Раф с шоколадом и больше двух тысяч по прямой

Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. Петя сидит на диване, перед ним лежит разблокированный телефон, на экране которого открыт чат с Женей. Ожидание муторное, даже немного безнадежное — чего он вообще ждет? Тот факт, что Женя сообщение прочитал, еще ни о чем не говорит, может, он просто после этого закрыл телеграм и все. Может, он все сообщения читал, которые ему прилетали сейчас, Петино просто попало в общую кучу. На исходе получаса статус «был недавно» внезапно сменяется коротким «печатает…», и сердце делает кульбит. Петя сжимает зубы на уже и без того пострадавшем за сегодня большом пальце и просто ждет, пока собственный пульс фигачит где-то под двести и отдается одновременно и в горле, и в ушах, и желудке. Женя печатает долго, но в ответ приходит лишь короткое «спасибо :)», а на Петино сообщение прилетает реакция-сердечко. И тут он правда не знает, плакать или смеяться? Как реагировать? Он кидает ответную реакцию и блокирует телефон, снова устраиваясь на диване в позе Шерлока Холмса. Английский детектив, правда, в отличие от него умел думать и выстраивать какие-то заумные логические цепочки, которые приводили к раскрытию преступления. Все, что сейчас может Петя, это банальное «а что говорить? Ну, хуй». Нет, с одной стороны ответ уже был за радость, как минимум потому, что последние полтора года все попытки с ним связаться Женя просто-напросто игнорировал. И звонки, и мольбы в сообщениях, там только голубя оставалось послать, да и то, вряд ли бы затея увенчалась успехом. С другой стороны, Петю даже интересует, что там такое можно так долго писать, чтобы в итоге оно трансформировалось в простое «спасибо» со смайликом. Жаль, что этого он никогда не узнает. Вместо всех попыток — весьма жалких, стоит признать — в размышления он заходит в телеграм снова. И как раз вовремя, оживает канал Коли, где опубликован видеокружочек. — Друзья, всем привет! — вещает радостный Коля, поправляя растрепанную челку. — Вот и закончился первый серьезный старт сезона, понимаю, что можно было и лучше, но смотрите, кто это тут у меня сидит, — и в этот самый момент он чуть смещает телефон в сторону, чтобы камера захватила второго человека. Конечно, Женю. Если бы Петя мог думать, он бы не удивился, что они делят один номер на двоих. Но Петя не думает, Петя жадно смотрит на улыбающегося Женю, на яркую, такую солнечно-любимую улыбку, небольшие ямочки на щеках, на волосы, которые спадают на лоб. Смотрит и понимает — ему же пиздец. Ему прям вот вообще большой и лютый пиздец. Не то чтобы это прям новость-новость, но осознавать это снова как-то… Как-то. — Как дела, Жень? Как первый старт после возвращения? — продолжает тем временем Коля, и Женя пододвигается к нему ближе, садясь рядом, чтобы они вместе помещались в кружочке. — Да все замечательно, — голос ласкает бархатом, смеющимися нотками, и Пете приходится закусить губу, чтобы не заскулить в голос. — Золото вот взял, а дальше посмотрим. Они снова смеются. — Ну а вообще, как оно, возвращаться? — Возвращаться приятно, — тянет Женя и снова улыбается. — Особенно туда, где ждут. Я рад вернуться, правда. Всем, — и он показывает пальцами сердечко. — А мы тебя ждали, между прочим! — говорит Коля и обнимает Женю за плечо. Они снова смеются, и на этом кружочек завершается. Петя вздыхает, откладывает телефон, берет подушку и прижимает ее к лицу, крича почти в голос. Это все оказывается как-то слишком для него, весь этот день — одно большое слишком, все это — это одно большое слишком для его истерзанного сердца и такой же измотанной нервной системы. После минут пяти терапевтического крика в подушку, от которого вроде бы даже стало легче, Петя снова берет телефон и включает кружочек, потому что Женя. Его голос, его мимика, его жесты, то, чего так не хватало, когда он читал его послепрокатные интервью. Бездушный напечатанный текст никогда не передаст нужную интонацию, не покажет растянутые в улыбке любимые губы и лисий прищур глаз. Он скучает. Господи, прости, как же он по нему скучает. Петя просматривает видео трижды, прежде чем замечает маленькую такую детальку, которая добивает осколки его сердца в мелкую крошку. Он все это время смотрел только на Женино лицо, слушал его голос, а нужно было опустить взгляд чуть пониже, чтобы увидеть то, во что он одет. На нем черный свитшот. Казалось бы, такая мелочь, таких черных свитшотов у каждого да не по одной штуке, но Петя видит важную особенность — недалеко от ключицы на ткани изображен маленький лисенок. И он прекрасно знает, что рисунок сделан не краской, не перенесен какой-то картинкой, он вышит. Знает, потому что это его, Петин, свитшот. Тот самый, в который был одет Женя в день их расставания, тот самый, который Петя не стал забирать, потому что, ну, не просить же тогда было его уже бывшего молодого человека раздеваться. Да и было не жалко. И вот теперь, спустя два года после расставания Петя видит Женю в нем. Это бьет сильнее всего, что он сегодня услышал и увидел, это вынуждает его скрутиться в клубочек на диване, каким-то чудным образом подогнув к себе длиннющие ноги, и сжаться в нечто совсем маленькое и даже немного жалкое. Слез нет, есть какое-то жжение в груди, и можно было бы без шуток подумать на инфаркт, но Петя знает, что дело тут далеко не в физических диагнозах его физической оболочки. Где-то внутри в своей боли сгорает душа. Петя от этой мысли даже фыркает, никогда не был поэтом, никогда не мыслил красивыми метафорами, а тут пожалуйста. Душа у него, блять, сгорает. Внутри что-то противно-писклявое шепчет: ты же сам виноват, ты во всем виноват, ты это допустил, ты это сотворил, чувствуешь теперь, да, чувствуешь, как больно? Ему было так же больно, как и тебе. Ему было еще больнее. Когда ты ушел, когда ты оставил так легко, словно по щелчку пальцев, все то, что вы строили полтора года. Оставил любовь, оставил дом и сердце свое тоже оставил, пусть и не понял сразу, что орган этот жизненно важный теперь не в твоей груди бьется, а в чужих прохладных пальцах. Слишком поздно осознал, когда изменить уже было ничего нельзя. Нет, можно, чисто теоретически, но чисто практически это было невозможно. Петя знает, даже если бы начал предпринимать что-то после того проклятого финала Гран-при, успел бы изменить хоть что-то? Хоть как-то повлиять на решение Жени бежать? Телефон, небрежно отброшенный на кофейный столик вибрирует. На экране высвечиваются сообщения от Владика: «ты там живой?» и «хочешь поговорить?». Храни бог Владика, конечно, но говорить сейчас Петя не хочет. Да и не сможет, вряд ли бы он сейчас смог связать что-то членораздельнее страдальческого мычания, а этим все чувства не передать. Владик, конечно, мальчик эмпатичный и предприимчивый, но даже ему для поддержки нужно понять, в каком именно направлении действовать. Петя отписывается, что мол, пациент скорее жив, чем мертв, но это неточно, благодарит за предложение, но отказывается. Губы спеклись, и Петя проводит по ним языком, чувствуя противную шершавую корочку. В зеркало на себя смотреть страшно, он уверен, что на него в ответ посмотрит карикатурное изображение сумасшедших ученых, которые что-то взрывают, такие же растрепанные волосы и безумные глаза. Вместо этого он, даже не включая свет в ванной, встает под теплые струи душа и позволяет себе так стоять долго-долго, пока не затекают ноги без движения. Вода приятно обволакивает все тело, создавая будто бы тонкий, но прочный барьер между ним и внешним миром. Петя позволяет себе не думать, и истерзанный мозг выдает блаженную пустоту. К тому моменту, как он выбирается из ванной, на телефоне скапливается несколько уведомлений, в том числе и из телеграм-канала Ани Фроловой, которая на этом этапе заслуженно взяла свое золото. Не особо задумываясь, Петя открывает канал и выдыхает слишком громко для уже почти ночной тишины квартиры. Этого, конечно, следовало ожидать, но Петя забыл об этом. Поэтому он сейчас просто бездумно пялится на выложенную фотографию, где Аня позирует вместе с Женей — видимо, после награждения. Оба все еще в костюмах для произвольных программ, оба показывают на камеру золотые медали и улыбаются. «Сегодня за этого прекрасного человека я рада больше, чем за саму себя, — гласит подпись к фотографии. — Женька, дорогой, с возвращением! Это был долгий путь, счастлива, что ты прошел его, и теперь я снова делю с тобой один лед. Сияй, родной, и пусть твою дорогу больше ничто не омрачает. Счастлива до невозможности, люблю очень сильно.» Петя, не задумываясь ставит реакцию и выключает телефон. Хватит с него на сегодня интернета, пожалуй. Вспоминается давний мем, мол, и сам он виноват, что за него платит. Голова гудит от переизбытка эмоций за весь этот день, и сам день кажется каким-то бесконечным, словно его утро началось много-много часов назад, словно он успел тысячу жизней прожить за этот период. А стоило, блять, только прокат Жени посмотреть, вот тебе и реакция. Спасибо, пожалуйста. Он ложится в постель, все еще неприятно разворошенную с прошлой ночи, которую сил убирать и перестилать просто не было, но вместо блаженного сна, ставшего бы спасением, в голову лезут они. Воспоминания из их с Женей совместной жизни. Спасибо, блять, пожалуйста. А все этот проклятый свитшот виноват. Петя, честно говоря, даже не помнит, откуда он у него появился, но помнит, что Женя на него сразу глаз положил. Ну, почти сразу, после штуки про то, что лисенок, изображенный на ткани, чем-то напоминает Женю. А дальше все произошло вообще случайно, после одного из моментов их близости Женя, решивший, что ему просто так с Петей под боком не лежится, зачем-то засобирался на кухню и натянул первую попавшуюся вещь на обнаженное тело — тот самый свитшот. Картина Пете не просто понравилась, она была манящей и будоражащей, а Женя в его вещи на пару размеров больше смотрелся так, что выпускать его из постели было вообще каким-то преступлением против человечества в целом и одного конкретного Петра Олеговича Гуменника в частности. И тогда Пете никто не мешал это исправить, сразу, как Женя вернулся с кухни, Петя снова утащил его в постель и не снял шмотку даже тогда, когда они пошли на второй заход. Женя то ли что-то прознал после этого, то ли ему просто понравился эффект, то ли понравились вещи Пети, но суть оставалась одна — Петины толстовки, футболки и далее по списку планомерно становились Жениными. Спасибо, что трусы Пети все еще оставались Петиными вроде как. Хотя он, если честно, не удивился бы. И явно бы нагло соврал, если бы сказал, что ему не нравится. Ему очень нравилось. Женя в его вещах был олицетворением дома, уюта, комфорта. Чего-то родного, что не нужно высказывать вслух, чтобы ощущать. И теперь Петя не знает, как относиться к факту, что Женя оставил себе его вещь после расставания, а не выбросил или не сжег на ритуальном каком-нибудь костре вместе с его фотками. И не просто оставил, он еще в ней и ходит, что это вообще значит? На этой мысли, которая крутится у него в голове нон-стопом, он и засыпает. Вероника Анатольевна на следующее утро смотрит на него с таким скептицизмом, что становится на по себе. Хотя Пете, когда он до тренировки рассматривал свои мешки под глазами с глубокой такой синевой, уже и тогда было так себе. — Ну и? — спрашивает тренер, крепко держа его за локоть и не пуская на лед. — Что? — Петя пытается выбраться осторожно, но хватка Дайнеко крепкая, а взгляд пробирает до самых пяток. — Каков шанс на то, что ты снова решишь разбиться на льду? — строго конкретизирует она, и Петя чувствует себя маленьким нашкодившим мальчишкой. — Ты же явно не решил ту проблему, о которой я тебе говорила. — Да все нормально, Вероника Анатольевна, — бурчит он. — Ну, серьезно, все в порядке, приложу все усилия, чтоб не убиться. Честное слово! Дайнеко только закатывает глаза и отпускает Петину руку, позволяя ему все-таки выйти на лед. Ему банально интересно, что обо всем этом думает тренер, которая до этого в его личную жизнь категорически предпочитала не лезть. Видимо, теперь все стало так не очень, что она считает, что это может сказаться на результатах?.. Петя сжимает зубы. Надо как-то собраться. Не то что на льду разъебываться не хочется, сезон как-то тоже разъебывать нет желания. Тренировка проходит… Ну, относительно нормально. Как минимум, лед он почти собой не полирует, хотя под пристальным взглядом Вероники Анатольевны все еще как-то не совсем уютно. Ему кажется, что тренер способна забраться к нему в голову и понять, о чем он думает. — Но лучше не надо, это все еще пиздец, — тихо бормочет он сам себе. План с Колей, предложенный Владиком, плавно переносится на следующий день. После этапа у Угожаева был выходной, и в понедельник на льду его, естественно, никто не ждет. И следующие сутки до встречи с Колей Петя ходит и обдумывает, как лучше все это спросить. В голове все звучит абсолютно бредово, и к тому моменту, как он здоровается с Угожаевым на льду, никаких единых мыслей в голове так и не сформировано. Да и то время, в которое он ждет Колю, тоже мыслительному процессу не помогает. — Мы можем поговорить? — спрашивает он, когда Угожаев после тренировки появляется в раздевалке. — План на миллион, сейчас пройдемся, а потом я подвезу тебя до дома. Соглашайся, от бесплатного такси в этом городе еще никто не отказывался. Коля падает на скамейку напротив, смотрит прямо в глаза. — Ну, ты же все равно не отстанешь, правильно? — вздыхает он наконец. — Как будто у меня очень много вариантов. Но я… Не думаю, что смогу дать тебе ответы на все твои вопросы. Даже так — на большую часть из них я не отвечу. — А то ты уже знаешь, о чем я хочу поговорить. Коля смеется и поднимается, чтобы взять полотенце и сходить в душ. — Петя, не делай из меня идиота. Мы не друзья, не приятели, и единственную тему, о которой ты мог бы захотеть поговорить, зовут Женя. Все, дай собраться хотя бы. И в чем он, конечно, не прав. Они все еще не общаются, да и стремления ни у какой из сторон, честно говоря, нет. Петя не понимает, как Коля с Женей-то сошелся. Конечно, можно объяснить это все Лизой, но это же не панацея для всего. Приятельствование — да, но чтоб прям такая крепкая дружба сложилась, что Коля вот знал все, что происходило с Женей в этот период? Действительно поразительно. Он молча крутит ключи от машины на пальце, пока смотрит за неспешными Колиными сборами. Кто жизнь познал, тот не спешит, конечно, и Петя старается не выдать своего нетерпения. Хотя, самому торопиться особо некуда, в голове все еще шаром покати и все остальные поговорки и присказки. Ну вот что он у него спросит? Где был Женя? Так Женя на это сам ответил — в Швейцарии. Что он там делал? Ответ снова очевиден — тренировался. Как он себя чувствует? Да заебись он себя чувствует, вон золото взял сразу на первом турнире после возвращения. Надо было сформулировать вопросы как-то иначе, так, чтобы Коля не смог отмазываться какими-то базовыми ответами, как Женя в своем интервью. Вроде и рассказал все, но не все, и Петя это нутром чуял. Это были хорошие ответы для журналистов и фанатов, но… Но Пете было недостаточно. Они с Колей скидывают сумки к нему в машину и поворачивают налево от арены, сразу переходя небольшую дорогу. Справедливости ради, Петя этот район не очень любит, ему никогда тут не было уютно, особенно в осенне-зимний период, когда отсутствие каких-либо ярких красок делает его совсем уж серым. Они медленно бредут по улице, и Коля натягивает на нос свой теплый шарф. Конец октября выдался под стать своему времени, над городом нависают низкие свинцовые тучи, из которых то и дело что-то моросит. Петя целенаправленно ведет к их популярной в Петербурге кофейне, в конце концов, вытащил же на разговор и отблагодарить хочется за то, что согласился. Коля ведь в его манере мог и нахуй завуалированно послать, с него бы сталось. А мог и не завуалировано. — Выбирай, я угощаю, — говорит он, когда они скрываются в теплом и светлом помещении. — Щедро, — Коля даже чуть улыбается. — Мне латте с сиропом соленая карамель, пожалуйста. Ага, самый большой. — А мне раф с половиной порции шоколадного сиропа, пожалуйста, — говорит Петя бариста. Коля поворачивается к нему и смотрит с таким неприкрытым удивлением, что Петя разом понимает — ебать как тупо вышло. Ну вот что ему помешало взять стандартный свой американо с условными сливками, но нет же. Как привык последние месяцы пить раф с шоколадным сиропом, так и… — О как, — многозначительно выдает Коля, и Петя, блять, не сомневается, что через три секунды после того, как они разойдутся, он напоет Жене про эту историю. И Лизе. И всем, кому только можно. На несколько секунд даже берет злость, ну что, Женя один пьет этот проклятый раф с не менее проклятым шоколадным сиропом? Не один, но о том, что Семененко предпочитает только этот кофе, если изменяет чаям, знали буквально все. — Что? — будто бы равнодушно бросает Петя. — Да нет, — Коля хмыкает. — Ничего. Ладно, ладно, Петя тоже чувствует себя тупым влюбленным ебланом, никто больше Америку ему в этом аспекте не откроет. Он даже не то чтобы пытается это скрыть. Они забирают свой заказ и выходят из кофейни, и Петя сворачивает снова налево и идет мимо парка с аттракционами — эта дорога выведет их к набережной Невы. Красивого там, конечно, не офигеть как много, на другой стороне рабочие районы с какими-то фабриками, но он просто дает себе время собраться. И не то чтобы Коля от этой прикормки дуреет. — Мы решили молча полгорода прошагать что ли? — бубнит он, сильнее в шарф кутаясь. — Не лучшую ты погоду выбрал для прогулок у воды. Петя лишь хмыкает в ответ и салютует стаканчиком. Они доходят до пересечения с набережной, нагло и в неположенном месте перебегают дорогу, и Петя останавливается у кованного заборчика, пялясь на серую воду. Начинает смеркаться. — Слушай, я все понимаю, конечно, — Коля шмыгает носом. — Ты меня сюда явно не топить пришел, но давай как-нибудь рожай свой разговор, а? Холодно до жопы, и я домой хочу. — Поменьше бы в курточке легкой пижонил, и было бы тепло, — парирует Петя. Но Коля прав в любом случае, оттягивать этот разговор дальше уже просто неприличной. — Понимаешь, я не могу сформулировать вопросы так, чтоб у тебя не было возможности с них съехать. — О как. Ну, открою тебе секрет, съехать я смогу в любом случае, — тот головой качает. — Спрашивай уже. Петя молчит еще пару секунд, а потом решает начать с безобидного. — Как вы вообще сдружились? — О как, — в третий уже раз повторяет Коля. — Хуя ты начал. А как люди обычно начинают дружить? Туда-сюда, так уж вышло, сложилось исторически, заобщались. — Прекрати паясничать. Коля хмыкает и поворачивается, как Петя, к Неве и смотрит, как вода бьется о каменный берег. Из-за ветра волнение в реке еще больше обычного. — Слушай, Петя, — выдыхает он. — Я, конечно, понимаю, что тебе нужно все и сразу, вынь да положь, но не кажется ли тебе, что ты слегка так перегибаешь? Какая вот тебе разница, как мы общаться начали? Начали и все, быстрее, реально просто так случилось. Прожили вместе парочку достаточно хуевых моментов тогда в феврале, и как-то завертелось. — Каких мо… — Нет, иди нахуй, тут не скажу, — тут же отрицательно мотает головой Коля. — Ебать тебя не должно, ясно? Было и было, главное, что прошло. Петя кивает и понимает, Коля не собирается ни с чего тактично съезжать, не в его все-таки стиле, Коля будет ему напрямую ебашить, что отвечать не станет. Что ж, в целом, это весьма справедливо, спасибо, что вообще согласился на этот разговор. Правда, с каждой минутой его уверенность в том, что Коля скажет хоть что дельное, таяли. — Почему Швейцария? — меняет он тему. — Эм, ну, — Коля нос чешет. — Стефан был безопасным вариантом, Мишин с ним хорошо знаком, а вообще, насколько я знаю, это Лизина идея. Стефан классный тренер, они быстро сработались. Ну, настолько быстро, насколько это было вообще тогда возможно в Женькином варианте. И медицинская помощь там на уровне, да и… — Медицинская помощь? — резко спрашивает Петя, оборачиваясь к Коле всем телом. — Зачем ему медицинская помощь? Съехать с этого вопроса можно было бы тоже легко, сказать, мол, а какому фигуристу эта медицинская помощь не нужна? Да и вообще, полезная штука, спорт — вещь травмоопасная. Но Коля резко закрывает рот, так, что слышно, как клацают друг о друга зубы, и качает головой. Он молчит пару минут, крутит в руках стаканчик из-под кофе и явно пытается собраться хоть с какими-нибудь мыслями. Петя не торопит, понимая, одно лишнее слово, и его снова пошлют нахуй. Говорить про медицинскую помощь явно не входило в список того, что он вообще собирался сказать. — Зря ты все это затеял, Петь, — выдыхает он наконец. — Я тебе полных ответов дать не смогу, а то, что скажу, тебя может запутать еще больше. Но мне тебя жалко, я, блять, до сих пор твои глаза помню на нацчемпе тогда, это же пиздец был какой-то. Я думал, тебя прямо там какой-то приступ хватит. Ах, ну да. Коля тогда явно успел заметить открытый диалог до того, как Петя заблокировал телефон. Он ненавидит, когда его жалеют, но если это поможет ему хоть что-то выяснить, то сколько угодно. — Помощь ему действительно нужна была, — тихо говорит Коля. — Тогда. Ему в январе поставили штуку одну… Неа, дальше я тебе ничего не скажу. Я тебе и это не должен был говорить, ясно? Так что учти, если вдруг когда-нибудь Женька сам захочет тебе что-то рассказать, ты сделаешь вид, что удивлен. Если вообще захочет. Ну, ты понял. — Да, спасибо, я и так пребываю в ахуе, — бормочет Петя, лихорадочно соображая. Январь? Что там было у него, шоу какие-то новогодние, чемпионат России по прыжкам и в начале февраля первенство Питера, Женя там даже не выступал, катался с показательным — ну как, с показательным, Клоуна накатывал на ФГП. Он пытается вспомнить хоть что-то странное, хоть что-то, что может натолкнуть на решение того, о чем сказал сейчас Коля, но не может. — Травма? У него была травма? Что-то хроническое со здоровьем? Он же… Выглядел абсолютно нормально. Коля поворачивается и смотрит на него долго-долго, и Пете становится неуютно под этим внезапно очень серьезным взглядом. Ему кажется, что он такой взгляд у Коли не видел примерно никогда раньше. — Да, — медленно соглашается он и отворачивается обратно к воде. — Он выглядел абсолютно нормально. Они молчат. Минуту, две, три, десять. И теперь уже Пете становится так себе и хочется сказать, чтобы Коля рожал уже хоть что-нибудь дальше, но тот явно не намеревается развивать высказанную мысль, крепко о чем-то задумавшись. Ветер крепчает, плотный вечер окутывает достаточно быстро. — Я искренне восхищаюсь тем, какой он сильный, — внезапно все-таки говорит Коля. — Мне порой кажется, что сильнее всех нас. Я бы так точно не смог. Он снова замолкает, а Петя не решается спрашивать что-то еще, потому что в голосе Коли скользит какая-то такая странная больная горечь, казалось бы, про восхищение ведь говорит, но от этого самого восхищения в интонациях нет ничего. И Петино сердце от этого сжимается в неясной тревоге — выходит, Женя на протяжении какого-то долгого времени с чем-то боролся, с чем-то, что можно диагностировать, и никто об этом не знал? Нет, точнее, как, близкие-то явно знали, а вот окружающие… В голове творится сумбур, потому что Петя гоняет воспоминания раз за разом по кругу и не может понять — что это могло быть? Если какая-то травма, то… Окей, Женя никогда не был из тех, кто болтает о своем здоровье направо и налево, но трудно что-то утаить, когда вы вращаетесь в такой тесной тусовке. Кто-то бы что-то… — Отвези меня домой, а? — просит Коля. — Извини, больше я тебе правда ничего не скажу. — Спасибо, что согласился вообще, — искренне благодарит Петя. Тот лишь склоняет голову в легком кивке. До машины они идут молча и также молча едут по адресу, вбитому Колей. Впрочем, можно было и не спрашивать, Петя прекрасно знает направление: не раз и даже не два фигурнокатательные тусовки собирались в доме Лизы, где сейчас и живет Угожаев. Тихонькая мелодия от радио разбавляет тишину, которую и гнетущей назвать сложно. Они просто погружены оба в свои мысли, Коля перебирает пальцами резинку на руке, которую носит зачем-то. Петя подозревает, что она принадлежит Лизе, потому что самого Колю они никогда с забранными волосами и не видел. — Последний вопрос, — все же говорит он, когда они подъезжают к парадной. — Ему сейчас… Лучше? Коля хмыкает, на пару секунд закусывая губу, будто решает, что говорить можно, а что нельзя. — Ему сейчас определенно лучше, чем было, — наконец выдает он. — И я надеюсь, что так и продолжится. Петя может только кивнуть. Он провожает Колю взглядом до подъезда и только после этого выезжает с околодомовой парковки. Разговор, конечно же, не внес никакой ясности, только спутал все еще больше и заставил переживать еще сильнее. Что там в том сезоне проклятом было, что так усердно от всех прятал Женя? Он знает только что-то поверхностное, что, к примеру, подготовку к первому этапу сбила лихорадка, потому что Женя сам говорил об этом в интервью. Знает, что и перед ФГП что-то явно произошло, потому что тот упростил контент и убрал флип из произвольной программы. Да и каскад акселя с двойным прыжком, это когда такое вообще было в последний раз? И обещал ведь что-то рассказать после произвольной, но был так расстроен, что в итоге не вышел даже к журналистам. Но Петя помнит и другое — как после короткой Женя дурачился с Алиной, как улыбался и даже его самого красавчиком назвал! Ну вот и что тут думать, а? — Может, проблемы со спиной? — предполагает Владик, когда Петя рассказывает ему о разговоре с Коле и о какой-то «поставленной штуке». — У него же травма какая-то там застарелая, вроде, нет? Было, согласны, узнали. Боли в спине мучали Женю в олимпийский сезон, он в каком-то интервью говорил, что пытался принимать обезболивающие в Пекине, но они не помогали. Потом, вероятно, эта проблема была каким-то образом решена, потому что и когда все только закручивалось, и когда они уже начали встречаться, это никак не всплывало. Только иногда Женька жаловался, что у него поясница может ныть на погоду, но в такие моменты обычно спасало то, что он устраивался рядом с Петей, и он методично поглаживал область дискомфорта. На следующий день Женя уже достаточно бодро снова крутил четверные. Могла ли обостриться старая травма? Вполне. — Ну или что-то простудное, — продолжает Владик. — Ты ж не знаешь степень серьезности его заболевания осенью, может, там какие осложнения пошли. Слушай, опять же, тут примерно миллион вариантов, что там ему могли поставить. В конце концов, это профспорт, тут вылететь может то, о чем ты даже не подозреваешь, что оно у тебя есть. — Я понимаю, — кивает сам себе Петя. — Но это все равно так странно. Может, что-то произошло в период между прыжковым и чемпионатом Питера? В конце концов, не зря же он короткую сменил, может, в ней комфортнее катать было. — Ну, я могу, конечно, у Глеба поспрашивать, все же, в одном штабе, и… — Нет! — резко обрывает Петя. — Эта информация останется между нами, я не хочу подставлять Колю. Он и так сказал больше, чем планировал, судя по всему. Не нужно. Может, само потом как-нибудь всплывет. А если нет… Ну, все мы имеем право на свои тайны. Если Женя хочет сохранить эту историю в секрете, это все еще его право. — Я балдею от наших разговоров, ты такой умный дядька, — пародируя интонацию из мема, тянет Владик. — Но в любом случае, чтобы там ни было, этого же уже нет, верно? Он же сказал, что Жене лучше. — То, что ему лучше, еще не говорит о том, что этого теперь там точно нет. Может, купировали или что-то в таком духе, симптоматику уменьшили. — Но он выходит и разъебывает, — Владик снова начинает что-то жевать. Петя искренне завидует его метаболизму, друг может сожрать хоть слона, и ничего в его конфигурации не изменится. — Разве могут люди, которым хуево, выходить и так ебашить? Да и настроение у него, судя по всему, неплохое. — Слушай, у него и на ФГП было настроение неплохое. По началу. А тогда уже какая-то штука стояла. — Ну, нам просто остается верить, что он там со всем справился, с чем должен был. Ну, тем более, и Аня, и Коля об этом упомянули, что он прошел какой-то долгий путь прежде, чем вернуться. Прошел же, верно? Значит, заебись все сейчас. И париться не нужно. Петя в скором времени с другом прощается, кладет трубку и в моменте искренне жалеет, что после защиты диплома не пошел учиться дальше. Занятия четыре года помогали перестроить вектор внимания, отпустить насущные проблемы и хоть немного перестать терзать мозг. Задачки условные мозг тоже терзали нехило, но зато какое чувство удовлетворения было, когда они получались! Петя грешным делом даже думает посмотреть какие-нибудь курсы. Шанс поступить в этом году в магистратуру все равно уже проебан. Мысли об учебе приводят к воспоминаниям об Олимпиаде, на которой он тоже умудрялся готовиться к защите диплома, а мысли об Олимпиаде к другому интересному воспоминанию. Он ведь тогда — после Жениного сообщения — из раздевалки вылетел и наткнулся на Дениса Васильева, который — та-дам! — тренируется у Стефана. Что он там ему сказал? Да, да, они знакомы. Можно было бы, конечно, приплести к этому тот факт, что они дважды делили турниры — и чемпионат Европы, и Олимпийские игры, но… Вряд ли же они тогда, еще в далеком 2022 году, как-то заобщались, верно? Соответственно, Денис был еще одним человеком, который прекрасно знал, где Женя. Интересно, рассказал ли он тогда об этом их столкновении? Рассказал, что Петя его искал? Денис ведь мог и не знать, кем они друг другу приходятся… Впрочем, давать это воспоминание все равно ничего не давало. Просто теперь, спустя уже столько времени, было достаточно смешно осознавать этот момент, зная то, что он знает. Петя закрывает глаза и слушает тихий осенний дождь, который стучит по подоконнику.