — Не попробуешь — не узнаешь, — пожимает плечами она и вдруг тянется ко мне рукой. Я напрягаюсь, но она всего лишь разжимает мои пальцы вокруг подвески и неожиданно аккуратно, даже бережно крутит подарок Ленор Дав, рассматривая его. Пальцы у нее тонкие, холеные, будто нарисованы кисточкой, у девушек в Шлаке таких отродясь не было. Затем ее светлые глаза устремляются на мое лицо. — Действительно, драгоценность. Должно быть, она серьезно любила тебя. — Она любит меня, — с вызовом поправляю я. — И я люблю ее. Всегда. Мэйсили кивает и, отпустив подвеску, говорит: — Тогда ты должен спасти ей жизнь. — О чем ты? — хмурюсь. — Ей ничего не будет. В конце концов, я и так окажусь на арене. Вместо ответа Мэйсили пододвигается ближе. Оглядываясь на Вайета и Луэллу, она убеждается, что никто из них не проснулся, и делает еще одно движение ко мне. Моя койка узкая, и поэтому добраться до меня — дело секунды. Тело прошивает зарядом тока, когда я ощущаю чужое, ненужное прикосновение к руке. — Ты когда-нибудь целовался с ней? — спрашивает Мэйсили. — Что? — ошеломленно моргаю я. Поворот разговора столь резкий, что создается впечатление, будто она тронулась умом. — Ты и твоя девушка. Вы наверняка целовались, да? — Это… не твое дело! — Значит, да, — смеется Мэйсили и, разглядывая меня, бросает следующую бомбу: — Спали? — Что? — она точно свихнулась. — Нет! Зачем тебе… — Послушай. Я хочу, чтобы мы оба, наконец, смирились с тем, что теперь есть только это — этот поезд. Это место. Потом Игры. И больше ничего, — говорит она, тоном спокойным, даже деловым, будто торгуется со мной за прилавком их семейного магазина. Как когда пыталась сунуть мне просроченные мармеладки в цену свежих. Я, конечно, не купился; я бы не отнес отравленные мармеладки Ленор Дав. И всё это настолько странно, настолько… прямо, что я вовсе не представляю, как реагировать. Оттолкнуть Доннер, очевидно. Потому что я люблю другую, и я знаю, что не предам ее, даже на волоске от смерти. Я сажусь удобнее, чтобы локти не затекали, и Мэйсили тут же берет меня за руки; я дергаюсь на чистом рефлексе назад, но она, упрямая, даже подстегнутая моей реакцией, крепко кладет их себе на талию. Легкие резко сдуваются, как проколотые воздушные шары. — Мэйсили, — предупреждаю я. — Никто никогда не узнает, Хеймитч Эбернети. Луэлла и Вайет спят. Камеры… да и черт с ними. Можно закрыть их чем-нибудь. Если кто-то из нас победит, то никогда не расскажет. Умру я — отправлю это с собой в могилу. Умрешь ты — положишь этот секрет себе в гроб, — примирительно сказала она и заправила свои бесцветные волосы за уши. Маленькие, с проколами, мне не нравятся. Мне вообще ничего в ней не нравится, потому что ничто в ней не похоже на Ленор Дав. Ленор Дав, которую я больше никогда не увижу. — Так нельзя. Ты меня совсем не знаешь, — бормочу я, беспомощно глядя в ее лицо, худое, похожее на посмертный слепок, на статуэтку. Ничего мягкого, свободного, поющего под солнцем Луговины, будто само небо могла подержать в руке. Она не та, и стать ею не может. И всё это — не более, чем отчаяние утопающего, который держит меня своими костлявыми синими пальцами и тянет за собой. Мне бы сопротивляться. В этом же суть, в силе воли. В сопротивлении всему, чтобы не сломили силу духа, даже если над головой мясник уже занес свой тесак. — Почему же? Знаю. Ты — Хеймитч Эбернети. Трибут из Дистрикта-12, — улыбается Мэйсили и прячет подвеску Ленор Дав под воротник моей одежды. Мы целуемся. За всю жизнь я целовал только мою девушку, и чьи-то чужие губы, не ее губы, на моих, чувствовать странно и неправильно. Мне первым делом хочется оттолкнуть ее, утонуть в стыде, потом — представить Ленор Дав на ее месте, вообразить, что мы в Двенадцатом, я не еду на Игры, это раннее утро, лес поет и пахнет росой, а мы с Ленор прогуливаемся перед началом рабочего дня, крадя друг у друга улыбки и поцелуи. Но образ Ленор ускользает, я теряю ее, потому что губы Мэйсили тоньше и суше, на них царапины от плети Друзиллы и запекшаяся кровь, должно быть, от свежих укусов; ее запах — химия капитолийских одеял и влажный пот, волосы прямые и отливают серебром на луне, словно множество рыболовных лесок. Это не помогает расслабиться, не помогает утонуть в воспоминаниях, где я бы видел спасение. Все слишком реально. Мэйсили Доннер слишком реальна. Когда поцелуй прекращается, мы оба дышим чуть менее ровно. Что я наделал? Как я мог просто взять и… Мэйсили выглядит удивленной, словно только что проснулась, но ее решительность никуда не девается: пусть ее пальцы подрагивают, а взгляд отстраненно смотрит куда-то в правый угол, она все равно берется за края верхней одежды и легким движением через голову скидывает ее. Швыряет в тот самый угол. Он повисает на уголке койки Луэллы, и, предполагаю, прячет нас от любознательных капитолийских глаз. Я тяжело сглатываю и, хотя стыд жжет грудь прямо под огнивом, часть меня, что отвечает за естественное мужское любопытство, все равно пялится на тело Мэйсили. Это первое женское тело, которое я вижу голым: грудь маленькая и круглая, соски бледно-розовые и твердые, россыпь родинок, будто ей на кожу упали капельки чернил, и слабый светлый пушок волос от пупка. Умом я знаю, что это не то тело, которое я пожелал бы видеть в своей постели голым, но мое собственное — иного мнения. Это я понимаю по ставшим неудобным штанам и накатившему жару от лба до, кажется, самых пят. Мэйсили не та, кто мне нужен — но из этого вовсе не следует, что она некрасива. И эта мысль кажется отчего-то еще более предательской, чем наш поцелуй. Очевидно, никто из нас особо не представляет, что и как делать. Я так точно. Парни в школе иногда хвастались, как занимались сексом с девочками, и порой в излишних подробностях; звучало… любопытно, но я никогда не просил у Ленор Дав чего-то подобного, даже если тело реагировало на ее поцелуи и касания однозначным образом. Я просто предполагал, что спешить некуда, что у нас еще будет время, когда мы сделаем это впервые вдвоем, потому что был уверен, что однажды я и она создадим семью. Теперь же этому никогда не бывать — мой шанс вернуться к ней в Двенадцатый слишком мал, ведь нас здесь сорок восемь, и каждый хочет выжить ценой жизни другого. Мне никогда не украсть первую ночь Ленор Дав, никогда не испытать удовольствие, о котором шептались мои ровесники, с любимой девушкой. Я хочу представлять свое несбывшееся будущее в последние отведенные мне дни, но не могу. Мэйсили Доннер, и Голодные игры вместе с ней, забирают у меня даже это. Перевожу взгляд на ее лицо, чтобы немного взбодриться (и не таращиться на ее грудь). Она смотрит на меня, но как будто поверх меня; нос кверху, губы тоньше прежнего, голубые радужки блестят. Либо храбрится, либо ей и впрямь все равно. Как будто это я заставил ее прийти сюда, залезть ко мне в постель и раздеться ни с того, ни с сего! Нет уж, если эта идея пришла ей в голову, пусть она и продолжает. Я так и сижу, не сдвигаясь ни на дюйм, пока Мэйсили не опускает голову и слегка возмущается: — И? Чего ты застыл? — А что мне делать? — наполовину с сарказмом, наполовину всерьез спрашиваю я. Нет, основы мне известны, и что куда совать — тоже, спасибо урокам в школе. Но меня эта ситуация чересчур уж с ума сводит, а еще больше сводит с ума то, как Мэйсили всем видом показывает, насколько для нее это нормально. — Ты не знаешь, что делать с голой девушкой, когда ложишься с ней в постель? Школу прогуливал? — кривляется Доннер. Боже, ну и язык у этой девки! Сквозь пожар, немедленно бросившийся в лицо от ее слов, раздраженно шиплю: — Это не я все затеял! Это ты притащилась ко мне сюда и красуешься тут своими… — Господи. В тебе обольстительности не больше, чем в дохлой рыбине, — фыркает Мэйсили и сама тянется ко мне, просовывая руки под одеяло, а там — под одежду. Пальцы у нее и впрямь мертвецки-ледяные, и меня передергивает. Вот так убаюкивает смерть. — Прекрати, черт подери! У тебя не руки, а две ледяные палки, — за это я получаю тычок под ребро, но Мэйсили не прекращает. Ее ладони ложатся на мою грудь под рубашкой, и она поучительно кивает, словно мой ментор: — Теперь ты. То же самое. Вновь сглатываю, старательно думая о чем-нибудь другом: Ленор Дав, в частности. Но и тут не выходит — в голове напополам с грохотом поезда вихрь из шахтерской пыли. Когда она заметает дороги, не проглядеть ни камней, ни собственных следов; налипает на подошвы, порошит зрение, мешает дышать и лезет в рот. Я словно смотрю на все со стороны сквозь грязное стекло, и эти руки на теле девушки, отправленной вместе со мной на смерть, и лицо ее, ждущее от меня смирения и согласия, единственные различимые силуэты. И тем не менее, вот оно — настоящее. То, что есть у меня сейчас. Мэйсили Доннер опять целует меня, и губы у нее такие же горькие, как угольная крошка. Она бестолково тычется языком мне в рот, и какую-то минуту я противлюсь, смущенный. Потом ее пальцы под моей одеждой скользят вниз, до живота, тонкие пальцы — все равно что проворные ужики, и я теряюсь. Заминки хватает, и она пользуется ею, углубляя наш поцелуй. Не могу до конца понять, приятно ли это, пока не нахожу свои руки на ее талии. На бледной коже рубцы от плети, как тигриные полоски, и было бы красиво, не знай я об их значении. Плоский живот дрожит под руками. — Твои руки тоже ледяные палки, — бормочет она мне в губы. — Извиняться не буду. — Вот и славно, — и возвращается в поцелуй. Когда мои пальцы добираются до нижней части ее груди, я медлю, и мне, признаться, становится чертовски страшно. Однажды мы с Ленор Дав увлеклись во время поцелуя и я сжал ее грудь. Клянусь, сам не заметил, как! Рука будто ожила и решила, что ей там самое место, к счастью, поверх одежды. Ленор Дав тогда ущипнула меня за запястье и рассмеялась, и я посмеялся тоже, но понял, что больше так делать не надо. Щипок был весьма болючим. Укладывая чаши ладоней на грудь Мэйсили Доннер, я не чувствую боли. Только эхо собственного быстрого сердцебиения под ее руками. Мы ладонями ловим эти бессмысленные стуки друг друга, и они совпадают точь-в-точь с ходом поезда в никуда. Ее кожа гусиная, в мурашках. Я не думаю об этом слишком много. Мы прерываем поцелуй и смотрим друг на друга — двое из четверых трибутов Дистрикта-12. Двое из сорока восьми. Двое из миллионов с Дистрикта-1 по 12-й. Насколько эти песчинки имеют смысл в общей картине? Ничтожный. Смой их вода — ничего не изменится. Океан всегда будет сильнее. — Ты дрожишь, — замечает Мэйсили. Не смеется и не обвиняет. Просто говорит. Впервые я слышу в ее голосе обычного человека, девушку, которой тоже страшно до одури, и которая не хотела ни нарываться под плеть, ни строить из себя королеву Дистрикта. А просто жить. — Мне страшно, — шепчу я, так тихо, что она вряд ли услышит за гулом поезда. — Мне тоже, — кивает Мэйсили. На третий поцелуй к ней тянусь я. Не могу сказать, что это было неземным удовольствием. Вероятно, в другой ситуации, когда это не тесная койка в поезде, когда он не везет вас на заклание, когда вы не жжете на этих ревущих рельсах остатки тоски и любви к тем, кого оставили, — это приятно. Круто, классно, а если ты еще и влюблен, то незабываемо. Не секс, но занятия любовью. Впрочем, в нашем с Мэйсили случае это и на секс особо не похоже; мы целуем шеи и плечи друг друга, оставляя блестящие следы на коже, я неуклюже стягиваю одежду, морщусь, когда мой стоящий член бьет ее по животу, стоит Мэйсили прижаться ближе, отвожу взгляд, когда она смачивает языком свои пальцы и опускает их между моих ног («подруга рассказывала, что делала это с женихом. Должно быть приятно»). Такое чувство, что мы просто возимся в каком-то бессмысленном нелепом действии, как глупые щенки в горке пепла, но потом рука Мэйсили находит размеренный темп, и я давлюсь удивленным выдохом, закатив глаза. Низ живота жалит удовольствие, внезапное, огненное. — Хорошо? — шепчет она, продолжая двигать рукой. Я вижу, как блестят ее глаза из-под бесцветных ресниц. — Да… — Укрой нас одеялом. От кондиционера очень холодно. Мы забираемся под вонючие капитолийские тряпки: Мэйсили подо мной, я над ней, придерживаясь на локтях. Я запутываюсь ногой в этой адской накрахмаленной херне и трясу ею, выдыхая ругательства, чтобы скинуть, как налипший ил, а Мэйсили посмеивается надо мной, но не комментирует. Она вновь опускает руку на мой член и я всерьез опасаюсь, что упаду на нее всем весом, потому что вспышка удовольствия теперь в разы сильнее, в разы ошеломительнее. Это становится по-настоящему приятным и не останавливается, а нарастает с каждым толчком ее ладони. Я словно дышу дымом, но валит он не из шахт; костер чистый, из наломанного Бердоком хвороста, из веточек, притащенных Ленор Дав, но белый, как волосы Мэйсили. Она притягивает меня свободной рукой и целует, затем смотрит вниз между нашими телами и, слегка запинаясь, велит мне «поместиться там». Я хлопаю глазами, не совсем соображая в этот момент, и говорю — голос такой, словно сутки на морозе провел: — Что? Куда? — Между моих ног. Хеймитч, не тупи. — Я не туплю! — можно подумать, она сама эксперт в сексуальных отношениях. — Ты, эм, уверена, что надо сейчас?.. — Просто сделай уже, — и откидывается на подушку. Ее глаза-ледышки смотрят в потолок, губы приоткрыты, влажные после наших поцелуев. Путем еще одной череды неловких телодвижений в тесном жарком пространстве под одеялом, но мне удается втиснуться в Мэйсили. Она немного скользкая, горячее чем на остальных частях тела и очень, очень узкая; это, без утаек, ощущается безумно приятно, но я понятия не имею, как мне продолжать, поскольку лицо Мэйсили искажается гримасой боли, а внизу она становится еще туже. Мои руки по обе стороны от нее дрожат, будто я впервые в жизни делаю планку. Начинаю отстраняться, чтобы не делать ей еще больнее, но Мэйсили шипит сквозь зубы: — Нет, не смей! — Тебе больно, Мэйсили. Надо прекратить. — Нет, это… нормально. Так должно быть, — выдыхает она, шмыгает носом, и сухо добавляет: — Плетью больнее. Давай, двигайся. Только не слишком быстро. Я вынесу. — Но… — Могло быть и хуже, ясно? Заткнись и побудь уже, наконец, мужчиной! Делать нечего, и я слушаюсь. Сперва мне тяжело: не знаю, как удержать себя над Мэйсили и одновременно с этим двигать бедрами между ее ног, да так, чтобы не сделать ей еще хуже. Но, в конце концов, природа берет свое, и у меня получается установить неторопливый и не слишком медленный темп, от которого по телу проносятся теплые щекотливые волны, а Мэйсили подо мной дышит все тяжелее и глубже. В какой-то момент она перестает пялиться в потолок и смотрит прямо на меня, в мое лицо. В отражении ее глаз я вижу себя: покрасневший, вспотевший, растрепанный. Перепуганный. Хеймитч Эбернети. Трибут из Дистрикта-12. Мэйсили хватается за мои плечи, ее тупые ногти оставляют на коже лунки. Девичьи ноги по обе стороны от моих вздрагивают, колючие от волос, худые и все равно почему-то нежные-нежные; она сгибает их в коленях и чуть приподнимает, отчего я проникаю в нее глубже и чувствую как меня словно утягивает в водоворот. С губ срывается всхлип, но Мэйсили кладет мне ладонь на рот, шепчет «тш-ш», целует. Я не отвечаю на поцелуй — просто отрывисто выдыхаю на ее губы и продолжаю двигаться. Мы пялимся друг на друга, дышим друг другом. Мы друг в друге. Все заканчивается слишком быстро, даже я со своим никудышным опытом это понимаю: тысячи маленьких вспышек удовольствия разбегаются по всему телу, конечности беспомощно дергаются и слабеют, а голову накрывает белым туманом. За ним не видать ни прошлого, ни будущего. Только и прорываются что вздохи Мэйсили и ее пальцы на моих мокрых плечах, оставившие полоски в цвет рубцов. Валюсь на крошечный отрезок койки рядом с ней, скатываюсь с нее, словно неуклюжий слизняк, скользкий и запыхавшийся, и, проморгавшись, смотрю на нее. Мэйсили же смотрит на мою подвеску. — Я соврала. Безделушка та еще. Такое даже на черном рынке никто не купит, — шепчет она и улыбается намного теплее, чем раньше. Я просто тяжело дышу, наблюдая за тем, как танцует на ее мокрой скуле лунный свет.

***

Утром я просыпаюсь один: Мэйсили лежит на своей постели, закутавшись в одеяло едва ли не по уши. Плутарх с отвратительной жизнерадостностью зовет нас на завтрак. Вайет сонный, Луэлла бодрая, мои мышцы ноют, как после таскания мешков для Хэтти. Мэйсили одевается с привычной педантичностью и на меня не смотрит. Я же то и дело поглядываю на нее из-за плеча. Этой ночью во сне мои волосы гладил только теплый ветер Луговины. Вчетвером мы идем в вагон-салон. Мэйсили и я, не специально, идем рука об руку. Она смотрит прямо, высоко задрав подбородок, а я вижу на белой коже ее шеи светло-синий отпечаток моих губ.