От холодного взгляда к тёплому сердцу

Нил так и не смог уснуть. Вся ночь прошла босыми ногами по его измученному телу, не дав даже шанса. Чёртов будильник прозвенел слишком громко, потом ещё раз и ещё… Разные мелодии из соседних комнат доводили Нила до состояния бомбы замедленного действия. Внутри зарождалась знакомая абсолютная злость, затмевающая собой всё перед глазами, маячащая красной тряпкой. Это чувство неправильное. Неправильно направленное. Обжигающее своей жестокостью, желание, вскочить с кровати и разбить все блядские будильники об головы их обладателей, но ровно настолько же хотелось остаться в кровати и долежать последние минуты спокойствия, одиночества, даже не пытаясь заснуть снова. Каждый писк, каждый звон, каждая фальшивая трель резали слух ножом по стеклу. В голове творился раздрай, сонными мутными разводами лилось по векам, но тело отказывалось подчиняться, вселенская усталость приковала к самому жёсткому матрасу. Он попытался открыть глаза, веки будто приклеились друг к другу. Тяжёлые, свинцовые, они сопротивлялись любой попытке увидеть хоть проблеск света. В конце концов, после нескольких мучительных усилий, узкая щель всё же образовалась. Комната расплывалась в туманной дымке, очертания предметов были нечёткими и размытыми. Собрав остатки воли в кулак, Нил перевернулся на живот и с трудом вынырнул из-под одеяла. Холодный воздух обжёг кожу. Всё тело онемело от многочасового пребывания в кровати без сна. Нил чувствовал себя побитой псиной под холодным дождём, которой бежать было некуда. И самое смешное, что объяснения этому не было. Вчера был обычный день, обычные занятия, обычная тренировка и обычные посиделки. Ничего нового. Его организм чисто по приколу решил уничтожить все гормоны, отвечающие за радость, и, вырабатывать лошадиную дозу кортизола. Заебись. Просто замечательно. Нил знал об этом название только потому, что Аарон постоянно говорил: в Кевине, кроме кортизола, ничего не водится. Он в рот ебал этот день. Сегодня выходной и впереди только две тренировки, но Нил уже устал до смерти. Ему впервые не хотелось на поле. Ему вообще никуда не хотелось. Даже непонятно, как именно он провёл бы день, будь свободен. Наверно, бегал бы до изнеможения, пока мышцы ног не забьются до отказа, и он просто не сможет ходить, потом упал бы на пол в комнате и постарался наконец-то заснуть. Холодная вода не помогла взбодриться. Сейчас бы укол адреналина прямо в сердце. На завтрак он выбрал зелёное яблоко, забытое кем-то в холодильнике. Кислое до скрежета зубов. В итоге не съел даже половины. Не хотелось, ни сладких хлопьев, ни безвкусной яичницы, ни горького кофе. Тошнило от всего. Цветов, запахов, вкусов. Хотелось поместить себя в вакуум и переждать. Лисы собирались неохотно, но явно бодрее своего нападающего. Они замельтешили по коридорам, заполнили собой всё пространство, постоянно перемещались по комнатам и мелькали перед глазами. Нил понимал, что в его плохом настроении никто не виноват. Вчера даже никто не успел поругаться после тренировки. Все мило посидели и разошлись по комнатам. Все мило сегодня утром встали с хуевой тучей будильников, играющих без перерыва, и начали собираться на тренировку. Нил принял решение сегодня всех игнорировать. Изолироваться от общества, пока он кому-то не навредил. Он понимал, что стоило хоть раз открыть рот и оттуда польётся водопад оскорблений, беспочвенных придирок, злости, которые не заслуживают. Только если отдельные личности. Например, Кевин. — Ты съел моё яблоко, — голос у Кевина обиженно-обвинительный, но твёрдый. Возможно — только возможно — Кевин действительно думает, что своей надменной рожей умеет играть злость. Да такую, чтоб все боялись! Чтоб коленочки тряслись, холодок по позвоночнику бегал, земля уходила из-под ног. Чтоб все разбегались в страхе, признавали свои ошибки и кланялись ему в ноги. Возможно, он правда уверен в своей ахуенной недосягаемости и недоступности. — Да, — выплюнул Нил, стараясь не смотреть ему в глаза, просто чтобы лишний раз себя не провоцировать, — И? Нил не настроен сегодня бояться. Нил не настроен сегодня отчитываться и прыгать на задних лапках. У него вообще такое настроение появляется крайне редко и точно не перед Кевином. Кевин то ли фыркнул, то ли усмехнулся. Было сложно разобрать по звуку, но любое из этих действий идеально ему подходило. Драка из-за кислого яблока? Да легко! Нил сегодня первый на раздаче. — Только собаки хватают без спроса, — произнёс он слишком надменно, насмешливо. Или Нилу так показалось. Вроде у Дэя всегда такой голос. Нил начинает говорить быстрее, чем успевает себя остановить. Сегодня тормоза работают крайне плохо, поэтому и не стоит говорить с остальными. — Правда? — он ухмыляется, вскидывая голову и смотря на Кевина в упор, — А мне всегда казалось, что собаки отличаются своей преданностью. Например, есть много случаев, когда пёс остаётся верен своему хозяину даже после многочисленных лет издевательств, — Кевина передёргивает на слове «хозяин» и Нил продолжает легко играть на нервной системе сокомандника, — Собаки тупые. Они, кроме выполнения команд, ничего не умеют. Вот и остаётся терпеть удары за корку хлеба и хоть каплю внимания. Да, Кевин? В его глазах вспыхивает ярость. Зрачки сужаются, а челюсти сжимаются, выдавая напряжение. Нил смотрит на него с вызовом, ожидая реакции. Он знает, что играет с огнем, но сегодня ему плевать. Хочется выплеснуть всё накопившееся раздражение хоть на кого-то, и Кевин — идеальная мишень. — Заткнись, — прошипел он, делая шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до минимума. Казалось, ещё чуть-чуть, и начнётся драка. — Иначе что? — Нил делает встречный шаг, продолжая провокацию. — Укусишь? Залаешь? Покажешь мне новые команды, которые выучил? Эндрю появляется резко, заполняя собой всё внимание. Он подходит к ним, бесцеремонно раздвигая обоих в разные стороны. — Что у вас происходит? — громко возмущается Дэн, застыв в дверном проёме, — Прекратите оба. — У Джостена месячные. Откуда-то выныривает Аарон и Нил поворачивает на него голову, увидев в проходе уже основную часть команды. Зрители — это уже перебор, но Нил скорее кишки себе вытащить через рот, чем уйдёт, заставив Кевина чувствовать себя победителем. Кевин его порывов не разделяет. Кидает мимолётный взгляд на Эндрю, будто в нём это выработалось наравне инстинктов и глушит в себе основную часть претензии, оставляя только важное. — Мне плевать, что с тобой успело случиться. Играть сможешь? — Да, — на автомате отвечает Нил и получает весомый удар в плечо. Ауч — Нет, — Эндрю быстро гасит весь запал Нила, переключиться на него, и просто бросает, — Ваймак вас заждался, а ты, — он встречается взглядом с Нилом, — За мной. Нил немного потерян. Но лицо держит, будто всё идёт по плану, будто всё под контролем и так и было задумано. Команда растворяется на фоне заученного до мелочей голоса. Нила тянет за поводок, а перед глазами мощная, родная, недоступная, окутанная чёрной футболкой спина. За ним тишина. Неестественное явление. Но Нилу плевать. Было и будет плевать на всё, пока Эндрю тянет. Эндрю как самый пик горы. Та высота, до которой добраться практически невозможно, также опасен скалистыми углами собственных демонов, устоев. Также недосягаем. Для всех. Кроме Нила. И это «кроме» хрупче хрусталя, выжигается на коже ровными буквами, согревает и душит своей неустойчивостью, своей неправдоподобностью. Хлопок двери бьёт по ушам. Рычание внутри так и просится наружу. Закричать, наехать, ударить. Но в комнате только Эндрю, и пусть весь мир будет проклят, но Нил этого не сделает. Никогда не сделает. — Сядь, — Нил падает на стул чистыми инстинктами. Смысл слова доходит секундой позже. Смысл ситуации не доходит до сих пор. Смысл есть осязаемый только в том, что в комнате с Эндрю дышать становится легче. Солнечный свет не разжигает сетчатку, звуки все стихли, плотным куполом накрыла уединённость. Нил отказывается принимать мысль, что Эндрю — лекарство от всех болезней Нила. С ним он попадает в духовное, а не физическое, тело не ощущаешь, лишь знаешь, что где-то там лежат твои руки, твои ноги, не замечая адской боли ожогов от автомобильного прикуривателя, порезов тонкого ножа на скуле и пальцах, мигрени, выбивающей мозги на улицу. Эндрю не лекарство. Не… Блядь. Нил думает о том, что гомон стих, а значит, все разъехались. О том, что их общее ощущается сокровенным. О том, что, чтобы сейчас не произошло, Нил это запомнит. Как и запоминает каждую их минуту. Эндрю подходит почти вплотную, смотрит тяжёлым, неподъёмным для любого другого взглядом, Нил в котором тонет, выныривает и жадно глотает воздух. Вопрос любимый, не предвещающий ничего плохого, скрывающий неизвестность дальнейшего, завлекающий своей таинственностью и завораживающий своей значимостью, звучит, как всегда, чётко и ясно. — Да, — Нил уверен до каждой клетки лишь в одном своём обещании. Всегда «да». Потому что заставь Эндрю жрать Нила землю, это окажется лечебная земля или съедобное лакомство. Нил знает это как то, что небо синее. Протягивает руку, зарываясь сильными пальцами в рыжие — как что-то опасное, что-то, до чего дотрагиваться нельзя — волосы и наклоняется, притягивая к себе. Нил не дышит. Секунду-другую, растворяясь в моменте обманчиво нерушимого единения. Тонет под толщей инициативы, жадности, голода. Тонет в Эндрю, не всплывая, до сжатых лёгких, посиневших губ, последней секунды. Руками сжимает собственные джинсы, боясь сделать больше, чем позволили. Боясь разрушить то, чего нет. Внизу всё натягивает, наверху придавливает страстью. Нил забывается, чувствуя чужой-родной язык во рту, кусачие зубы на нижней губе, один воздух на двоих. Ему мало, мало, мало… Джинсы тянут вниз, одаривая свободой, о руку на затылке трётся до жгучей боли, чтобы запомнить, чтобы ощутить, и через час, и через день. Эндрю отстраняется — повеяло холодом. Нилу ещё несколько секунд, ещё несколько мучительно сладких мгновений, редких, незабываемых… Потом взгляд проясняется, и Эндрю недалеко, на коленях напротив красных кед, смотрит таким же, но другим, затуманенным взглядом. Пеплом растворится в этом моменте. Увековечить. — Всё ещё? — Да. Эндрю не церемонится. Стягивает трусы, почти сразу заглатывая полностью готового Нила, задохнувшегося в безмолвном крике. Железными пальцами впивается в бёдра, рывком тянет ближе. До красных отметин, синяков, крепко и надёжно. Ноги вытягиваются струной и приятными, ощутимыми спазмами от самого солнечного сплетения расползаются по всему телу. Нилу к этому никогда не привыкнуть. Никогда не забыть. Твою… Себе Нил не доверяет, руки запихивает в карманы, впиваясь ногтями-полумесяцами в кожу. На самом тайном Эндрю отдаёт всего себя на ладошке — возьми, на, не разрушь, не разбей — и это аксиома, которую Нил понял совсем недавно. Пробился сквозь тернии твёрдых, но редких слов, колючих, грубых, но никогда не приносящих реального урона. Эндрю слишком сильный, чтобы бить слабо и слишком слабый, чтобы бить сильно. Хотя Нил сомневается в этом, как сомневается каждый раз, только задумываясь о том, что в голове Эндрю всё это их общее — поломанное, побитое, разрушенное и снова собранное из осколков, искрящееся ярче сверхновой и греющее под рёбрами огнём — «ничего» хоть чего-то стоит. Ведь Нил каждый раз ставит душу, играя с обсыпанной острыми гранями пустотой, боясь разорвать этими гранями артерии, боясь сдохнуть в луже крови собственной ненадобности, не увидеть во взгляде напротив и каплю желания обладать, увидеть тёмный пенистый океан безразличия, который видят другие, который направлен на других. Нил эгоист. Эгоист, вырывающий чужое, по-собачьи учуяв, что это может стать его. Получив в руки, никогда их больше не разожмёт, не отпустит, вцепится остатками гордости, страха, остатками своей блядской фамилии — избегая её даже в отражении и открещиваясь от всех знающих, но необходимой для получения желаемого — вцепится мёртвой хваткой, пока не почувствует металлический привкус и не осознаёт, что сделал слишком много и слишком опасно. Вцепится, если увидит, что на той стороне ореховой радужки плещется хоть капля той самой необходимости. И Нил понимает, что это пиздец. Одержимость с запахом бензина и страха. Взгляд опускается ниже. Пробегает по светлым колосьям волос, крепким мозолистым пальцам, сжатыми в надёжный кулак, мажущим вверх-вниз, привлекающим всё внимания на себя, светлым бровям, напряжёнными и делающими лицо Эндрю личным, неузнаваемым. Нил видел больше. Нилу позволили увидеть больше. Буквально открыли глаза и тыкнули носом, пока он, как слепой котёнок ощетинился и забился в угол. Глухая многометровая ментальная стена, воздвигнутая Эндрю, не пропускающая сквозь себя больше, чем он мог себе позволить, не позволяющая узнать другим, что он себе позволить хочет, для Нила была витражным тонким стеклом, с немного искажённой картинкой, понять которую он никогда не сможет. Но может распознать, собрать по детальке, догадаться, вычислить и никогда не приходить к однозначному ответу, менять их изо дня в день, подбирая другое решение, каждое из которые будет правильным, но недостаточно. Эндрю — это бесконечная вселенная, замкнутая в самой себе, и никто, никогда — даже Нил - не сможет разгадать его полностью. Но Нил будет пытаться. Биться в тонкое витражное стекло, пока оно не рассыпется мелкой крошкой и пока они оба не почувствуют себя достаточно открытыми. Оно и так трещит по разным углам незначительно-слишком-значимыми поступками, взглядами, словами, которые Эндрю не успевает поймать или говорит так открыто, что у Нила в горле пересыхает и ноги подкашиваются, как у малолетней школьницы при виде хулигана. Нил считает это сентиментальностью. Считает это позорным, тёмным и отдёргивает себя каждый раз, чтобы не увидели другие. Но Эндрю может видеть. Эндрю — это в нём пробудил, разжёг, показал, научил. Эндрю, Эндрю, Эндрю… Пальцы ног поджимаются, пропуская через себя особый импульс, щекочущий низ живота, сворачивающий всё внутри тугой спиралью. Нил хочет просить, умолять сделать Эндрю так же приятно, как Эндрю делает ему, но вольности — это обрывы. Зыбучие, манящие своей глубиной и неизведанностью обрывы. Нил не хочет знать, что там на дне. Он уже смотрел в бездну, позволяя себе слишком много, и Эндрю принимал эти шалости, которые для Нила были слишком многим, слишком недостаточным. Дно бездны обернётся огромным и страшным. На дне Нил загнетнётся, без кислорода и света. На дне не будет Эндрю, значит, не будет жизни. Поэтому Нил покрепче сжимает собственные кулаки в карманах. Сильнее отдёргивает ошейник. Прогоняет желакапризы, во благо будущего. Когда-то он сможет сделать всё. Когда-то Эндрю ему это позволит. И Эндрю замечает. Шустрое копошение в карманах, натянутых джинсов. Замедляясь мучением и изнеможением, протягивает свободную руку и кладёт её на правый карман, сжимая кулак Нила и тут же отпуская. Нил проклинает себя за неосмотрительность и благодарен всем Богам за бесконечную внимательность Эндрю. Это что-то на подсознательном, без слов, одни эмоции, взгляд такой тёмный, затуманенный, говорящий: — «Руку можно». Приятными мурашками по хребту пробегают, всё тело передёргивая в горячем спазме, разрушая всего Нила по кусочкам и собирая вновь, сжимая до размера игольного ушка. Обе руки мёртвой хваткой хватаются за руку Эндрю, переплетая пальцы, обмениваясь тлеющим тёплом на двоих, до рваных сорванных вздохов, до закатывающихся глаз, до границы, за которую Эндрю позволяет заглянуть. Держит крепко, будто Нил может упасть, и он падает всё ниже, проваливаясь в самого себя, в глубину незначительно-значительных жестов, которые ломают позвоночник по позвонку, наполняя нежностью. Такой личной, что Нил готов выжечь глаза каждому, кто увидит это. Такой нужной, что Нил плавится лишь от отголосков, мягкой лужецой, отдавая всего себя взамен. Только не выбрось. Только… Будь. Будь всегда ря… Это непростительно много. Об этом нельзя даже думать. До крови прокусывает Нил щёку изнутри, запрещая даже думать. Он получил свободу, о которой мечтал, но скрежет острых ножей, пыль дорог, звук выстрела в голову Рико всегда отдаются эхом где-то сзади. Всегда держат его наготове подставить собственную мишень, но спасти всех, кто дорог. То, что даёт ему Эндрю фундаментально, вечно. Нил не смеет просить больше. У него на это нет никакого блядского права. Эндрю слышит. Слышит череду не озвученных мыслей. Сжимает руку ещё крепче, заземляя, удерживая. Их «ничего» это — тихий штиль, покрытый туманом вороха бескрайних эмоций. Нил никогда так не чувствовал. Нил никогда так не нуждался. Нил подсел, залип, увяз. Нил не чувствует себя собой, когда Эндрю делает эти свои эндревские штуки. И пусть он делает их исключительно с Нилом. Ведь они конечные друг у друга, и неважно куда дальше мчится автобус. Нил думает — он бы не сдался, кто бы между ними не встал. Он вырвет трахею любому, кто посмеет у него отнять. В нём агрессии, жестокости, враждебности так мало, лишь яд язвительных замечаний и остальное всё доброе до солнечного света. Но ради Эндрю — за Эндрю — Нил мирно сопящих внутри голодных демонов выпустит наружу. Примет отражение, забудет «прощение», глухим станет к мольбам, к раскаянию, и заживо сдерёт кожу с любого. С любого, о ком узнает, на кого покажет Эндрю. А Эндрю этого не нужно и… Блядь. Эндрю ничего не нужно. Ржавым гвоздём на подкорке сознания выцарапано «Нил — ничто». Эндрю не нужны обещания, громкие слова, действия. Нужна только правда. Нил искренен в своём молчании. Вся вселенная — это хаотичный механизм, вечно подсовывающий переменные с непредсказуемыми исходами. Нил может пообещать, что никогда не сбежит, что останется на самой родной, холодной крыше, останется, устроившись аккурат под рёбрами маленьким раздражающим комком. Но обещание это будет абсолютно бесполезно. Завтра его могут снова похитить, прирезать, завтра он узнает тягучую мерзкую грезь, с которой не сможет смириться, и если что-то пойдёт не так, своё тело он подарит дну океана, холодному бетонному подвалу, тюрьме, хоть и душа всегда останется с Эндрю. Язык у Нила не повернётся сказать — «Это от меня не зависело», потому что, даже зная, какой будет исход, важным останется лишь сам Эндрю, которого он ни за что не подставит. Пусть колют, режут, прижигают, ломают для Нила всё это не ново. Он знает, он выдержит. И Эндрю будет цел. Нил искренен в жалком скулеже, рвущемся наружу из глубины, когда Эндрю нарочно замедляется, проводя сильными руками вверх по бёдрам, растирая кожу под джинсами, выдёргивая из пелены забвения. Нил искренен в раздирающих грудную клетку всхлипах, отдающих микровзрывами по рёбрам, когда Эндрю заглатывает Нила полностью. Нил искренен в писке на грани узнавания самого себя, жалком, сентиментальном, но таком правильном, идеально лежащем на губах. — Эн… дрю! Эндрю знает, что это значит. Знает. Но ни в одной из Вселенных не отстраняется, не кривится, не останавливается, а ускоряется, с голодным остервенением поедая Нила полностью, трепещущего удивлением, распахивая оголённые нервы окончательно. Нил пугается своей хрупкости в этот момент. Боится, что один взгляд Эндрю может оказаться в тысячу раз больнее любого ножа отца, пулевого ранения или ожога. Страх, рокочущий ледяным, бежит по венам, заполняя артерии паникой. Ему бы расслабиться и лежать в уютной неге. Но взглядом, не знающем покоя, нуждающемся в подтверждение, быстро находит Эндрю и почти неуловимо, секундно читает в нём. «Тоже». Тоже надломлен. Тоже разбит. Тоже боюсь. «Но». Но надеюсь, но желаю, но верю. «Я здесь» И ты здесь. Навсегда. Две точки, притянувшие друг друга магнитами. Слипшиеся и впитавшие друг друга, чувствующие вне пространства и времени. Настолько изломанные, что подошли идеально. И Нил потратил бы не одну жизнь просто за возможность заполнить собой Эндрю, прошиться в нём стальными нитками, облепить всего, стать единый целым. Сохранить «ничего» до вполне возможного «навсегда». Эндрю поднимается, отдаляется на рассмотрение и становится слишком холодно. Нил об этом. О холоде, преследующим его тянущейся поволокой, стоит Эндрю отойти. Нил понимает, что это пиздец. Ещё Нил понимает, что дороги назад нет, а была бы… Он завалил бы её камнями и ни за что бы не вернулся. — Полегчало, — звучит вопрос без вопроса, без эмоций, глаза в глаза, и Нил съёживается внутри, тёмными материями себя закрывая. Ядовитой виной обвивает органы, сосредоточившись на главном. Это всё для Нила. И этого всегда слишком много. — Да, — отвечать даже в мыслях не было, но Нил не успевает поймать вылетевшее слово, но успевает сомкнуть губы на почти сорвавшемся «спасибо». Потому что — это ошибка. Огромная ошибка. Эндрю не ресурс, который можно использовать, когда тебе вздумается. Эндрю блядская идеальность, совершенство, сотканное из тайных фантазий Нила. Точнее фантазии сотканы из совершенства Эндрю. Он даёт только то, что действительно хочет дать, и презренного «спасибо» даже на крупицу не хватит, чтобы его отблагодарить. Эта мысль успокаивает. Эндрю даёт только то, что действительно хочет дать. Это монолит, факт, титан. Это то, с чем спорить бессмысленно. Нил тонет в собственной голове, заглядывает слишком глубоко, пропуская момент, когда Эндрю оказывается в проходе. Он ждёт. Ждёт Нила. Окутывает, обволакивает, глушит сомнения и расправляет крылья. Это сентиментальность. Нил находит себя на осознании, что готов себе это простить, пока Эндрю ждёт его. Пока Эндрю здесь. — А ты? — неуместно, но необходимо. Нил знает ответ на этот вопрос. Знает его игнорирование до каждый беззвучной ноты. Но хотя бы попытаться стоит, ведь вдруг судьба ему улыбнётся и Эндрю ответит. — Позже. И мир схлопнется до атома. И Нил почувствует себя ещё немного счастливее.