И тогда он позволил себе представить

Он чувствовал только бесконечное, стремительное падение — вниз, в никуда, в абсолютную пустоту. Темнота сжимала его со всех сторон — густая, тяжелая, лишенная звука и света, — но он продолжал падать, падать, падать сквозь эту бездну, не в силах остановиться или хотя бы замедлить движение. Страх — холодный, парализующий — сковывал грудь ледяным обручем; он думал, что это навсегда, что это и есть его вечное наказание за все, что он сделал и чего не сделал, за все несказанные слова и несовершенные поступки. Потом — внезапно, нарушая монотонный ужас падения, — чьи-то пальцы переплелись с его. Крепко, уверенно, как якорь в бушующем море. Он еще ничего не видел — вокруг все так же была лишь непроглядная тьма, — но уже чувствовал — это прикосновение было мягким, теплым, как первое утро после долгой, суровой зимы, когда солнце только касается земли. Когда он наконец открыл глаза, перед ним стоял Нил. Настоящий. Не прозрачный, не мерцающий, не исчезающий при попытке прикоснуться. Не галлюцинация, порожденная больным сознанием. Он крепко держал Эндрю за руку — его пальцы были твердыми и реальными, — но смотрел в сторону, избегая встретиться взглядом, будто ему было стыдно или страшно. Его глаза — те самые, ледяные и пронзительные — блестели от непролитых слез, а порезы на щеках, те самые, что никогда не заживали, алели, будто снова кровоточили от невидимой соли. Эндрю молча проследил за его взглядом и увидел две могилы, рядом. Одна — поросшая короткой, упругой травой, уже успевшей прижиться, знакомая до боли. Вторая — свежая, земля на ней еще рыхлая, темная, пахнущая сыростью и глиной. Нил Абрам Джостен уже два года как мертв, а Эндрю Джозеф Миньярд теперь покоится рядом с ним — навсегда. Он сжал пальцы Нила — почувствовал, как тот вздрогнул от этого внезапного, настоящего прикосновения. Потом медленно, почти ритуально, поднял свободную руку, коснулся его лица — провел пальцами по шрамам, по линии скулы, — осторожно повернул к себе. — Зачем, Эндрю? — голос Нила дрогнул, сорвался на шепот, в котором смешались боль, упрек и бесконечная нежность. — Зачем ты это сделал? Он наконец смотрел на него — прямо, без страха. Эндрю мог слышать его голос — не через призму памяти, а по-настоящему, — кожа Нила под его пальцами была теплой, как живая, как солнечный свет в летний полдень. Нил был живой — в той мере, в какой они оба могли быть живыми теперь, в этом странном, пограничном мире. Эндрю на мгновение отвел взгляд, посмотрел на свою собственную руку — тонкий, алый шрам ровной линией повторял след того последнего, рокового разреза. Напоминание. И доказательство. — Я и не мечтал, что мы снова встретимся, — прошептал Эндрю. Нил замер — его дыхание прервалось, а потом медленно, будто боясь, что Эндрю исчезнет, рассыплется как дым, он прижал его ладонь к своей щеке — к той самой, где алели всегда свежие шрамы. Солнце здесь светило по-другому — не слепящее, не обжигающее, а мягкое, теплое, золотистое. Оно падало на их сплетенные пальцы, на две могилы — старую и новую, — на траву, которая уже начинала прорастать между ними, медленно стирая границу. И где-то далеко, в мире, который они навсегда покинули, Аарон — сидя за столом, заваленным бумагами, — случайно поднимет глаза от отчета, когда внезапный, порывистый ветер донесёт до него обрывки чужого, но до боли знакомого разговора — насмешливого и монотонного. Он застынет на месте, и на миг ему покажется, что он слышит за спиной два этих голоса — один с легкой хрипотцой, другой — ровный, без эмоций. Повернётся — и увидит лишь пустую аллею в парке, где осенние листья, подхваченные тем же ветром, на мгновение складываются в две переплетённые, почти осязаемые тени, прежде чем рассыпаться в ничто, унесенные очередным порывом. В следующий миг дочь позовет его из дома — ее голос, звонкий и живой, прорежет осенний воздух, — и он, моргнув, снова и навсегда став Аароном Миньярдом, позволит ветру унести этот мираж, как уносит он осенний лист с холодной скамьи. Где-то вдалеке хлопнет дверь, и отзвук чужих шагов медленно растворится в шелесте умирающей листвы, оставляя после себя только тишину и память — горькую, но необходимую, как шрам на сердце.